Степуна не раз сравнивали с Герценом. Действительно много общего: невероятное количество друзей, непримиримость в борьбе с большевизмом и нацизмом, неизменная верность себе. Но как разнятся эти дружбы: скажем, дружба Степуна и Чижевского и дружба Герцена с Огарёвым с момента, как она зародилась на Воробьёвых горах, проходила при несомненном первенстве, даже подавляющем первенстве Герцена. Начну с того, что деньги Огарёва были украдены русскими радикалами, а Герцен сумел сохранить своё состояние и даже отбиться с помощью Ротшильда от попыток Николая прибрать его состояние к рукам. Огарёв жил в его особняке в качестве друга–приживала. Не случайно Герцен не постеснялся увести молодую жену Огарёва (Наталью Тучкову–Огарёву) едва ли не из постели друга. Огарёв на это отвечал бешеным радикализмом, стараясь хоть в этом превзойти своего друга–покровителя.

Отношения пореволюционной эмиграции были другие. Либо вражда, либо взаимоподдержка, иначе выжить было невозможно. Они были приговорены к дружбе. Пока Карл Шмитт говорил о политике как системе дружбы–вражды, русская эмиграция инстинктивно почувствовала, что опереться ей не на кого, поэтому принцип наиболее благородных людей был в эмигрантской политической жизни — дружба. Фантастический пример, когда Владимир Дмитриевич Набоков закрыл собой Милюкова от пули убийцы. Поневоле вспомнишь о римских добродетелях. Степун во много признавал правоту немецкого юриста–философа999: «Но Шмитт прав не только в своём анализе реальной политической жизни, прав он и в своём утверждении, что заповеди Нагорной проповеди имеют в виду не общественно–политическую, а частную жизнь людей. Доказывается это не только филологическим анализом текстов и приведённым Шмиттом примером борьбы христианства с исламом, но и тем, что большинство учителей христианства и христианских мыслителей защищали и защищают патриотические войны и власть государства с её жестокостями и насилиями. Толстовская проповедь непротивления злу потерпела на наших глазах величайшее поражение. Причём не внешнее, а внутреннее: несостоятельность толстовства проявилась не в том, что при объявлении войны многие толстовцы подчинились государственной власти (это дело житейское), а в том, что проявившим геройское упорство удалось всего только самим отойти от греха, но не удалось не только изъять войны из мира, но хотя бы сократить её ужасы и размеры. Трагедия толстовства и всякого христианского пацифизма есть убедительнейшее доказательство того, что безотносительное к состоянию мира исполнение заповедей Христовых далеко не всегда ведёт к его христианизации. Любовь к своему врагу и готовность лучше самому умереть, чем поднять на него руку, навсегда останется верховной нормой личной нравственности. Но осуществление этой нормы очевидно теряет свою правду при условии, что разящая рука врага оказывается занесённой не над тобою, а над головою твоего ближнего. При такой постановке вопроса речь идёт уже не о том, умереть ли самому или убить другого, а о том, убить ли низменного врага или, спасая свою душу (спасаешь ли её этим?), допустить убийство ни в чем не повинного существа. Вопрос этот ни в коей мере и степени не отвлечён и не казуистичен. Всем нам, активным участникам войны и революции, приходилось его не только теоретически ставить, но и практически решать. Когда взбешённые дезертиры обнажали окопы, вешали на телеграфных столбах начальников станций и, грозя машинистам расстрелами, самовольно подавались в тыл, громя по пути деревни, насильничая и грабя, тогда и для ответственной христианской власти не оставалось ничего кроме пулемётов и смертных казней. Боязнь поднять меч, дабы от него не погибнуть, была бы при указанных условиях не чем иным, как казнью многих тысяч ни в чем не повинных людей. Большевики, начавшие с отмены смертной казни, не только как лжецы, но и как утописты, кончили невиданными ещё в мире казнями»1000. Однако принимая реализм формулы Шмитта, Степун выдвигает против неё формулу христианской политики, идущую в России ещё от Вл. Соловьёва, но модифицированную под влиянием времени: «Правильное положение Карла Шмитта, что сфера политики не только лежит во зле, как вся человеческая жизнь, но злом, т. е. враждою и войною, только и держится, не только не погашает поэтому идеи христианской политики, но, наоборот, делает её самоочевидной, ибо где же и селиться христианству, как не на территории зла, ибо что же ему и делать, как не превращать зло, не в добро — это Божье дело, — но в грех»1001. Среди ожидавшейся большевиками вражды между русскими эмигрантами (которая тоже была, разумеется) торжествовала тем не менее дружба, несмотря на разность именно политических взглядов, которые, по мысли Шмитта, не оставляли выбора: либо вражда (на уничтожение), либо дружба, среди литературно–философской элиты вражды на уничтожение не замечалось. Если не считать евразийские эксы, спровоцированные агентами ЧК.

Как писал Цицерон, любимый русскими авторами, начиная с Чаадаева: «Дружба же заключает в себе множество благ. <…> Говорю не о ходячем понятии дружбы, вернее, не о повседневных отношениях дружбы, хотя и они приятны и полезны, но об истинной и совершенной дружбе, какой была дружба между теми людьми, которых называют в числе немногих. Ибо счастливые обстоятельства дружба украшает, а несчастные облегчает, разделяя их и принимая в них участие» (Цицерон. О дружбе. VI, 22)1002Дружба эмигрантов облегчала им несчастные обстоятельства их жизни. В этой публикации можно увидеть, с какой прямотой и резкостью выступил Степун в защиту Чижевского, когда над тем грянули весьма неприятные громы, когда он был отстранён от преподавания по клевете, тем самым был лишён средств к существованию. Выступил, не убоявшись чиновников весьма большого калибра.

Чижевский был младше Степуна. Познакомились они во Фрейбурге. Как вспоминал Степун в юбилейной речи в честь Чижевского: «Если не ошибаюсь (ведь хронология всегда была моей слабейшей стороной), с Дмитрием Ивановичем Чижевским я познакомился в 1923 году во Фрейбурге в Брейсгау. Уже с первых встреч мне стало ясно, что на своём жизненном пути я повстречался с человеком, в мозгу которого мир отражался совершенно иначе, чем в головах других людей, и совершенно иначе мир отражался не только в его мозгу, но и в его сердце, в его манере говорить и держать себя. Все в нем имело свой собственный стиль, все было высечено словно по специальному заказу»1003. Степун, говоря о многосторонности Чижевского, заметил, что в этом они похожи. Чижевский как бы подхватывает эту тему, говоря о своём друге: «Прежде всего надо отметить многосторонность деятельности Степуна, — мы знаем его философские, публицистические, социологические, богословские и поэтические произведения. И мы можем все его произведения считать также поэтическими, если будем помнить о его несравненном даре слова»1004.

Интересно при этом, где проходило первое время их знакомства. Личный ассистент Гуссерля Людвиг Ландгребе (1902—1991) вспоминает: «В летний семестр 1924 года Гуссерль взял за основу своего семинара «Проблемы философии истории» Зиммеля — и сегодня ещё во многих отношениях достойную прочтения книгу! В этом семинаре принимали участие также русский философ культуры, эмигрант Фёдор Степун и славист Дмитрий Чижевский. Это был впечатляющий круг, дискуссии которого проходили на головокружительной для новичка высоте»1005.

Этот тандем закрепился в сознании их выдающихся немецких коллег. Гадамер вспоминал: «Когда в 1923 году я приехал в Гейдельберг, случилось так, что у меня на всю жизнь завязалась дружба прежде всего с двумя русскими молодыми учёными: Ф. Стёпуном и Д. Чижевским»1006.

Очень важно понимать историко–культурный контраст между жизнью в эмиграции (где бывало всякое) и жизнью в метрополии (где все решалось однозначно). Существенно, что в оставленной эмигрантами России в условиях сталинской диктатуры понятие дружбы абсолютно обесценилось, вчерашние друзья по партии, да и личные, оказывались политическим врагами, которых, по логике Карла Шмитта, надо было уничтожать, где личное подчинялось политическому. А там, где торжествует политика, дружба посторанивается. «Смысл сталинских репрессий сводился к тому, чтобы сделать общество полностью податливым властным решениям, чтобы политическое действие проходило сквозь социальную материю так же легко, как нож сквозь масло. Для этого нужно было лишить людей крепких «горизонтальных» связей, подорвать прочность человеческих привязанностей, чтобы любой (даже самый близкий друг, отец, муж), если власть вдруг сочтёт его врагом, не избег наказания и не смог найти защитников среди своих близких»1007.

Октябрьская революция, как ни странно, разделила интеллектуальную Россию на две части — эмигрантскую и неэмигрантскую. Это всем понятно. В эмигрантской части было тоже две линии — внешние и внутренние эмигранты. Скажем, такие поэты и писатели как Ахматова, Мандельштам, Евг. Замятин, Мих. Булгаков были эмигрантами внутренними. При этом часто внутренние эмигранты, не выдержав напряжения, покидали (пока это было возможно) Родину (кажется, последним в 1929 г. уехал Замятин). Потом они попадали в ГУЛАГ, откуда выходили уже редко. Хотя два фантастических явления — Шаламов и Солженицын — как–то объединили судьбой и творчеством обе России. Ахматова все же была из прошлого. Но характерны строки о неизбежности вражды из уст внутренней эмигрантки. Гулаговская поэтесса Анна Александровна Баркова (16 июля 1901 — 29 апреля 1976). Стихотворение «Эмигранты» (1974)

Эмигранты внутренние, внешние,

Все мы эмигранты навсегда.

Чем бы мы порой себя ни тешили,

Гаснет дружба и растёт вражда.

Эмигранты внутренние, внешние,

Не зовут нас и не ждут нигде Лишь в одном отечестве нездешнем,

На незародившейся звезде.

Нечто другое мы все же наблюдаем во внешней эмиграции первого потока. Подчёркиваю — первого! Далее нравы советской родины были перенесены и в Русское зарубежье. А вот в первые годы отношения трогательны порой до умиления. В 1923 г. трое русских эмигрантов, Александр Креслинг, Фёдор Степун и Дмитрий Чижевский, слушавших во Фрейбурге Гуссерля, «поселились вместе в одном доме на Блазиусштрассе, 4, в Церингене. Роза Баумгартнер — жена врача и мать троих детей, рано овдовев, решила сдавать квартиры студентам»1008. И далее мемуаристка продолжает: «Русские гости жили весьма скромно, как почти и все тогда, во времена инфляции. Часто они подолгу не могли заплатить даже за квартиру. Фёдор Степун за отсутствием наличных денег расплатился однажды с госпожой Баумгартнер небольшой золотой брошью. Когда же появлялись деньги, они покупали книги. <…> По вечерам сидели за большим столом у Баумгартнеров, ночью ещё раз пили чай. Ради экономии угля и дров основную часть времени проводили в столовой. По–русски почти не говорили, в присутствии же других по–русски не говорили никогда. А дискуссии о Гегеле и других философах, которые возникали за ужином и к которым присоединялись зашедшие в гости однокашники, всегда велись на немецком языке»1009.

Русских мыслителей, в данном случае говорю о Степуне и Чижевском, в принципе все любили, несмотря на возникавшие порой трудности. Очень пленяла немцев их славянская открытость (не забудем, что по крови Степун был немцем). Но эта открытость складывалась как раз в их дружеском общении. По словам мемуаристки: «Все то, что потом постоянно вызывало восхищение и прославлялось немецкими коллегами в университетских речах и юбилейных сборниках в честь Александра Креслинга, Фёдора Степуна или Дмитрия Чижевского — их дар свободной импровизированной речи, их шарм и их многостороннее, непременно дружески–общительное мышление, — все это наложило свой отпечаток уже на их совместную фрейбургскую жизнь»1010.

Но к русской культуре, к России, несмотря на значительность каждого из них, они относились по–разному. Чижевский мог гневаться, сердиться, но страстные чувства, подобные Степуну, были ему не свойственны. Он был аналитик. Они, как рассудительный Онегин и романтик Ленский, были лёд и пламень.

