Письма

Хочу начать свой текст о письмах Фёдора Августовича Степуна и о подготовке тома его переписки с одного занятного и важного эпизода. Немецкий коллега, занимающийся давно творчеством Степуна, сказал мне в беседе: «Если Вам будет не хватать для полноты тома текстов, возьмите несколько писем из его книги «Из писем прапорщика–артиллериста»». Соображение, пришедшее мне в голову, было нехитрым, но, кажется, точным. Я подумал, что, в сущности, все творчество Степуна, есть развёрнутое на много книг и статей эпистолярное послание. Его роман «Николай Переслегин» — это роман в письмах, как и книга с войны, т. е. письма прапорщика–артиллериста. Его «Мысли о России», написанные в очень доверительной, совсем не академической манере, практически без ссылок и сносок, есть нечто среднее между письмом и эссе (разница не очень большая, ибо эссе — это письмо, у которого много адресатов, хотя автор эссе может и не думать о читателях, «писать в стол»). Степун думал, в стол он писать не умел и не хотел. Каждый свой текст он усиленно пробивал в печать, и, как правило, добивался успеха. Он хотел, чтобы его послания нашли адресатов, и очень радовался, и гордился, получая множество откликов на свои публикации.

Разумеется, эпистолярная форма родилась не в России. Можно вспомнить хотя бы «Нравственные письма к Луцилию» Сенеки. По словам исследовательницы эпистолярного жанра в европейской литературе О. О. Рогинской, у переписки всегда есть сюжет. Особый эпистолярный сюжет. Независимо от того, реальная это переписка или выдуманная, бумажная или электронная. Наверное, впервые отрефлексирован этот тип сюжета был в таком литературном жанре, как роман в письмах. Чрезвычайно популярный в середине XVIII века, уже ближе к концу столетия он стал восприниматься как устаревший, скучный и чрезвычайно растянутый («Роман классический, старинный, //Отменно длинный, длинный, длинный, // Нравоучительный и чинный…»). Однако это уже не имело особого значения, ибо главное было достигнуто: в литературу, а следом за ней и в быт — вошло представление о переписке как особом жизненном сюжете… О переписке, которая становится — ни много ни мало — эпистолярным романом1. В Россию эта форма пришла через французскую литературу классицизма, где с «Персидских писем» Монтескьё эта форма охватила все жанры литературы, через романы Ричардсона, «Новую Элоизу» Руссо, «Страдания юного Вертера» Гёте. В России тоже найдём несколько художественных текстов в форме писем — «Бедные люди» Достоевского, повесть «Фауст» Тургенева, но все же основной эпистолярная форма стала в русской мысли. Наверно, стихотворные послания друзьям от Пушкина до И. Бродского («Письма Римскому другу») стоят в контексте посланий Овидия, и в строгом смысле письмами именоваться не могут. Но все же жанр эпистолы начинается, быть может, именно в стихах, ещё в Античности.

Однако нигде, может быть, эпистолярная форма так не прижилась в философской среде, как в России. Связано это было, очевидно, с отсутствием академических форм выражения свободной философской мысли. Нельзя в этом контексте не вспомнить знаменитые чаадаевские «Философические письма», «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя. А затем и герценовские «Письма об изучении природы» и практически все его наиболее значительные философские сочинения вплоть до его последних писем «К старому товарищу», сюда же ложатся «Письма без адреса» Чернышевского, а также два разных произведения, имевших одно и то же заглавие, — «Исторические письма» С. М. Соловьёва и П. Л. Лаврова. Наиболее знаменитый трактат русской православной мысли начала ХХ столетия «Столп и утверждение истины» П. А. Флоренского тоже написан в эпистолярной форме. Уже после революции была создана книга, имевшая большое влияние на русскую мысль, я имею в виду «Переписку из двух углов» Мих. Гершензона и Вяч. Иванова. Но эпистолярный жанр не прервался, продолжился. «Философия неравенства» Н. А. Бердяева имела подзаголовок «Письма недругам по социальной философии».

Степун это понимал, в каком–то смысле такое отношение к выражению философской мысли было его внутренней установкой. Ещё молодой Степун писал: «Русская философия никогда не была чистою, т. е. отвлечённою мыслью, а всегда лишь мыслью, углублённою жизнью. С этим характером русской философии связано и то, почему типичною формою её выражения редко являлись толстые, заботливо и обстоятельно на главы и параграфы разграфлённые книги и так часто письма, отрывки, наброски и статьи лично–исповедального и общественно–полемического характера»2. Впрочем, такой подход порой рождал и иронию. Ведь письма — это по большей части (вспомним Репетилова!) «отрывок, взгляд и нечто. / Об чем бишь нечто? — обо всем». Но это «обо всем», чаще захлёбывающееся в словах, когда мысль и чувство обгоняют слова, не характерно для русского эпистолярного наследия. Это, конечно, не выверенные до последней чёрточки письма Томаса Манна, адресованные скорее не корреспонденту, а потомкам, но тем не менее продуманное, как правило, высказывание, хотя и не всегда ловко высказанное. Как пишет современная исследовательница, письма «являются своеобразным жизненным контекстом, тонально окрашивают философское слово автора, открывают внутренние смыслы его творчества»3.

