Князь Дмитрий Оболенский

Дрезден–А, 8.10.31.

Карловицштрассе, 15

Г–ну профессору д–ру Фёдору Степуну

Дрезден — № 6,

Лёбауер Штрассе, 13

Дорогой Фёдор Августович!

Большое спасибо за Ваше письмо от 15.9.31, содержащее много высказываний, полезных для моего дела.

1) Вы признаете факт моего спорасг–ном проф. Треффтцем, а именно в области эпистемологии.

2) Вы придаёте термину «истина» однозначно решающее значение в науке.

3) Вы склонны рассматривать отказ от взаимосвязи между опытом и теорией как необоснованный.

То, что Вы в этой связи формально признаете, должно иметь большое значение, так как проф. Треффтц придаёт особое значение позиции коллег по моему делу. В этом проявляется существенное различие между его и моими взглядами. В то время как авторитетные суждения, например, в письме проф. Эйнштейна, имеют для меня значение лишь тогда, когда я могу делать свои собственные обобщения, проф. Треффтц выводит сущность науки из высказываний влиятельных специалистов. Эту точку зрения он высказывал многократно и пытался внушить её мне. Из этого выясняется его позиция в отношении моих намерений. Опыты и сущностную аргументацию г–н проф. Треффтц воспринимает весьма холодно, однако же, любое авторитетное суждение вызывает его большой интерес. Как и безвинный приговор, вынесенный г–ном проф. Ковалевски более двух лет назад, «у него» сложилось впечатление, что здесь «проявились зачатки новой теории, которая, возможно, вероятно проявится в модифицированной форме», — ничего не подозревая, прочитал вслух г–н проф. Треффтц. Его возмущение было столь велико, что я в первое мгновение опасался, что у него не выдержат нервы. Разъяснение этого вердикта вскоре от него последовало. Во–первых, проф. Ковалевски не механик, а лишь математик; во–вторых, его вердикт был вынесен не на основе веры в теорию, а лишь из личных причин — в пику проф. Треффтцу. (Именно в области философских основ механики, где требуется историческая перспектива, проф. Ковалевски является специалистом. Именно личные мотивы имеют противоположное действие. Чтобы избежать любых упрёков, проф. Ковалевски в оценке моего дела очень сдержан и осторожен. Меня же проф. Треффтц считает «quantité negligeable»1289—поэтому неправомочным споритьсавторитетными господами — и пытается сделать эту позицию всеобщей. Мнение, что возможно я могу быть прав, а мои противники запутались в противоречиях, обусловлено его предвзятым отношением к своим соотечественникам. Когда американец мистер Бассетт Джонс благоприятно высказался о моем деле, приговор ему проф. Треффтца был уже готов: «Это человек, который ничего не понимает в механике». Это значит, он осмеливается противоречить господствующему мнению).

Мне действительно очень неловко, но обстоятельства вынуждают меня выступать против г–на проф. Треффтца, которого я очень высоко ценю как человека. Я убеждён, что поиск научной истины, если это не пустые слова, с одной стороны уходит корнями в область духовную1290; там где затронут дух, там агапе1291гносеологически конститутивна. Любая борьба против людей содержит в себе опасность уменьшить агапе или заменить её на противоположное чувство. Допускаю, что на сто процентов прав по отношению к г–ну проф. Треффтцу. Однако агапе утрачена; так происходит в главе XIII первого послания к Коринфянам1292—это моё глубокое убеждение.

Что же я должен делать в данных обстоятельствах и исходя из названных предпосылок? Так как моя настойчивость явно болезненна для проф. Треффтца, должен ли я отказаться от всего этого дела? Когда я прямо пишу ему или с ним говорю, находясь в его глазах в положении «quantité negligeable», возникает ситуация, о которую проф. Треффтц сформулировал в следующих словах: «С Вами поговоришь десять минут, а потом из–за этого злишься больше двух часов». Если это дело не прекратится, и играсагапе будет продолжаться, я считал бы целесообразным, чтобы глубоко уважаемые профессором Треффтцем люди сочли бы возможным вступить с ним в обратную связь по этому вопросу. Я просил бы их сделать это.

Честно говоря, в последнее время у меня сложилось впечатление, что вопреки Вашему внутреннему желанию помочь мне встать на ноги, Вы считаете Ваше выступление в этой связи излишним, так как, во–первых, данный человек так энергичен и красноречив, что он вопреки всему, так или иначе прорвётся. Во–вторых, поддержка со стороны соотечественника может привести к тому, что нас обоих назовут сумасшедшими русскими. Что касается первого пункта, то я боюсь, что Вы переоцениваете мою энергию. Впрочем, я чувствую в себе силы осуществить своё дело; но не хватает посторонней помощи, да и какой ценой! Второе — это чересчур, чтобы быть правдой. Однако я не вижу причин устрашать себя перед лицом весьма либеральных и великодушных германских отношений.

С наилучшими пожеланиями Вам и Наталье Николаевне Ваш весьма преданный и благодарный.

* * *

На это письмо Степун не ответил, очевидно, согласившись, что выступление его в поддержку Оболенского по многим причинам было бы излишним.

Публикация и комментарии В. К. Кантора, перевод с немецкого Б. Л. Хавкина