Степун болел о России как о бросившей его женщине, выгнавшей его вон, его, так её любившего. Все его «Мысли о России» — попытка понять, почему так случилось. Он ли был виноват или в любимой была какая–то червоточинка. «Почему она его, так её любившего, выгнала?» — вот тема всех его пореволюционных текстов. Чижевский много рациональнее, он чистый учёный, хотя жизнь била его не меньше, чем Степуна, гоняла по свету, грозила смертью. Но Россия, Украина, славянство, Германия — все это предметы его исследования. Кажется, единственный человек, который вызывал в нем тёплые чувства, был Степун. Почти во всех его письмах другим адресатам, интонация нежности возникает при упоминании имени Степуна. Степун — философ любви. О любви его философский роман «Николай Переслегин», о любви «Письма прапорщика–артиллериста». Причём интересно, что тема любви у него сплетается как с религиозной темой, так и с темой России. Если Бунин твёрдо заявил, что ради любви к России он не изменит себе, это было его кредо, более того, современную ему Россию он Россией не считал, то Степун многое прощал, и интерес его к советской России был силён. Но ещё больше у него любви к дореволюционной России, в которую был влюблён, как можно быть влюблённым в женщину. И все его тексты — это попытка понять, почему любимая его отвергла. А интерес к Советской России — интерес посмотреть, чем она стала.

Если говорить о теоретической подоплёке их разности и близости, не забудем, что Степун был ещё писателем, мемуаристом, автором блестящей книги, воскресившей и закрепившей в сознании читателей дореволюционную Россию. Сам он размышлял не раз об этой проблеме, замечая, что какая должна быть произведена ворожба над пережитым, чтобы оно превратилось в художественное произведение? Поставить этот вопрос, значит поставить вопрос о профессионально–художественной сущности творческого акта. Ответ на него уже давно дан. Ворожба, превращающая переживания в художественные произведения, заключается в его закреплении в каком–либо материале, в камне, в бронзе, в красках, в звуках, самый же акт этого закрепления в оформлении материала. За этим, многими философами искусства всесторонне разработанным ответом, подымается более глубокий вопрос: не предполагает ли успешное оформление художником своего материала некоторой предоформленности его переживаний, не начинается ли искусство творчества в самой жизни, в её немой глубине, не является ли, говоря языком Фридриха Шлегеля, подлинным художником лишь тот, кто являет собою как бы художественное произведение самой жизни. И добавлял, что такой взгляд на связь жизни с творчеством защищали многие крупные мыслители, причём сфера эротической любви, начиная с Платона, чаще других сфер выдвигалась на первый план высокого жизнетворческого искусства. У Владимира Соловьёва философия любви является частью, вернее, даже фундаментом эстетики. Сущность любви заключается, по Соловьёву, в преображении земного образа любимого существа, в интуитивном прозрении в нем исконного божьего лика, бессмертного по своей природе и потому порождающего и в нас веру в наше бессмертие1011. Преображение России, воссоздание образа любимого существа — проблема всех работ Степуна. И хотя Соловьёв замечал, что сильная и трагическая любовь бесплодна, ведёт к самоубийству1012, думаю, это была аберрация великого философа, перенос житейской сферы в сферу творчества. В жизни мы знаем много самоубийств людей, изгнанных из России, страдавших от неразделённой любви к Родине. Но в творчестве трагическая любовь как раз продуктивна, создавая «из тяжести недоброй» высокое (О. Мандельштам).

Эту позицию Степуна Чижевский угадал ещё в рецензии на раннюю его книгу «Из писем прапорщика–артиллериста». Он писал: «Романтической философии Степуна представлялся случай созерцать жизнь в двух различных аспектах, сохраняя единство самосознания»1013. И далее: «Я не хочу упрекать Ф. А. Степуна в том, что он будто бы сделал трагедию мировой истории фоном для собственной судьбы или судьбы собственного мировоззрения. <…> «Письма прапорщика» — своеобразное введение в философию культуры»1014. Романтизм Степуна оказался не менее продуктивен, чем аналитика Чижевского. Более того, они как бы подпитывали друг друга своей интеллектуальной энергией, такой разной, но в обоих случаях такой подлинной. У Степуна есть статья о Бунине, где он пишет, что главное и отличающее его от всех других — даже очень хороших — писателей было чувство подлинности. То же самое относится и к мыслителям. Чувство подлинности — странное чувство, оно даётся абсолютной верностью себе. Такой верностью обладали Степун и Чижевский. Это чувство подлинности, которое они ощущали друг в друге, и соединило этих двух таких разных мыслителей.

Очень хочется, чтобы это чувство дружбы в условиях к ней не располагавших, чувство подлинности и взаимопомощи читатель увидел в публикуемых письмах. А ведь, по словам Цицерона, дружба может соединять лишь достойных людей («О дружбе»).

Письма Ф. А Степуна к Д. И. Чижевскому1015110167 августа 1946

Роттах

Дорогой Дмитрий Иванович,

Наша корреспонденция все как–то не налаживается. Не удалось, к сожалению, и наше свидание. В своё время я телеграфировал Вам в Аугсбург и выехал из Мюнхена в надежде по–настоящему побеседовать с Вами, но телеграмма вернулась с надписью, что адресат в Аугсбурге не проживает. Телеграмма была послана по указанному Вами адресу. Почему так случилось, мне до сих пор непонятно.

Очень грустно, что Ваша марбургская профессура все как–то не налаживается1017. Не знаю всех деталей, но все же думаю, что Вам надо там укрепляться, так как лекционный заработок Вас не удовлетворит, Вы как–никак прежде всего учёный, а учёностью широкой аудитории не захватишь1018.

Вашу просьбу позаботиться о лекциях я с удовольствием, конечно, исполню. У меня невероятное количество предложений и мне никак невозможно читать всюду, где предлагают. В частности, в Мюнхене просят прочесть о Влад. Соловьёве. У меня сейчас нет ни его произведений, ни необходимых книг о нем. Да и не могу я в данную минуту готовить новые лекции. Если не сегодня, то через неделю я напишу устроителям и предложу, чтоб они обратились к Вам. О гонорарах сейчас как–то принято не говорить, быть может, в виду боязни чрезмерных налогов. Если это Вас не устраивает, то Вы можете запросить о том, как будут платить. Мне до сих пор все организации, словно сговорившись, платили по двести марок за лекцию. Иногда и дорогу, но не всегда. В Мюнхенском Народном Университете только что организовалось особое отделение по вопросам России и Славянства. На днях я увижу заведующего этим отделом и предложу ему, чтобы он выписал Вас. К сожалению, Народный Университет в Мюнхене платит, как я слышал, всего только по тридцати марок за час. Читать в нем имеет смысл лишь тогда, если устроятся и другие лекции в Мюнхене, и если будет предложен небольшой курс.

Есть ещё предложение прочесть в «Католическом Культурном Обществе» лекцию о сущности православия. Я за эту тему взяться не берусь. Необходимо, по–моему, серьёзное знание Отцов и всех догматических отличий обеих церквей. Если хотите, я и в Фюрт напишу о Вас. Приехав в Фюрт, надо было бы, конечно, устроить лекции так же в Нюрнберге и Бамберге, может быть, и в Аугсбурге. Третье гнездо, в котором я уже дважды читал и в которое 12 снова еду, это Штутгард, Гоппинген, Ессинген и Ульм. Во всех этих городах я смогу лично поговорить о Вас.

Как сложится моя дальнейшая жизнь мне самому ещё не вполне ясно. Недели три тому назад я получил предложение читать в Мюнхене в качестве (? здесь пропуск на странице. — В. К.) Историю Русской Культуры1019.

Устроили это партии и американцы при некотором сопротивлении Философского факультета. В Мюнхене страшное засилье Филологов, очень боящихся всяких новшеств и всяких посторонних им людей. В противоположность Факультету Министерство старается сделать, что можно. В данный момент я ещё борюсь за более или менее приличный гонорар. По старым ставкам мне было предложено девять тысяч в год, но по новым я не могу получать больше пяти. В последнем счёте это не так важно, и я, в сущности, уже решил принять предложение. Есть, быть может, ещё шанс попасть в Тюбинген, где меня и глава правительства, государственный советник проф. Шмитт, и ректор Штейнбюхель, и министерство приняли с невероятной любезностью, но, кажется, обещали больше, чем исполнимо. Думаю так на том основании, что со времени моих тюбингенских переговоров прошло уже около двух месяцев и оттуда ни слуху, ни духу Хотя и город и Факультет совершенно очаровательны, благодаря незатронутости войной, я, пожалуй, все же предпочёл бы Мюнхен, Не по академическим, а по политическим соображениям: американцы кажутся мне более надёжными людьми, чем французы (недавно мы получили несколько номеров парижского Советского Патриота и пришли в очень грустное настроение. После таких газет и напечатанного там интервью с Бердяевым я вполне понял Ваше нежелание писать в столицу русской эмиграции).

Как обстоят дела с Вашей библиотекой? Удалось ли Вам вывести книги из Халле?1020Как обстоят дела с русскими книгами и с книгами о России в немецких библиотеках? В сущности, я нахожусь в совершенно безвыходном положении. Зимой я собираюсь объявить курс о России и Европе как проблеме русской историософии. Из пальца его не высосешь, а книг никаких. Нет ли у вас хотя бы книги Зеньковского «Россия и Запад»1021или нечто в этом роде. Нет ли хотя бы Масарика1022и двух томов Эренбурга1023и Бубнова? У меня на руках только «Пути русского богословия» Флоровского1024и «История русской философии» Шпета1025. Кроме того, в Мюнхенской Семинарской библиотеке есть два тома Хомякова и Герцен.

Вы оказали бы мне громадную услугу, если бы могли на время хотя бы с октября до декабря прислать какие–нибудь пособия по интересующему меня вопросу. Слышал, что Швейцария завалена советскими изданиями, но отнюдь не только большевистскими книгами. Там меняют часы на книги. Отдельные книги, я надеюсь, мне оттуда пришлют, но когда и сколько — не знаю. В одном из немецких журналов прочёл, что в Женеве вышла книга Ивана Ильина по Истории Русской Культуры1026. Надеюсь её получить.

Конечно, я мог бы выйти из положения, объявив курс по Истории Русской литературы, так как русские классики в Мюнхене все имеются, но это было бы не совсем корректно по отношению к здешнему слависту Дильсу1027, довольно кажется сухому и скучному, но любезному человеку, который сказал мне, что он в Бреславле читал лекции не только в качестве филолога–слависта, но и историка русской литературы. Другим выходом было бы объявление курса о миросозерцании Достоевского, для которого ничего не нужно, кроме полного собрания его сочинений и собственной головы, но мне кажется, что это не то, чего сейчас жаждут студенты и мюнхенская интеллигенция, которая собирается меня слушать.

Сообщаю Вам все эти свои мысли и нужды с надеждой на дружескую помощь.

Недавно мне кратко писал Зензинов1028. Я ещё не успел ответить ему, так как завален работой и перепиской, но на письмо Р. Н. Кузнецовой (может быть, Вы ещё помните её по Гёттингену) он уже успел сообщить некоторые нью–йоркские новости. Там веют несколько иные ветры, чем в Париже. Историк Карпович1029и Алданов издают нечто вроде парижских Совр. Записок1030. В Нью–Йорке же продолжает выходить как Социалистический вестник, так и Революционная Россия. Все это, вероятно, глуховатая эмигрантская провинция, но все же провинция, не лишённая для меня некоторого очарования. Выходят и русские книги. В ближайшее время надеюсь узнать от Зензинова, возможно ли там издание моих воспоминаний, первый том которых, вероятно, к Рождеству выйдет в немецком переводе в Мюнхене. Второй том, если он будет пропущен (глава о Феврале вызывает сомнение у американских властей), выйдет спустя полгода после первого, а третий спустя год после первого. Получить бумаги на все три тома сразу издательству не удалось, но м. б. оно так и лучше: есть все же надежда, что со временем проблема России будет поставлена шире.

