О кончине в Париже Преосвященного Кассиана я узнал в Германии от Фёдора Августовича Степуна. Когда ясним говорил там по телефону и сказал, что не смогу быть в Мюнхене, Фёдор Августович захотел приехать в Штутгарт, где я был, и мы провелисним целый день.

ВстретившисьсФёдором Августовичем, мы стали вспоминать отошедших: о. В. Зеньковского, Н. О. Лосского. Фёдор Августович сказал: «вот и сейчас умер в Париже». он остановился в маленьком замешательстве. «Как же его имя?.. Что–то я стал забывать имена, — этого со мной раньше не случалось, — умер. этот известный богослов.» «Зандер»? — подсказал я. (Л. А. Зандер, я знал, умер недавно). «Нет, уже после него». Я начал тогда называть имена и назвал имя епископа Кассиана. Фёдор Августович сказал: «Да, он только что умер. как же я забываю теперь.» И я после заметил, что Фёдор Августович, действительно, «стал забывать», и это ему было стеснительно.

За два–три года, что мы не виделись, он похудел (старчески), осунулся, ему шёл 81–й год, но был все такой же душевнополновесный, живой, милый. Духовно он только стал более тихим, сосредоточенным, может быть, более внимательным к слову собеседника, прошла некоторая его увлекаемость даром своего слова (то же было у Карташева: сильный дар речи закрывал уши, глаза). Теперь у Фёдора Августовича фраза была не такая искрящаяся, но главное стало яснее в нем. Мы говорили о многом, и мысли шли около вечного и его касались.

Говоря мистически, можно сказать, что духовность в Фёдоре Августовиче заметно стала превышать его душевность; и «внутренний сердца человек», о котором говорит апостол Пётр, начал превозмогать в нем человека «культурно–богатого».

Для меня это было радостно. Я не пишу некролога. Те, что будут сейчас и потом писать о Фёдоре Августовиче, расскажут о многом в нем и историю всей его жизни; он нёс, и в старости своей, твёрдо и величаво творческий блеск российского Серебряного века. И выйдя из сего века, как Самсон, он ворочал его колонны и нёс их чрез толщу германской современной интеллектуальной жизни, являя в Германии последние звуки этого века. Его эпоха — богатая и, может быть, слишком расточительная. Общественник, социолог, философ, неутомимый лектор высокого стиля, он был более социально–лирическим, чем политическим выражением «русского европейца», нёсшего в себе и Россию и Европу, чтобы говорить России и Европе о «Новом Граде», о том обществе и устройстве социальном, в котором живёт правда и где курочка могла бы вариться в горшке всякого человека, и, сквозь всю культуру мира и всяческое человеческое общение, проступало, просвечивало настоящее добро, несущее Божий Свет и Вечность… Он был от плеяды тех русских верующих мыслителей первой половины этого века, которых зарядила на всю жизнь светлой верой в Бога и действием этой веры мысль Владимира Соловьёва.

Он не знал, что за именем епископа Кассиана, в потоке Зарубежного русского звездопада, падала уже на другой берег бытия его душа. Но он осознавал краткость оставшихся дней и о многом мы говорилисним в этот февральский день в Штутгарте, совсем незадолго до 23–го февраля, его последнего земного дня.

Из дел общественных, я почувствовал его тёплую заботу о русских детях. В Мюнхене создалось хорошее церковное дело — помощи детям, его заботами, в сотрудничестве с весьма ценимым им о. Анатолием Дрейвингом.

Главной же темой нашего последнего разговора была реальность жизни личной за пределами земного существования… Этот вопрос стоял для него «во главе угла»; и не был он уже таким, около которого возможны какие–либо удачные словесные находки, или острые формулировки. В Фёдоре Августовиче открывалось другое измерение. В этом, конечно, главная цель земного существования, не только философа, но и социолога: найти своё главное и — сделать его своей жизнью

Кладу вечнозелёный венок веры и любви на этот близкий человеческий образ. На его горячий след жизни.

Архиепископ Иоанн Сан–Францисский