Второе издание Переслегина заканчивается печатанием1031, и недели через три поступит в продажу. К весне появится, надеюсь, второе издание книги о театре и фильме. Пишу я ещё несколько трудных статей для католических журналов. Двигается все это довольно медленно, но работать в Роттахе трудно. Во–первых, потому, что нет книг, а во–вторых, потому, что прекрасное лето располагает к созерцательности. Но самое главное — бесконечное количество людей, которые самотёком подходят к окнам: мы живём в подвальном этаже, как в Фонаре, и скрыться нельзя.

Наташино здоровье то лучше, то хуже. Боюсь, что с переездом в Мюнхен будет ещё труднее, но и здесь оставаться невозможно. Наша главная забота — получить две комнаты и собственную кухню. Последнее почти невозможно. Все же я надеюсь, что и это удастся.

Наташа и я шлем Вам самый сердечный привет.

Ваш Ф. Ст.

Списываясь о лекциях, имейте в виду, что между 10 и 25 сентября меня не будет в Баварии, а повидаться мне очень хочется.

21032

В редакцию

Фракфуртского обозрения (Frankfurter Rundschau) лично в руки господина фон Е. Лесснера Марбург, Роттенберг 1б

Господин гессенский министр культуры доктор Штайн1033выдвинул весьма далекоидущие обвинения против господина Чижевского как учёного и как человека (мотивы этой борьбы остаются для меня непрозрачными).

I. Господин министр утверждает, что Чижевский не полноценный славист, а всего лишь «философствующий славянский эмигрант». И 2. Что он находится в подозрении «деятельности в пользу Советского союза», проще выражаясь, означает, что он платный агент Москвы.

Поскольку сам я не славист, возможно, мне не разрешено собственное суждение о слависте Чижевском. Но по всему, что я слышал от первых авторитетов в персональных разговорах о деятельности Чижевского в области славистики, должен я добавить, что дисквалификация профессора Чижевского со стороны господина министра есть очевидная проверка его несостоятельности. Я беседовал о Чижевском однажды с Фасмером1034, с моим умершим земляком — профессором славистики в Вене, князем Трубецким1035, а также с очень известным учёным, живущим в настоящее время в Америке, — профессором Якобсоном1036. Они отзывались о слависте Чижевском всегда только самым похвальным образом. О том, что Чижевский дилетант в области славистики я никогда ничего подобного не слышал. Я также категорически не могу подумать, что человек духа, большой добросовестности и работоспособности, такой как у Чижевского, занимающегося в этой области как исследователь долгих 20 лет, не стал господином в этой области. В заключение хотел бы я ещё заметить, что если также квалификация профессора Чижевского в избранной им сфере деятельности могла бы вызывать некие трудности в силу его многосторонности; это не имело бы никакого основания ставить под сомнение его квалификацию как учёного, ибо в обширных пространствах исследования России он сделал больше, чем кто–либо другой. Углублённое знание славянского Востока и, прежде всего, предмета отношения России и Украины сегодня имеет особенно большое значение.

II. Что же касается уязвимого момента, то я здесь осмелюсь как социолог и русский эмигрант заступиться за прославленного и авторитетного профессионала и специалиста. «Шпиономания» — весьма типический симптом политически запутанного положения, в котором сегодня находится почти вся Европа и особенно русские эмигранты. Уже десятилетие наблюдаемые советскими шпионами русские эмигранты почти вынуждены оглядываться, чтобы разглядеть вблизи себя шпионов, и если ситуация для настоящих «пахла жареным», они заявляли в соответствующие места об этих мнимых шпионах (эмигрантах. — В. К.) чтобы избежать опасности (сами настоящие шпионы оставались, как правило, нераскрытыми). Но как раз потому, что национал–социализм погряз в «шпиономании», что стало в результате своего рода эпидемическим заболеванием в социальном пространстве, нам должно быть настороже и делать все необходимое, чтобы не поддаться этой заразе. Для министра культуры это необходимо в высшей степени.

Много лет назад я сам благодаря известному русскому писателю Арцыбашеву1037был очернен в прессе как «ультрафиолетовый коммунист» лишь на том основании, что объяснял большевизм как грехопадение русской идеи и псевдоморфозу русской религиозности и делал это не для немецкого генерального штаба и не для русского еврейства. Эта клевета имела результат после захвата власти Гитлером — в нацистских комиссиях для борьбы против революции и привела к ряду указаний против меня, и я должен был отвечать перед тогдашними национал–социалистическими отделениями в Дрездене за мою просоветскую позицию.

Что подобные вещи имели место при господстве национал–социалистической диктатуры, не удивительно. Почему, однако, должно такое же происходить в демократической Германии?

Фёдор Степун

Мюнхен, 27 марта 1949

[27.04.49]

Prof. Dr. Fedor Stepun

München 27

Mauerkircherstrasse 52

Дорогой Дмитрий Иванович!

Большое спасибо за письмо. Если будет очень нужно и для окончательного очищения Вашей личности1038безусловно необходимо моё свидетельское показание в Марбурге, то я, конечно, приеду, но очень просил бы Вас все же избавить меня, если только это возможно, от этой поездки, так как я решительно задыхаюсь от всего того, что ещё необходимо осилить до начала семестра. Главная задача это сдать вовремя, т. е. до 1–го июня третий том воспоминаний, немецкий перевод которого я ещё не начал просматривать1039. А тут ещё гости едут: целых две дамы, очень приятные, но весьма несвоевременные.

Самое главное, будьте другом, и вышлите, взяв, быть может, на своё имя Полнера о Толстом1040, сборник Пути о нем и если есть Шестова: Толстой и Ницше1041. Эти вещи мне нужны как можно скорее, так как я 5–го мая начинаю читать и хочу первую лекцию посвятить общей характеристике миросозерцания Толстого и его месту в русской духовной жизни. Обо всем остальном жду от Вас указаний, так как у меня самого, кроме самого Толстого, Нетцеля, Мережковского и Бирюкова, ничего нет.

Будьте другом, не задержите с книгами, а то мне тревожно на душе.

О Вашем деле слышал много с разных сторон. Между прочим, и в Бремене от профессора Обста.

Очень сейчас спешу, так как вернувшись домой, застал груду писем, на которые надо в срочном порядке отвечать.

Надеюсь, что у вас все благополучно, шлю Вам самые сердечные приветы от Натальи Николавны и себя.

Искренне Ваш Фёдор Степун

31042Den 22.IV.1950

Дорогой Дмитрий Иванович,

Я бесконечно виноват перед Вами. Получил целых три письма и ещё ни на одно не ответил Вам. Отвечать мне, впрочем, не на что, но ведь важен не ответ, а беседа. Спасибо за память и желание таковой. Все, что Вы пишете, наводит на меня грусть. Уж одно то, что Вы, имея настоящую профессуру и получая солидные сотни долларов, стремитесь вернуться в Германию, чтоб посидеть в Штутгартском кафе и пройтись вдоль Некара1043, не возбуждает во мне желания ехать за океан. Недавно был тут у меня ученик Карповича; русский американец по фамилии, кажется, Fischer, как мне показалось, умный, осведомлённый, живой и справедливый человек. Мы виделись накануне нашего отъезда в Швейцарию накоротке, но все же я выяснил, что для процветания в Америке надо быть, во–первых, молодым, а во–вторых, американцем, хотя бы по стилю и духу личности. Я стар и глубокий Европеец. Ехать в Америку значит для меня таким образом понемногу угасать. Тем не менее, я все же своего плана о переезде не оставляю, т. к. постепенно прихожу к заключению, что Западу без войны с Советами не справиться1044. Его политические деятели никак не могут сговориться, в особенности не могут сговориться в отношении Германии. Демонтажи родят коммунистов. Продолжающееся перевоспитание гальванизирует «национал–социалистов». Доверие к американцам постепенно падает, а боязнь Советов растёт. Растёт, к сожалению, не только боязнь, но и чувство, что сопротивляться почти не стоит. При таком унынии у Советов растут шансы на успех холодной войны. Иной раз я какою–то дрожью в позвоночнике чувствую, что пора собирать манатки. Потом это чувство, конечно, проходит. Жизнь вокруг так быстро улучшается, работа в Университете идёт так хорошо, книги мои распространяются весьма быстро, постепенно приоткрывается и Европа, то есть Швейцария и Париж, что невольно начинаешь терять чувство бдительности.

Недавно был у меня Гурьян1045, толстый, астматический, с лицом то очень брезгливым, то детски улыбчатым; он не верит ни в какую войну и очень советует оставаться в Германии. Сначала я было обрадовался его мнению, а потом, поговорив, убедился, что он не очень разбирается в политических вопросах. Главное же, [больше] боится мёртвых нацистов, чем живых большевиков. Такая точка зрения по мне гиблое дело для Европы.

На днях я познакомился здесь с Фёдором Ивановичем Либ’ом1046, который, несмотря на свою советофилию, которая, как он мне написал, сошла с него, оказался очень милым человеком. Проведя час в его библиотеке, я пришёл в отчаяние, т. к. у нас [в] Мюнхене почти ничего нет. Все спасение в Марбурге. Я связался с Frl. Apel1047, которая недавно была у меня с Гурьяном, и она помогает мне в работе. Следующий семестр я читаю о культурных взаимоотношениях, «Geistige Beziehungen»1048между Россией и Германией в XIX и XX веках. Курс этот очень волнует меня, но и интересует. Читаю Веселовского: «Западноевропейское влияние в Русской литературе»1049. Я вспоминаю Ваше волнение по поводу русского просвещенства1050. Это поистине мракобесная книга. Слова: мистика, средневековье, католицизм, все это означает у него в конце концов сплошную глупость и обскурантизм1051. А ведь книга вышла в 1910 году.

Вы пишете, что к 80–летию Лосского1052будет издан, быть может, в честь него сборник. Мне очень хотелось бы написать в нем философскую статью, т. к. я уже давно не печатал ничего философского на русском языке и т. к. печатать философию, кроме как в таком сборнике, негде. Если сможете, то сообщите редакции сборника о таковом моем желании, за что буду Вам очень благодарен.

Очень хотел бы знать, успели ли Вы прочесть второй том моих воспоминаний. Единственный дошедший до меня из Америки отзыв, это две рецензии Вишняка. Оно, конечно, лестно, что он меня сравнивает и с Шатобрианом, и с Герценом, но тем не менее в рецензии много подводных шпилек, и главное, мало понимания; даже где–то усмотрел во мне антисемитизм, хотя он только в том и состоит, что я признаю существование евреев, но ведь это необходимо, хотя бы только для того, чтоб их любить. В своё время мы списывались с Карповичем, что в «Новом журнале» напишет Вейдле1053, но, к сожалению, и в нем, как и в «Новом русском слове» появился Вишняк1054.

Через несколько недель выходит мой третий том1055, который в продажу поступит только в августе1056. Я, конечно, сейчас же вышлю его Вам и в редакцию «Нового журнала». Думаете ли Вы, что есть какая–нибудь возможность заинтересовать моей автобиографией американского издателя? Мне было бы бесконечно важно запастись в Америке хотя бы несколькими тысячами долларов.

Сейчас, готовя курс, читаю по–русски Вашего Гегеля1057и очень радуюсь европейской солидности русской работы. Видали ли Вы, к слову сказать, книгу Schelting’a «Russland u. Europa»1058. На первый взгляд, она тоже сделана очень солидно, но солидность скорее стилистическая, чем существенная. Киреевского1059вообще нет, а Шевырев1060очень выпячен. На протяжении двух страниц утверждаются противоречивые вещи: один раз утверждается, что славянофилы были гегельянцами, а другой раз, что они ими не были, т. к. были шеллингианцами. И. А. Ильин, конечно, зря его заподозрил в желании перевести Россию в католичество и в полном незнании философии, но все же книга хуже её славы, а прославилась она в Германии быстро.

О смерти Яковенко1061я знаю, мне писала его дочь; просила написать рецензию в Германии, но я сделать этого не мог, отчасти потому, что у меня не было под рукой его книг, а отчасти по глубокой чуждости его метода философствования всему моему существу. Известие о его смерти вызвало во мне большую грусть и боль. Какова, в конце концов, его чешская история русской философии1062? Стоило бы её перевести на немецкий язык, или она рядом с работой Зеньковского не имеет смысла?

Ну, дорогой Дмитрий Иванович, пора кончать, а то не хватит швейцарских франков на отправку этого запоздалого, но зато уж очень длинного письма. Не казните меня молчанием, а напишите поскорей. Во–первых, у Вас почерк читабельный, а во–вторых, у Вас машинка есть. Я же диктую письма случайно встретившейся в трамвае соотечественнице, чем объясняется незнакомость Вам почерка этих строк.

Наташа и я шлем Вам самый сердечный привет.

Крепко жму Вашу руку.

Ваш Фёдор Степун1063

P. S. Простите грязь и безграмотность письма. Здешние знакомые (О. Э. Макер) порекомендовали стенотипистку. Вот результат этой (слово неразборчиво) работы. Единственное утешает, что она очень нуждалась в заработке.

410649 августа 1951 г.

Дорогой мой Дмитрий Иванович,

большое Вам спасибо за Ваше обстоятельное, интересное, но и бесконечно грустное письмо1065. Я уже слышал и от Карповича и от других «американцев», что Вам не полюбилась Америка. Кто–то хорошо рассказывал, что ваш протест против «Нового света» проступил даже и в Вашей внешности: длинноволосый и более медленный, чем раньше, с какою–то русско–интеллигентской старинностью во внешности, ходит–де Дмитрий Иванович около Харвардского университета живым обвинительным актом бездушной динамики американского столпотворения. Ваше последнее письмо подтвердило это описание, которое мне казалось все же преувеличением.

Вы пишете, что обо мне ходят противоречивые слухи: многие будто бы ждут моего приезда в ближайшее время, а другие говорят, что мне не хочется ехать. Оба сведения вполне правильны и противоречия в них нет. Я хочу ехать, но мне до смерти не хочется покидать Европу и переселяться в новый мир, в котором я буду себя чувствовать, вероятно, ещё хуже, чем Вы, или, говоря точнее, в котором у меня будет ещё больше причин, чем у Вас, чувствовать себя «выходцем с того света», т. е. живым покойником.

Решили мы с Наташей с год тому назад, то есть в первые дни корейских событий, ехать, потому что вдруг стало ясным, что напряжение между Москвой и Вашингтоном не сможет иначе разрешиться, как на путях войны. Оставаться в Германии — значило при этих условиях попасть в лапы большевикам в советскую тюрьму и подвергнуться пыткам, которые, быть может, окончились бы восхвалением Сталина в общемировом масштабе. Такого конца жизни я не только не хотел для себя, но я и не считал себя вправе разрешить его себе из–за нежелания расстаться с хорошей, сытой и интересной жизнью.

Но этот «категорический императив» не лишал меня мечты, что, может быть, как–нибудь пронесёт мимо. Мне тут живётся очень хорошо, если бы не годы, то есть не сознание своей приближающейся старости, то я сказал бы, так хорошо, как мне ещё никогда не жилось: аудитория интересна и все ещё достаточно многочисленна (около 200 человек). Одна советская студентка написала у меня очень хорошую работу о категории мещанства в русской философии, идут и другие докторские работы. Моя автобиография распространяется по нынешним временам достаточно быстро: первый том вышел уже вторым изданием. Печататься можно в любом количестве и в Германии и в Швейцарии. В «Социологическом ежегоднике» Леопольда фон Визе1066я написал статью «Родина и чужбина»1067. К социологии эмиграции, беженства и советского патриотизма. Сегодня у меня был профессор Штегеман с предложением–просьбой согласиться прочесть доклад на ту же тему на международном социологическом конгрессе в Стамбуле. В сборнике Бринкмана «Социология и жизнь» набирается статья под заглавием «Структура объективности социологического суждения». К Рождеству выходит третье издание «Переслегина»1068. Весною второе, расширенное, издание книги «О театре и фильме»1069. С издательством Шваба в Штуттгарте подписан контракт по изданию моей «Социологии революции». Кроме того, выпускаю у Кёзеля сборник статей (350 стр.) под заглавием «Стружки»1070и у Ханзера «Русские портреты»: старые статьи о Бунине, Вячеславе Иванове, Белом, Бердяеве, которые дополняю портретами Блока, Горького, Алексея Толстого и четы Фундаминских1071. Предложение лекций бесконечно. И вот все это бросить и ехать в Америку вызывает в душе, конечно, отчаяние, тем более, что все более открываются возможности поездок и в Швейцарию, где я раза 2—3 в год читаю, и в Париж, и в Рим.

Здешний возглавитель американской администрации, милейший профессор Шустёр, ученик Фосслера, очень хорошо относящийся ко мне, пытался было устроить меня в Америку; он писал целому ряду людей и познакомил меня с некоторыми американцами, занимающимися русским вопросом, между прочим, и с профессором Мосле. О том же хлопотал и Михаил Михайлович Карпович и мои немецкие друзья Кронер1072и Тиллих1073. Но из всех этих хлопот не только ничего не вышло, но вышло то, что я окончательно понял, что я окончательно убедился, что мне в Америке приличной жизни, при которой я мог бы продолжать свою работу, так же не видать, как своих ушей. Профессура для меня исключена, так как мне минуло уже 67 лет. Исследовательские институты старых эмигрантов не принимают, до сих пор старавшийся об этом Николаевский1074, живущий в Америке уже 25 лет, этого не добился, рокфеллеровские стипендии1075даются только молодым людям, могущим подписать бумагу, что по истечении 4 лет они будут распространять в своей стране американскую культуру. Своей страны у меня через четыре года не будет, да и американская культура не станет для меня своей. Кроме того, я очевидно и по стилю своего писательства и по всей структуре своей личности не американец. Самое же главное препятствие в том, что я не знаю английского языка. Читать и понимать науку с грехом пополам я, конечно, выучусь, но говорить я, конечно, не смогу. В результате я понял, что мне придётся пробиваться статейками в русско–немецкой прессе и каким–нибудь подсобным ремеслом, вроде резания бананов для американских салатов. Говорят, за это платят довольно хорошо. Можно, конечно, рассчитывать на счастье: попала же моя сестра после нескольких месяцев прислуги и маяты в секретариат ОН1076, но если надеяться на чудо, то не обязательно ехать в Америку: чудеса могут случаться и в Европе.

Описание всех этих моих задерживающих чувств не отменяет моих хлопот о выезде. Сейчас мы проходим процедуру выезда как фолькс–дейтш. Думаю, что к весне дело будет закончено. На что я тогда решусь, мне самому ещё не ясно, так как мне начинает сдаваться, что мир приходит в состояние некоторого равновесия. Целый ряд американцев, а также и немцев, учёных и политиков, убеждают меня, что мир живёт на вулкане, но одновременно переживает весьма мирные времена. На вулкане в том смысле, что все готовятся к войне, но мирные времена потому, что её не будет. Американцы не начнут превентивной войны, во–первых, потому, что они потеряют своих европейских союзников, не желающих драться, а, во–вторых, и по причине того, что американская демократия, готовая защищать себя до последней капли крови, по своему почину ни одной капли крови не прольёт. Сталин же не романтик, не Гитлер, не Вильгельм Второй, а старая мудрая крыса Онуфрий, который прекрасно знает, что выиграть войны он не может, а проиграв её, похоронит все дело и России, и коммунизма, и себя самого. Мне кажется за последнее время, что в этих рассуждениях есть некоторая доля правды. Весьма пессимистично писал мне о шансах нашего устройства в Америке также и Тиллих. Он также думает, что войны ещё долго не будет, а если она начнётся, то теперь большевикам парадным маршем за Рейн не перейти. В таком случае можно было бы ещё укрыться и в Швейцарии, с которой у меня хорошие связи. Вот, дорогой Дмитрий Иванович, разгадка противоречия в слухах обо мне. Я, действительно, и сам охвачен противоречием. Ответил Вам сразу же, ибо был бы весьма рад, если бы между нами наладилась переписка. Читали ли Вы «Бесноватых» Ремизова?1077Я, зная о Грудцыне только из Вашей истории литературы, кот. прочёл с большим удовольствием, был очень увлечён ремизовской транскрипцией: в ней изумительно единство филолога и поэта, истории и исповедания.

Наталья Николаевна и я шлем Вам наш самый сердечный привет.

Искренне Ваш Фёдор Степун

5

5 января 55 г.

Дорогой Дмитрий Иванович,

«во первых строках моего письма», как писали солдаты, позвольте Вас от души поздравить с минувшим Рождеством Христовым и, по русскому календарю, с только ещё наступающим Новым годом. Бог даст, ничего особенно злого он нам не принесёт. Тёмных предчувствий у меня на сердце нет, но нет и радостных ожиданий. Великое и грозное стало скучным — это подлинная трагедия.

Спасибо Вам за быстрый ответ и напоминание о Шаберте. Читая в Кёльне, я попросил его навестить меня в отеле, а недавно он был у нас в Мюнхене. Нет сомнений, что он человек очень знающий, очень живой, хорошо говорящий и что вокруг него не умерла бы окончательно та жизнь и тот интерес к России, который мне удалось вызвать в Мюнхене. Недавно вспомнил и о Вашем ученике, имя которого в данную минуту не могу вспомнить (вспомнил: Dietrich Gerhardt)1078читал его работу о Гоголе и Достоевском, но, несмотря на то, что он работал в Нюренберге, как–то не познакомился с ним. Вы, следящий за всеми людьми и за всеми работами, вероятно, знаете, что было им сделано и сможете поэтому посоветовать, надо ли и о нем подумать как о профессоре по русской культуре в Мюнхене. Буду очень рад, если Вы и на этот раз не задержите ответа. Мне хотелось бы ещё в этот семестр созвать факультетский совет для обсуждения моих планов.

Меня очень поразило то, что Вы написали о Штаммлере1079. Что он не использовал в своей докторской работе новейшей литературы, я Вам, конечно, на слово верю. Вы тут специалист. Но чтобы он на Вас где бы то ни было доносил — в этом я очень сомневаюсь. Я его очень хорошо знаю, первые годы в Мюнхене он был моим ассистентом и я считаю его человеком глубоко порядочным и совершенно неспособным на какой бы то ни было донос. Я знаю, что он был очень опечален Вашей рецензией и считает её жестокой, но от печали и до доноса все же ещё «дистанция огромного размера»1080. Будьте добры, напишите мне поподробнее, откуда у Вас сведения о доносе и в чем он состоял1081. С тех пор, как Вы мне об этом написали, я испытываю какую–то вину перед Штаммлером, но говорить с ним мне об этом не хочется, не имея точных сведений.

От Татьяны Сергеевны Франк1082я знаю, что Вы ведёте с нею довольно оживлённую переписку. Очень рад за неё, так как она только и живёт, поскольку дышит тем воздухом философии, которым дышал её муж. В этом семестре я читаю историю русской философии и надеюсь посвятить часа четыре изложению системы Семена Людвиговича. Прочёл в сборнике и Вашу, как всегда исключительно осведомлённую статью. Вслед за нею прочёл и статьи Франка о Пушкине — в «Пути» и белградском сборнике1083. Статьи, конечно, хорошие, но в них все же больше обстоятельности, чем новизны. Татьяна Сергеевна просит, чтобы я в Новом Журнале написал рецензию на сборник1084, что я, конечно, с удовольствием сделаю, если Карпович не поручил эту работу уже кому–нибудь другому. Видите ли Вы у Вас в библиотеке Hochland?1085В февральской книге будет моя статья «о пролетарской революции без пролетариата»1086. Новыми для Вас будут разве только детали, так как Вы основную мою концепцию знаете. Не знаю, высылал ли я Вам оттиск моей небольшой статьи о природе объективности социологических суждений, а также о смысле искусства. Это только наброски, которые, может быть, в будущем смогу разработать. Если не посылал — черкните, и я вышлю.

Ну, дорогой, мне надо кончать. Необходимо написать ещё целый ряд писем, а я диктую уже больше двух часов.

Шлю сердечный привет от Наталии Николаевны и меня и крепко жму Вашу руку. Знаете ли Вы Метцгера? Я с ним познакомился в 23 году в семинаре у Гуссерля. По–моему, и Вы в этом семинаре участвовали. Он написал уже давно книгу о метафизике и феноменологии. Скоро выходит его книга о свободе и смерти. Ум острый и богатый, но, как мне кажется, уж очень курчавый и без гранитных пластов в глубине. Сегодня пил утром у меня чай и страшно ругал последнюю книгу Тиллиха «О мужестве к Бытию»1087. Я все подозрительнее отношусь к философии, которая портит человеческие души.

Крепко жму Вашу руку

Ваш Фёдор Степун

6 28.5.55

Дорогой Дмитрий Иванович,

несколько дней тому назад мы с Натальей Николаевной вернулись из Рима. Кроме Рима, который я уже и раньше поверхностно знал (провёл я в нем в своё время всего только 6 недель), я изучал литературное наследство Вячеслава Иванова: его роман и его стихи, озаглавленные «Дневник». Ольга Александровна Шор1088показывала нам Рим и много рассказывала о последних годах поэта и учёного. Она пишет о нем большую книгу, очень интересную.

В Риме мы были в гостях у тамошнего слависта, который, по существу, вовсе не славист, а, как мне кажется, довольно глубокомысленный философ, хотя, вероятно, и мало творческий дух. Фамилию я его сейчас забыл, но Вы его, конечно, знаете. За чайным столом я сидел рядом с Вашей невесткой, которая преподаёт русский язык где–то в Америке, а также и с Вашей парижской невесткой. Мы много говорили о Вас, а в частности и о её тётушке — Маршак1089, с которой я учился в Гейдельберге и которая, так же как и я, жила на поэтическом «Гремящем озере». Туда же в Рим я получил открытку от Шилкарского, в которой он сообщал мне, что Вы, кажется осенью, приезжаете в Европу и будете профессорствовать в Лейдене. Верно ли это и окончательно ли Ваше решение? Сегодня пишу Вам по совершенно конкретному поводу. Большое венское Издательство подготовляет нечто вроде энциклопедии по вопросам литературы, понимая этот термин в расширенном виде, т. е. включая в сонм литераторов и некоторых философов, а, быть может, и историков–литераторов. Задуман и русский отдел. Кто составлял список авторов, о которых должны быть довольно большие статьи, и авторов, о которых будут только суммарные замётки, я не знаю, но составляли это бесспорно хорошо знающие русскую литературу люди. Если Вы заинтересуетесь делом ближе, то я могу прислать Вам список имён, о которых должны быть написаны статьи. Думаю, что издательство, вероятно, обращалось уже и к Вам.

Обо мне должна быть написана особая статья. И вот издательство меня спрашивает, кого я могу предложить в качестве автора такой статьи. В виду многомерности и многосторонности моих писаний, мне очень трудно найти автора, который мог бы охарактеризовать меня и как философа, и как социолога, а, если хотите, и как беллетриста, потому что и в «Письмах прапорщика», и в «Переслегине», и, главным образом, в «Воспоминаниях», которые осенью должны выйти в Чеховском Издательстве1090, очень много самой подлинной беллетристики. Сколько я ни думал, я не мог никого предложить кроме Вейдле и Вас. Но Вейдле работает сейчас, как раб, на русско–американском радио и ничего писать не может. Остаётесь таким образом только Вы, который меня, в конце концов, хорошо знает. А потому и спрашиваю Вас, могу ли я издательству предложить Вас как автора. Был бы Вам очень благодарен, если бы Вы могли согласиться. Я мог бы, конечно, попросить написать немцев или таких пол–русских1091писателей, как Отто фон Таубе, но мне очень не хотелось бы предлагать их, потому что для меня важно включение меня в русскую философию и русскую литературу. Как–то недавно я случайно пересмотрел свою книжечку «Жизнь и творчество» и убедился в том, что я за много лет до выхода «Философии творчества» Бердяева, высказал целый ряд высказанных и им впоследствии мыслей. В «Хохланде» я напечатал уже после войны целый ряд статей по социологии русской революции, в которых углубил, как мне кажется, мои мысли, развитые впервые в «Современных записках» и вошедшие впоследствии в мою немецкую книгу «Лик России и личина революции»1092. «Переслегин», понятый как философия любви, очень многими нитями связан, конечно, с соловьевской эротологией, от которой я, в лице моего героя, все же в эпилоге открещиваюсь. О моих статьях о Белом, Иванове, Бунине — немцы ничего сказать не могут, так как они этих авторов не знают. Но мне, в конце концов, не надо ничего говорить Вам о себе и моей укорененности в том, что в последнее время стали называть «серебряным веком русской литературы». Вы сами все это и без меня знаете. Буду очень рад, если Вы не задержите ответа, так как издательство торопит меня. Сам я, вероятно, буду писать о Бердяеве, Белом и Бунине.

Наталья Николаевна и я шлем Вам сердечный привет и с радостью ждём к нам в Европу.

Искренне Ваш Фёдор Степун

7 23.7.55

Дорогой Дмитрий Иванович,

большое спасибо за Ваше письмо от 3–го июня, исполненное все того же мрачного пессимизма по отношению к американской культуре и в частности к университетской науке. Жалею, что слухи о Вашем переезде в Лейден — преждевременны, ибо думаю, что при Вашем отношении к Вашей американской профессуре Вам всякое европейское место было бы более по сердцу. Да и к нам Вы были бы ближе. Особенно рад, что получение «умеренной» стипендии даст Вам возможность побывать в Европе. Надеюсь, что Вы будете в Мюнхене, так что нам с Вами доведётся по–настоящему увидаться. Хорошо было бы, если б Вы приехали на рождественские каникулы. Я был бы свободнее, и мы могли бы по душам поговорить. Только что с удовольствием, как всегда, прочёл Вашу рецензию на две книги о Гоголе. Что касается книги Сечкарева, то общий похвальный отзыв несколько снимается разбором деталей, в чем я Вам вполне сочувствую. Я не так давно был в Гамбурге, куда по приглашению университета езжу читать почти что каждый год. Обедал я, конечно, у Сечкарева, который очаровательно приветлив и по–русскому радушен. Но, по–моему, он все же духовно как–то сплющен формализмом Шкловского1093. Для него искусство начинается там, где кончается эпоха, нация и, как он мне сказал, даже язык. Он эту мысль развил в небольшой брошюрке, которую я только что прочёл. Читая, вспоминал Гоголя: «Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать»1094. В его кабинете стоит бюст Вольтера, которого он любит много больше Достоевского, ему, впрочем, чуждого. У Брауна есть аналогичные «загибы». Он недавно читал здесь лекцию об Аввакуме, центральной мыслью которой была жалость, что в России было много жалости, но мало гуманизма. Но в анализе Аввакума, как мне кажется, было много нового и интересного. Кажется, эта лекция уже появилась в первой книге «Нового журнала» Кошмидера.

Большое Вам спасибо, что Вы охотно согласились написать обо мне. По этому вопросу я не писал Вам, так как ждал ответа Венского Издательства о возможном размере статьи. Недавно получил уже третье письмо от редакции с указанием того, что она все ещё ведёт переговоры с издательством Гердера об увеличении количества страниц для русского отдела. Я просил редактора Круа, чтобы он сам написал Вам, сообщил бы, что извещён мною о том, что Вы напишете обо мне, написал бы, какое количество строк может быть Вам предоставлено и к какому сроку статья должна быть в редакции. Очень надеюсь, что это письмо Вами уже получено и что дело наладится. Повторяю, кроме Вас из русских обо мне никто написать не может. Передавать же статью в немецкие руки мне бы не хотелось, так как всё–таки немецкий автор не мог бы ощутить всей той атмосферы «серебряного века», из которой я вырос, а кроме того, ни мои статьи в Современных записках и Новом граде, ни «Жизнь и творчество» не переведены на немецкий язык.

Ну, кончаю. Наташа и я шлем Вам самый сердечный привет и радуемся свиданию.

Ваш Фёдор Степун

8

Дорогой Димитрий Иванович,

к сожалению был принуждён послать Вам телеграмму, что мы на Троицу уезжаем отдохнуть за город. Погода помешала выполнению этого желания, но ежедневно возникавшие надежды помешали отмене телеграммы.

Когда же Вы всё–таки думаете попасть в Мюнхен? Очень нужно было бы знать это не в последнюю минуту, дабы освободить для Вас нужное время. Я уже писал Вам, что 15 июня я читаю в Бонне, где пробуду, вероятно, ещё и субботу, а 29 в Констанце, откуда приезжаю к Вам в Гейдельберг, из которого выеду только во вторник утром, рано, так как в половине шестого читаю в Университете. Для меня было бы приятно, если бы Вы приехали в июле, так как весь июль я в Мюнхене. 24–го — последняя лекция. По окончании семестра можно было бы, конечно, повидаться с облегчённой душой. Может быть, и Вы к тому времени окончите всякие разъезды. Но, конечно, все эти соображения для Вас ни в какой мере и степени не обязательны. Исходите из своего расписания и сообщите, повторяю, не в последнюю минуту, когда собираетесь к нам.

Что касается моей статьи для Вас, то сделаем так: недели через две, а может быть, и раньше я Вам пришлю моего Соловьёва. Если он не понравится, то я уже в конце семестра засяду за Белого, которого, думается, безусловно смогу закончить к нужному сроку. Я сам предпочёл бы напечатать у Вас о Белом, но должен ещё спросить моего издателя Ганзера, согласен ли он, чтобы эта статья, которая должна войти в мой сборник, была бы напечатана до его выхода отдельной брошюрой. Конечно, он будет только рад, если бы брошюра вышла не на немецком, а на французском или английском языке.

Очень жду сведений о том, останетесь ли Вы в Гейдельберге. Было бы очень приятно хотя бы изредка встречаться с Вами. Мои «Воспоминания» под изменённым заглавием «Бывшее и Несбывшееся» вышли по–русски1095.

Был бы очень рад, если бы Вы смогли написать на них рецензию. В Новом Журнале пишет Карпович, но Гуль1096сообщает, что они могли бы дать и не один отзыв. Думаю, что для Вас нашлось бы всегда место. В них все же много философии, беллетристики и лирики. До сих пор же о них писали исключительно политики, для которых вся эта сторона не представлялась особенно важной.

Наталья Николаевна и я шлем Вам сердечный привет и крепкую надежду, что Ваши лета не помешают Вашему назначению на гейдельбергскую кафедру.

Ваш Фёдор Степун

9 Мюнхен, 14 декабря 1956 г.

Дорогой Дмитирий Иванович!

Уже очень давно о Вас ничего не слышал и письма не имел. В последней открытке Вы писали, что в октябре собираетесь в Мюнхен. Я, правда, в октябре, как и в ноябре, много разъезжал, много читал лекций, но все же думаю, что если бы Вы собрались в это время в Мюнхен, то написали бы мне открытку. Сейчас у Вас семестровая горячка, и Вы вряд ли соберётесь к нам. Все же хочу Вас спросить, не могли бы Вы приехать в Мюнхен и прочесть здесь на русском языке в Библиотеке в приятном помещении в 10 комнат и с небольшой залой, где могут собраться человек 100 здешней духовной элиты. Как–никак здесь сейчас Вейдле, Ржевские, Газданов и ещё целый ряд интересных слушателей. Мне это особенно хочется и по особой причине. По целому ряду причин в Мюнхенской колонии создалось какое–то ненужное напряжённо–враждебное отношение между украинцами и русскими. Библиотека, принципиально аполитичный Институт, которой я сочувствую и помогаю, старается, поскольку возможно, преодолеть тёмные стороны этого враждования. Было бы очень хорошо, если бы Вы, как украинец, приехали бы по приглашению Библиотеки и прочли в ней на русском языке доклад о Гоголе. Дорога Вам будет, конечно, оплачена. Думаю, что может быть будет уплачен и небольшой гонорар. Мы сейчас праздновали День Русской Культуры, на который из Парижа выписывался Зайцев с женой. Я был очень рад с ним повидаться, так как давно не видел его и так как в старости становятся особенно милы тени прошлого.

Вполне согласен с Вами, что начинать Вашу серию со статьи, которая уже предназначена к печатанию, было бы неправильно. Если Вам удастся пристроить Соловьёва на французском и английском языке — буду рад. Пока же прошу выслать мне назад рукопись, так как я обещал переслать её Шилкарскому. Боюсь, как бы он не обиделся, если я этого не сделаю. Да мне и интересно услышать его возражения.

Как живёте? Как довольны Германией и Гейдельбергом? Наташа и я шлем Вам сердечный привет и наилучшие поздравления к празднику.

Ваш Фёдор Степун

10 Мюнхен, 2 сентября 1957 г.

Дорогой Дмитрий Иванович!

Должен признаться, что я до сих пор ещё не исполнил Вашей просьбы, перепечатать фототипическим способом первый том Вячеслава Иванова. Только на днях я вспомнил об этом и поручил моей секретарше узнать, где это лучше всего сделать. Она служит в каком–то учреждении, где все это хорошо знают и где, может быть, можно будет получить даже скидку.

Дабы не было недоразумения, хочу на всякий случай ещё раз спросить Вас, желаете ли Вы иметь только первую часть, т. е. первые 70 страниц Мусагетского тома, озаглавленного «Горящее сердце».

Через два с половиной часа уходит наш поезд, и потому писать больше ничего не могу, так как накопилось громадное количество неотвеченных писем.

Если будут какие–нибудь уточнения с фототипическим (может быть, это и неверный термин) воспроизведением первой части Ивановского тома, то напишите срочно, чтобы я мог снестись с моей секретаршей, которая все оборудует. Она живёт в нашей квартире, и я с ней связан телефоном.

Всего Вам хорошего. Был очень рад встрече с Вами. Надеюсь, что Ваш институт получил книги. Я пока заплачу из своих, так как, вероятно, семинар не сразу уплатит.

Наташа и я шлем Вам наш сердечный привет.

Ваш Ф. Степун

P. S.1097Напишите, какой Вам желателен размер: размер подлинника или уменьшённый.

11 Мюнхен, 17 октября 1957 г.

Дорогой Дмитрий Иванович!

Я бесконечно виноват перед Вами. В деревне получил Вашу открытку, записал в адресную книжку Ваш адрес, но ответить Вам не ответил. Причина в том, что окончательно разучился писать своей рукой. Что пишу, то иной раз и сам разобрать не могу Решил отложить до машинки, и вот, вернувшись в Мюнхен и успев уже съездить в Ренландию, где прочёл пять лекций, сообщаю Вам: что я послезавтра уезжаю опять на три лекции в ту же Ренландию (в Гагене — неделя, посвящённая исключительно вопросам России). Организовано в общем хорошо. Читают все серьёзные люди. Не нравится мне только славист Нейман из Майнца, которого я, правда, как учёного не знаю, но есть в нем — несколько раз встречался с ним — нечто не симпатичное. Вернувшись, буду дома до 26 ноября. В конце ноября читаю в Гамбурге и Ганновере. Если приедете, застанете меня.

Деньги за купленные Вами книги со скидкою пять марок здесь получены. Получил и Ваши очаровательные книжечки: Чертей и святого Николая. Читал и смотрел их в деревенской тишине, в полное своё удовольствие.

Были ли Вы за это время в Мюнхене или нет?

Наталия Николаевна и я шлем Вам самый сердечный привет.

Ваш Фёдор Степун

12 Мюнхен, 2 февраля 1958 г.

Дорогой Дмитрий Иванович!

Простите, что до сих пор не выслал Вам стихотворения Пастернака. Но дело в том, что все мюнхенские русские машинистки перегружены работой в русско–американском институте и на радиостанциях, к тому же грипп. Сегодня я передаю моей русской секретарше стихотворения Пастернака и надеюсь, что ещё на этой неделе вышлю их Вам.

Недавно была у меня студентка, которая пишет довольно трудную работу об образах староверцев в русской литературе. Девушка исключительно серьёзная, много прочитавшая и продумавшая, знает китайский и японский языки, вообще страстная востоковедка. Тема у неё разрослась страшно, так как от неё как будто требуется не только исследование староверческих образов в русской литературе, но и упоминания всяческих писательских размышлений, хотя бы кратких намёков на проблемы старовечества в русском художественном творчестве. Мне кажется, что такое расширение работы лишит её целостности и значительности.

Хотя всякий студент, сдающий докторский, расписывается в том, что он работал без всякой чужой помощи, я не считаю грехом оказать дельному человеку библиографическую помощь. Так как Вы знаете русскую литературу XIX века (я посоветовал ограничиться только одним веком), то и хочу Вас спросить, у кого из русских писателей даны живые и существенные портреты представителей старой веры. Студентка разработала пока что в деталях Мельникова–Печерского, Лескова, Мамина–Сибиряка, а также и Короленко, которого я слабо знаю и у которого староверов не помню, а также и первый том «Чураева» Гребенщикова, хотя это уже в сущности ХХ век. Если Вы могли бы указать на какого–нибудь другого автора или вернее на каких–либо других авторов, которыми надо было бы заняться, не откажите мне сообщить, был бы очень благодарен.

Недавно у нас была жена Николай Николаевича Бубнова1098. Мы узнали, что состояние Николай Николаевича довольно тяжёлое. Он, очевидно, не оправился от воспаления лёгких, очень апатичен, слаб и мало чем заинтересован. Жена его, ни в чем не обвиняя Вас, всё–таки жаловалась, что Вы не заглянете к ним и не утешите её мужа. По её словам, он принимал горячее участие в Вашем назначении профессором Гайдельбергского университета. Мне кажется, было бы хорошо, если бы Вы как–нибудь заглянули к нему

Кроме Бубновой были у нас и Кюн с женой. Очень оживлены, очень горячи и горячо живущие культурными интересами и даже вкусами к современности: в вопросах искусства, архитектуры и музыки он гораздо современнее меня. Политически он в отчаянии от создавшегося положения. Но выхода из него не видит.

Удачны ли оказались Ваши мюнхенские закупки? Кончаю. Поздно. Наталия Николаевна и я шлем Вам наш сердечный привет.

Ваш Фёдор Степун

13 Мюнхен, 13 июня 1959 г.

Дорогой Дмитрий Иванович!

Уже давно, конечно, прочёл Вашу «Святую Русь»1099. Узнал много мне неизвестного. Уточнил свои знания в областях, которыми сам ближе не занимался. Очень заинтересовало меня сближение жидовствующих и хусситов. Читая, радовался тому, что в целом ряде вопросов мы с Вами вполне согласны: в оценке татарского ига, в понимании Иосифа Володского1100и т. д. Если есть в Вашей, как всегда научно–питательной, книге какой–либо недостаток, то он заключается, как мне кажется, в том, что отдельные главки построены на разных масштабах. Некоторые выписаны очень тщательно, другие «поданы», как пишут советские авторы, гораздо более суммарно. Наиболее тщательно выписаны главки биографически–исторические, в наиболее общих чертах те, что касаются историософских проблем.

Я несколько раз вдумчиво читал 70–ю страницу, но до конца в ней всё–таки не разобрался. То, что Вы, как и Флоровский, называете загадкой1101, Федотов, как и Шпет, объясняет отсутствием в России античного наследства, что он связывает с отсутствием латинского языка1102. Эта тема Вами не затронута. Я в своей книжке придаю ей большое значение. Полувозражения Флоровского в начале его «Путей»1103, по–моему, не очень убедительны. Убеждения, что мир во зле лежит, впервые появившиеся в XII веке1104, проходят ведь красной нитью через все дальнейшее развитие России, вплоть до «Крушения кумиров» Франка1105. Не знаю, хватит ли у Вас время написать мне об этом, так как ответы требуют гораздо больше времени, чем постановка вопросов, но при свидании хотел бы поговорить более подробно.

В дальнейшем развитии этой темы Вы пишете, что для разрешения этого кризиса культуры Россия обращается к какому–то иностранному врачу, но кто этот врач, из текста не ясно. В результате этих поисков внероссийской помощи появляется представление святой Руси. Я опять–таки недоумеваю, как это случилось, что искание помощи вне России привело в XV веке к теории Святой Руси. В дальнейшем эта святая Русь определяется не как идеал, но как нечто соответствующее тогдашней действительности. Но разве святая Русь была когда–либо действительностью? Но если бы она ею была, то она вряд ли была бы подушкою для духа.

Я уверен, что у Вас на все это есть свои ответы, но написана вся эта страница с такою большой передачей (думаю о велосипеде), что Ваше понимание остаётся даже для меня неясным. Уяснить же мне это очень хотелось бы, чтобы избежать в моем собственном мышлении каких–либо ошибок или каких–либо интуиций, не оправдываемых фактами. Я же в первой главе моей книги определённо требую такого оправдания: сначала–де правильность, лишь потом интуитивно добываемая правда.

Теперь следующие две просьбы к Вам. Ганноверское радио под редакцией Менерта готовит десять двухчасовых передач о России. Я готовлю тему «Влияние Германии на русскую культуру». На общем собрании было решено, что авторский текст должен прерываться большими цитатами из русских писателей, которые свидетельствовали о немецком влиянии или о борьбе против него. У меня довольно много материала в памяти и лекциях, но такого пребывания материала недостаточно — нужны тексты. Читая лекцию на ту же тему, я между прочим пользовался томом «Литературного наследства», выпущенным к юбилею Гёте. У нас в семинаре этого тома не оказалось, заказывать его в библиотеке, не зная какой это том, затруднительно. Был бы Вам очень благодарен, если бы Вы могли мне сообщить, какой том посвящён Гёте. Самое лучшее было бы, если бы Вы могли на месяц мне его прислать.

Затем у меня в тех же лекциях много цитат из Блока о его путешествии в Германию, где он говорит о сродстве немецкого и русского духа и объясняет малое влияние Пушкина его французской ориентацией. Пишет он и о том, что он в Германии мог бы занимать любое малое место, чувствуя себя «на посту». Есть очень интересные мною процитированные места и у Белого, о влиянии немецкой культуры на русский дух. Цитаты в курсе есть, а откуда они, не указано. Был бы очень благодарен, если бы Вы могли мне помочь и указать со своей стороны, что можно было бы вставить в мой текст более или менее удобное для чтения актёрам.

Наталия Николаевна у меня немножко расхворалась. 33 мы уезжаем на месяц в санаторию в Виззее. Шлю Вам наши наилучшие пожелания.

Искренне Ваш Ф. Степун

14 Мюнхен, 26 июля 1959 г.

Дорогой Дмитрий Иванович!

На мои два письма от Вас не было никакого отклика. Правда, они такого отклика и не требовали, так как я только сообщал Вам, где мы проводим наши летние каникулы. Про себя же я думал, зачем Вам ехать в отдалённые места, когда у Вас поблизости от Гайдельберга наверное есть много прекрасных пансионов с живописными видами и необходимой тишиной.

Пишу Вам сейчас потому, что вчера узнал от Мелицы Киселёвой, которая проездом на Венский фестиваль была у нас (произвела очень милое впечатление), что здесь в Мюнхене был отец Георгий Флоровский, который потом целую неделю жил у Вас. Приезжал будто бы на ту же, какую–то таинственную конференцию и Зандер. Мне очень жаль, что я об этом ничего не знал. Вы знаете, что мне очень хотелось бы познакомиться с отцом Георгием. Правда, я три недели был не в Мюнхене, а в санатории в Виззее, но это недалёко. Если бы я знал о приезде Флоровского, я бы мог всегда приехать повидаться. Куда же собираетесь отдыхать?

Сердечный привет от Наталии Николаевны и меня. Она в санатории поправилась, но всё–таки мы должны жить более осторожно, чем раньше.

Ваш Фёдор Степун

15 Мюнхен, 21 ноября 1959 г.

Дорогой Дмитрий Иванович!

Спасибо за Ваше милое письмо. Было очень приятно, что оно началось с описания природных красот и что к нему был приложен лист.

Ваше письмо пришло как раз в то время, когда я собирался написать Вам и попросить у Вас прощения за мои резкие слова в ответ на Ваше суждение о «Записках охотника». Я сам их не заметил и не запомнил, но Наталия Николаевна напомнила мне о них.

Моё волнение было вызвано не только Вашим[и], как мне кажется, очень несправедливыми [нападками] на «Записки охотника» и романы Тургенева, но и тем, что всюду кругом, со всех сторон слышатся такие нападки. Идёт какой–то погром все же больших ценностей. Незадолго до Вашего посещения я прочёл в статье Чеботаревской слова все же очень культурного и тонкого Набокова о том, что писания Бальзака, Томаса Манна и Горького — все это нелепая штукатурка, которую пора разбить молотком (цитирую наизусть). За несколько дней до Вас я спорил с убеждённым представителем абстрактного искусства, который чуть ли не под Маяковского считал необходимым «расстрелять» все искусство Возрождения. Что касается Тургенева, то я с Вами все же согласиться не могу. Я говорил уже в тот вечер, что считаю его подлинным певцом любви и печали, который в этом отношении дал больше, чем Достоевский и Толстой. У Достоевского во всех романах приливы жалости и муки страсти, но нет ни одного образа целостной благодатной любви. У Толстого такие образы есть, но все же он обругал Соню пустоцветом, потому что она не родила ребёнка, лишил чудесную Наташу голоса и как–то назидательно заставил её показывать мне детские пелёнки сомнительной чистоты. В конце концов такой мастер романа, как Флобер, не только положительно, но определённо восторженно отзывался о его творчестве и Фонтане учился прежде всего писать у Тургенева.

Теперь несколько слов о беспредметном и абстрактном искусстве. Вы совершенно правы, что большинство из них не только начинали как импрессионисты, но и очень долго писали как импрессионисты. И тем не менее почти все отошли от импрессионизма и причалили к беспредметности. Вот это «почти все» и наводит меня на мысль, что эти переходы были продиктованы им не муками и борениями личного развития, а невольным подчинением социальному заказу. Ещё лет 8 тому назад на мюнхенских выставках было не больше 20% абстрактников. А сегодня их — 80%. Причём частично вы встречаете среди нынешних абстрактников людей, которые уже вполне определёнными мастерами1106выставляли натуралистические и импрессионистические картины. Я ни минуты не сомневаюсь, что среди беспредметников много настоящих художников, но я не сомневаюсь и в том, что среди них большинство приспособленцев. В искусстве больших беспредметников очень много трагической правды. Их правда та же, что и правда войны, т. е. правда о той лжи, муке и изломанности, которыми полна наша жизнь. Пока человечество живёт тою жизнью, которою оно живёт, утопично отрицать войну, и пока человечество живёт тою жизнью, которою оно живёт, невозможно требовать иного искусства, чем то, которое сейчас творится самыми талантливым людьми. Когда–то в Вене баронесса Рапоппорт, находившаяся в очень близких отношениях с Бекманном, с увлечением показывала мне написанный им её портрет. Он был блестяще написан, но её и внутренний и внешний облик был явно искажён. Хваля мастерство, я спросил её, послала ли бы она фотографию этого портрета молодому человеку, объявившему в газете, что он ищет подругу жизни.

Она расхохоталась, сказала: «Господь с Вами! Разве такую, как на портрете, меня кто–нибудь сможет полюбить?» В этом ответе громадная проблема современного искусства. И её, конечно, нельзя рассеять указанием на то, что портрет не фотография и что нельзя от художника требовать воспроизведения действительности. Я, конечно, этого и не требую, хотя бы уже потому, что моё требование было бы неисполнимо. Вы, конечно, не назовёте ни одного большого художника–портретиста, который просто бы воспроизводил «натуру», тем не менее они создавали женские образы, в которые можно было бы влюбиться.

К Полякову я отношусь отнюдь не отрицательно, его формы кажутся мне и случайными и назойливыми, но в его красочной гармонии есть тишина и успокоение.

Ну, кончаю.

Наталия Николаевна и я шлем Вам самый сердечный привет.

Фёдор Степун

16 Мюнхен, 7 июля 1960 г.

Дорогой Дмитрий Иванович!

Простите, что до сих пор не поблагодарил Вас за Ваше любезное письмо от 14 мая. Дело в том, что мы с Наташей уехали в санаторий, где не было русской машинки и куда приходило много писем, что и привело меня к решению не отвечать до возврата в Мюнхен.

Рад, что мне удалось достать для Вас билеты в театр и прошу и в будущем в этом отношении пользоваться мною. Между прочим произошло некоторое недоразумение. Вы пишете, что не понимаете, почему ругали «Одержимых». Но ругали не «Одержимых», которых, наоборот, хвалили, а «Живой труп» Толстого. Согласен с Вами, что Ставрогин, хотя по внешности не имеет ничего общего с красавцем Ставрогиным Достоевского, но все же хорош. По внешности изумительным Ставрогиным был Качалов.

Кстати, о Вашем указании в прениях, что русские крестьяне в XV веке не были кочевниками, как утверждает Бунаков. Я просмотрел Гитермана и установил, что он тоже не считает их кочевниками, потому что они жили не только охотой и рыболовством, но и обработкой земли. То же утверждает и Бунаков. Расхождение очевидно в понимании термина «кочевник». Будьте другом и назовите какое–нибудь новейшее исследование по этому вопросу, дабы я мог внести нужное исправление во второе издание моих воспоминаний. Оно выходит по–немецки в сокращённом виде. Но, кажется, не в испорченном образе.

Сейчас мне звонил Струве, который был на Международном конгрессе о Толстом. Там ждали Вашего приезда, так как в программе находился Ваш доклад, и были удивлены, что Вы не приехали. В чем дело?

Сердечный привет от Наталии Николаевны и меня.

Ваш Фёдор Степун

17 Мюнхен, 6.11.1961 г.

Дорогой Дмитрий Иванович!

Вы куда–то пропали! Я писал Вам сначала по поводу Вашей статьи о Чехове, потом прислал биографию Ржевского и список его работ, сообщил о смерти Наталии Николаевны, но Вы как–то ни на что не ответили. Узнал накануне Вашего чтения в Тутциге о том, что Вы будете там читать. Дочка Гадамара сообщила мне, что Вы 10–го какого–то месяца (не вспомню сейчас) будете снова в Мюнхене и собираетесь позвонить и зайти. Я держал телефон открытым, но звонка не последовало. Был у меня Кюн, спрашивал у меня, буду ли я читать в Гайдельберге, на что я ответил, что Вы об этом подумывали, но от Вас опять–таки ничего не имею. С тех пор, как Вы читали в Тутцинге, я уезжал дней на 10 к сестре в Женеву, а потом ездил читать лекции в Рейнландию. 15–го и 16–го буду во Франкфурте и Ашафенбурге. Откликнитесь при случае. Положение Ржевского в Швеции, кажется, улучшилось, но мне всё–таки было бы очень приятно, если бы этот исключительно талантливый писатель и все же и интересный учёный попал бы в Германию. Недели две тому назад вышла у Ганзера моя брошюра о Толстом и Достоевском1107, пересылаю Вам её.

Сердечный привет.

Ваш Фёдор Степун

18 Мюнхен, 9 августа 1962 г.

Дорогой Дмитрий Иванович!

Второго августа я выехал в санаторию Шварцвальдскую к Кронеру, где мы с ним в углублённых беседах провели четыре дня. Он всегда защищает Америку, приютившую их, но сердце его лежит больше к Германии. Не столько к людям, как к природе. А дни были в Шварцвальде прекрасные: не очень жаркие, душистые и светлые. Получил я, между прочим, от Кюна почти что восторженный отклик на мой доклад о Толстом. Самому судить трудно. Знаю только, что когда я говорил, во мне жило все то, чем я мучился и восторгался, когда заново изучал мыслителя и писателя Толстого. Было и много воспоминаний. Отец Наталии Николаевны бывал несколько раз в Ясной Поляне. Там же бывал и Волжский–Глинка, с которым я познакомился в Нижнем Новгороде. Цитируя его, я почти что обонял Волгу. Затем лекция в Париже, где я заболел и, приехав в Мюнхен, почувствовал себя совсем плохо. Моя болезнь мучила Наташу, а в меня на несколько дней под влиянием каких–то слишком сильных средств вошла чуждая мне толстовская смерть. С чего это я вдруг растрогался и расписался?

Непосредственный повод письма была просьба выслать мне на несколько дней «Пепел» Белого. Буду очень благодарен.

Сердечный привет

Ваш Фёдор Степун

19 6.6.63 г.

Дорогой Дмитрий Иванович,

Получил «Русских поэтов». Совершенно замечательная книга, в которой оказались для меня несколько неожиданностей. Первая: — это пушкинские лошади, которые во многом упредили современное искусство: обе без линии живота, одна и без головы, всё–таки обе полны анатомической точности и подлинной жизни. Второе — это автопортрет Толстого; эти две чёрные точки — глаз и ус — дают что–то очень точное в нем. И, наконец, автопортрет Дельвига. Тут самый штрих, очевидно не карандаша, а угля, очень индивидуален и, я думаю, мало характерен для эпохи. Приятна какою–то душевностью и тишиной и деревня Лермонтова, чего нет в более совершенном, но конвенсиональном, кавказском пейзаже.

Татьяна Сергеевна1108была осчастливлена Вашей готовностью издать «Предмет знания». Она все спрашивала меня: окончательно ли это решение. На всякий случай1109я сказал, что Вами решено окончательно, но что Вы всё–таки зависите от людей, с которыми Вы до сих пор не считались, но как знать — не придётся ли посчитаться?

Сговорилась она и с нашим издательством Зарубежных Писателей о выходе одной из книг Франка. Но цена у Андреева–Хомякова выходит, хотя и много низшая, чем в НТС, но все же ей, быть может, и непосильная. Я подал ей мысль, может быть, фотографировать книгу. Она просила меня запросить Вас, насколько это дешевле и, если возможно, прислать какую–нибудь сфотографированную брошюру, или даже страницу, чтобы она могла посмотреть, как оно выглядит. Буд[у] очень благодарен, если Вы исполните её просьбу

Прочёл первый том «Москвы» и нахожу, что в них уже начинается разложение языка, которого в «Котике Летаеве» ещё нет.

Переписку получил от Трубецкой. Заплатил на 75 марок дешевле, чем запросил другой парижский антиквар, т. е. 375 марок.

От Зальцбурга я хочу, кажется, отказаться. Белый очень труден, я подвигаюсь медленно. Где мне достать «Луг зелёный»? Может быть, можно было бы его сфотографировать.

Сердечный привет и спасибо за Вашу помощь в работе

Ваш Фёдор Степун

20 без даты

Дорогой Дмитрий Иванович, с издательством моей книги1110я по доброй воле попал в несколько затруднительное положение: четыре портрета уже в типографии. Блока и вступительную статью я должен, дабы не было перерыва в наборе, сдать к 1–му ноября — это удастся, но что меня затрудняет — это библиография. В одном из Ваших писем от первого августа1111Вы писали, что Вы (вернее, Ваш институт) могли бы прислать мне библиографию Белого1112. Сейчас просмотрел Ваше письмо и увидел, что речь идёт только о романах Белого. Мне, конечно, полной библиографии не надо. Хотелось бы назвать только главные работы. При Вашей институтской библиотеке и библиотеке, размещённой на полках в Вашем жильё, это, я уверен, сделать не трудно. Я живу при закрытом телефоне и отставленном дверном звонке — собрать данные времени и места перечитать их к моей книге я не могу. Выйти совсем без библиографии невозможно. Моя нижайшая просьба, в которой Вы, надеюсь, мне не откажете, заключается в том, чтобы Ваш институт прислал бы мне все пять библиографий: Соловьёв, Бердяев, Иванов, Белый и Блок. Главное, я совсем не знаю американской и английской литературы. Для немцев же английская и французская наиболее важна. Небольшую немецкую сами знают, а широкая публика по–русски не читает. Может быть, Вы можете заказать нужную мне библиографию какому–нибудь из Ваших второстепенных сотрудников. Я, конечно, напечатаю не как свою, а как институтскую, готов заплатить любой гонорар — пожалуйста, не откажите! С большим интересом прочёл Вашу статью, она возбудила во мне несколько существенных вопросов, об этом поговорим при личном свидании.

Татьяна Сергеевна несколько обеспокоена отсутствием ответа на её письмо. Она 29.10 покидает Мюнхен, ей очень не хочется уезжать без того, чтобы окончательно знать судьбу «Предмета знания». Шлю Вам самый сердечный привет, к которому присоединяется и Татьяна Сергеевна.

Искренне Ваш Ф. Степун1113

21 Мюнхен, 21 мая 1964 г.

Дорогой Дмитрий Иванович!

Прежде всего хочу ещё раз от души поблагодарить Вас за Вашу речь к моему 80–летию. Прочтя её в русском оригинале в «Новом журнале»1114, я ещё глубже оценил все её достоинства и особенности.

Простите, ради Бога, что совершенно забыл о данном Вам обещании переписать последние страницы второго тома с перечислением изобретённых Бенедиктовым новых слов. Сейчас моя переписчица принесла три экземпляра, которые я Вам и пересылаю.

Вскоре после моего юбилея я уехал в лекционную поездку, читал в милых старинных немецких городах вблизи Ганновера: в Вольфсбютеле, где Лессинг был библиотекарем, как Вы знаете, и в Гельмштадте, где ближе познакомился с совершенно очаровательным человеком, характернейшим остатком теперь уже допотопной Германии. Он весь в музыке и в литературных восторгах, в комнате у него клавесины и спинет. Он меня буквально утопил в Бахе и его сыновьях. Временами вскакивал со стула и бежал к своим книжным полкам, где, сидя четверть часа на корточках (ему 70 лет), отыскивал письмо Лессинга о том, как Бах за клавесинами прощался по какому–то поводу с этим любимым инструментом. Любезность его чудовищна. Он рассказал мне о какой–то замечательной статье английского литературоведа о Тургеневе. И так как содержание статьи меня заинтересовало, то он перевёл её для меня на немецкий язык и переписал собственной рукой. Почерк удивительный — музейный. После этого я десять дней пробыл в Копенгагене, где читал одну лекцию в Датско–немецком обществе и одну в университете. Познакомился там со славистом, Вашим учеником американского периода Вашей научной деятельности. Возили меня на автомобиле, показывали замок Гамлета, где, как на еснеровской декорации, стоит на высокой стене, смотря в даль, вооружённый часовой. Простите, что разболтался.

Лишь вернувшись из Дании (надеюсь, меня не обманывают хронологические даты, в которых я не силён), я между прочим запросил Водова — редактора «Русской мысли» — был ли у него в газете какой–нибудь отчёт о Вашем юбилее. Ответа от него я ещё не получил, что он сегодня объяснил тем, что он решил обо многом поговорить лично. Ответ был по телефону из Мюнхена. Но Вы, вероятно, знаете, что и где о Вашем юбилее писали. Время, конечно, несколько ушло, но всё–таки статья о гайдельбергском праздновании была бы и сейчас ещё, по–моему, в газете возможна. Я её с удовольствием, конечно, написал бы.

Теперь вот ещё какой вопрос. Мой друг и приятель Беста, обедая со мной, на следующий день после моего чествования в Кюнстлерграузе, выразил мысль, что хорошо бы несколько речей, сказанных по поводу моего 80–летия, выпустить особою книгою. Эту идею очень подхватил Кюн, который чуть ли не целый год работал над моими писаниями и знал целый ряд статей, которые я давно забыл. Нет у меня ни оттисков, ни списков, даже нет просто записей. Кюну очень хотелось бы напечатать свою работу, но в ней целых 30 страниц, ни в какой журнал этого не поместить. Мой друг и приятель Земиш обратился с этим предложением к Ганзеру. Но пока что большого сочувствия не встретил. Я сам пока ещё разговора не подымал, но на днях вероятно буду у Ганзера и тогда это дело так или иначе решится. К Вам просьба прислать, если можно, немецкий текст Вашего слова. Может быть, с припиской, что оно будет расширено. Кроме Вас и Кюна была ещё не очень большая, но хорошо написанная статья вышеупомянутого Земиша. Потом статья Штамлера. Найдётся и ещё кое–что существенное. Сегодня звонил мне Хомяков и сказал, что Вы обещали ему статью для следующих «Мостов», которые, кажется, выйдут. Лично я уверен, что это безусловно удастся. Вы предложили статью обо мне, но так как у него была недавно очень большая статья от Ганзера, то он предпочёл бы получить нечто другое. Если Вы её, как Вы ему предложили, посвятите мне, то это будет для меня, конечно, радостно.

Сердечный привет и наилучшие пожелания

Ваш Фёдор Степун

Ханзер от издания речей и (два слова неразборчиво написаны) отказался. Ради Kühn’a мне это жаль1115.

22 Мюнхен, 16 июня 1964 г.

Дорогой Дмитрий Иванович!

Отсылаю Вам копию моего фельетона о Вас в «Русскую Мысль». Ничего нового в нет. Все главное мною было уже сказано в моем «слове». В начале и к концу вставлены личные воспоминания о Гайдельберге для увлажнения фельетона. Хотел бы между прочим знать, правильно ли я сказал, что в русской эмигрантской прессе отклик на Ваше семидесятилетие был вялым, не знаю, что было напечатано в «Новом Русском Слове», да и было ли что.

Мне очень жалко, что план профессора Бесте напечатать произнесённые по поводу моего восьмидесятилетия речи, показался Ганзеру неосуществимым. Прежде всего жалко Кюна (Kuhn1116), который очень долго работал надо мною и знает все, написанное мною, гораздо лучше меня, у которого ничто не собрано и даже не записано, где что было напечатано. Я лично уверен, что такая брошюра максимум в 120 страниц была бы раскуплена хотя бы теми же слушателями, что были в Доме Искусств. Что это должно стоить очень дорого, я не понимаю. Мои «Встречи»1117обошлись в 2700 марок, которые я внёс в наше издательство и которые уже почти целиком вернулись.

В Вашем письме Вы обмолвились мыслью, что, быть может, выпустить нам самим. Но как это сделать, я не представляю. Ганзер имени своего издательства не даст, даже если бы ему были внесены на это издательство деньги, потому что деньги всё–таки не главная причина, а главная в том, что он может издавать только книги, которые будут успешно распроданы. Уважающий себя издатель не может пускаться на неудачные предприятия. Подумайте на эту тему, может быть, что–нибудь и выдумаете. В ответном письме Ганзер писал, что лучше сделать в порядке издаваемых им бюллетеней сводку всех наиболее существенных рецензий. Но это совсем, конечно, не то. Да и когда появятся рецензии? Имею несколько сердечных отзывов. Среди них от Рудольфа Мюллера, который только проглядел пока книгу, от Кюна, который только собирается её изучать, и одного из редакторов Christ u. Wellt.

Несколько неприятно и как–то неожиданно мне было сообщение от имени Вильда, что он, Вильд, в принципе не печатает никаких праздничных преподнесений, но в газете я только что прочёл, что Кёзель выпускает такое преподнесение мюнхенскому педагогу Зачем так неточно выражаться? Такая неточность уже приближается к неправдивости, а мы с Вильдом находились в очень близких деловых отношениях. Вышла ли преподнесённая Вам книга? Надеюсь увидать её.

Сердечный привет

Ваш Фёдор Степун

23 1 января 1965 г.

Дорогой Дмитрий Иванович,

Меня спрашивают из Америки, где можно достать Вашу статью «Ранние футуристы», помещённую в выпуске 7–ом Гейдельбергских славянских текстов (Висбаден 1963 г.).

Самое лучшее будет, если Вы сами ответите по следующему адресу: Mrs Catherine Elène 144 — Columbia Rd N. W Washington D. C. 20069. U. S. A.

Сегодня получил письмо от моей знакомой певицы Буш, которая сообщает, будто бы Вы собираетесь устраивать в Гайдельберге мой доклад в январе или феврале месяце. От Вас я таких планов не слыхал и боюсь, что моя знакомая интересуется этим докладом не только с чисто научной точки зрения. Будьте любезны и напишите, чьи это планы: Ваши или г–жи Буш. Я, конечно, с удовольствием приеду прочесть доклад, но тогда надо нам с Вами обсудить тему и установить день чтения. У меня уже есть несколько докладов в январе.

Была у меня переписка с издателем Вашей «Истории русской литературы». Он прислал мне выписку из какой–то весьма недоброжелательной оценки Вашего труда. Упрекали Вас в том, что Вы не занимаетесь проблемой перевода, а только отрицательной оценкой переводческой работы. Издателю хотелось, чтобы я возразил. Я попросил, чтобы он прислал не выдержку критики, а весь текст. Он обещал это сделать, но не сделал. Так дело пока и замерло. Но ведь я буду писать рецензию, в которую можно будет тогда включить и выдвинутую злостным рецензентом проблему. Кстати, я получил исключительно лестную оценку моей последней книги от Гюнтера. Между прочим, он пишет, что, близко зная Вячеслава Иванова и прожив у него гостем целых восемь недель, он лишь после прочтения моей статьи понял, кто был его друг. В заключение он, однако, прибавил, что ему известно, что я к нему дурно отношусь. Очень сердечно поблагодарив за рецензию, я сказал, что к нему лично я никогда дурно не относился, но, что я не понимаю, как он, любящий Блока, мог опубликовать свои переводы. Странным образом он ответил, что только я так отрицательно отношусь к ним. Не могу себе представить, чтобы он действительно мог считать их мало–мальски приличными.

Ну, кончаю, дорогой Дмитрий Иванович. Сердечный привет.

Ваш Ф. Степун

* * * 24 Мюнхен, 18 мая 1965

Многоуважаемый Дмитрий Иванович,

Спасибо за Ваше письмо, за заботу. Дело в том, что я в данное время никому ничего ни продавать, ни отдавать не могу.

Есть надежда, что мои родственники в Москве откажутся от наследства. В письме брата из Москвы были такие намёки. Я жду письма из Москвы с «отказом», вот и всё. Сколько времени пройдёт, пока все это выяснится, я понятия не имею.

Если Вы будете в Мюнхене, заходите к нам, будем рады Вас видеть.

Издатель Финк сперва хотел прийти, чтобы посмотреть библиотеку, потом позвонил, что откладывает свой визит, и так и не пришёл.

Шлю Вам душевный привет.

Ваш М. Степун

Опубликовано: Возможна ли дружба интеллектуалов в эмиграции? (Степун и Чижевский) Письма Ф. А. Степуна к Д. И Чижевскому (публикация и примечания В. К. Кантора) // Вопросы философии. 2010. № 1. С. 84—117.