Очень показательна здесь фигура Василия Розанова, публиковавшего свою переписку с современниками и полагавшего, что это открытие внутреннего мира человека. Его друг Павел Флоренский в одном из своих писем заметил: «Единственный вид литературы, который я признавать стал — это ПИСЬМА. Даже в «дневнике» автор принимает позу. Письмо же пишется столь спешно и в такой усталости, что не до поз в нем. Это единственный искренний вид писаний»4. Эти слова Розанов поставил эпиграфом к одному из своих томов о «Литературных изгнанниках». Другой том он посвятил публикации своей переписки с К. Н. Леонтьевым и Н. Н. Страховым. Никакой историк русской мысли не может пройти мимо этих книг. С появлением Интернета становится все сложнее определять подлинность найденных и публикуемых писем людей интернетной эпохи. С тем большим интересом и благодарностью должны мы всматриваться в духовный смысл оставленной подлинности.

Надо сказать, что по письмам Степуна можно представить себе целую эпоху. Не случайно он оказался автором, пожалуй, лучших мемуаров о начале ХХ столетия, многое поняв в прошлом, многое угадав в будущем. Архиепископ Иоанн Сан–Францисский (Шаховской) говорил о нем как последнем представителе Серебряного века, сумевшем этот век объяснить. Его слово — как философа, как писателя, как мемуариста, как публициста, как мастера эпистолярного жанра — всегда было равно себе. Он ведь был ещё и удивительный лектор, собиравший аудитории в триста человек, когда обычные профессора с трудом удерживали двадцать–тридцать человек на своих лекциях. Про него можно повторить слова, сказанные о Чацком: «Как говорит! И говорит, как пишет!». В письмах слышна живая разговорная интонация людей, даже принятые формулы обращения друг к другу, формулы вежливости погружают нас в эпоху писания этих писем, указывая и социальный слой, в котором существовала данная переписка. Слышна интонация, и в талантливых письмах почти виден жест пишущего человека. А талант нужен везде. Письма — своего рода дневники, хотя, может, не столь откровенные. Но все же показывают интимную сторону жизни и мысли. В русской эмигрантской философии Фёдор Августович Степун (1884—1965) был, так сказать, последним из могикан. Он успел увидеть закат сталинизма, эпоху хрущёвской оттепели и её крах. Всю жизнь он сохранял надежду на демократические изменения в России. На Родине, любимой им «из не очень прекрасного далека» (российская катастрофа была, по мысли Степуна, общеевропейской — мысль, подтверждённая опытом: после большевистской революции философ пережил ещё и немецкий нацизм). Ушедший из жизни последним из своих знаменитых современников, он только сейчас приходит к нам. Начинаяс1922 г. он жил в Германии.

В глазах многих ставший знаменитым немецким писателем, «равным по рангу таким духовным выразителям эпохи, как «соразмерные» ему Пауль Тиллих, Мартин Бубер, Романо Гвардини, Пауль Хекер и др.»5, он писал, прежде всего, о России, хотя немецкий опыт был также его постоянной проблемой, более того, грундфоном его российских размышлений. На кончину Степуна откликнулось около полусотни немецких журналов и газет. Для немцев он был воплощением, можно даже сказать, символом свободной русской мысли, писателем и философом, который не отказался от своей культуры, не растворился в западноевропейской жизни, а остался русским, но — русским постпетровской эпохи. О Степуне последнее время издано немало работ современных отечественных и западных исследователей. Опубликовано несколько его книг. Републикуются и переводятся его статьи, выходившие на Западе — в Германии, Франции, США. Однако до сих пор корпус писем Степуна, которые содержат бесценные свидетельства об интеллектуальной жизни русской эмиграции и которые остаются практически не известными как отечественным, так и западным исследователям, не создан. Цели и задачи исследователя весьма сложны, но вместе с тем весьма важны. Введение в научный оборот огромного корпуса неизвестных текстов выдающегося русского мыслителя представляется важной и назревшей задачей.

Письма позволят ярче и отчётливее представить взаимоотношения, противоречия и взаимоподдержку русских мыслителей в изгнании. Информационной базой исследования является собранный автором по разным зарубежным и отечественным архивам корпус писем Степуна. Автор также находится в перепискесхранителями многих неизданных писем Степуна. Эти письма были предоставлены автору архивами крупнейших европейских университетов, а также частными лицами для публикации в российских изданиях. Таким образом, потихоньку создаётся корпус писем Степуна, который был в контактесвыдающимися русскими и западными мыслителями и общественными деятелями — Н. Бердяевым, С. Франком, Б. Вышеславцевым, Г. Федотовым, В. Вейдле, Г. Риккертом, О. Шпенглером, П. Тиллихом, Г. Кульманом и др. Без творчества Степуна невозможно представить себе русскую философию ХХ века. Он был не только выдающимся философом, но и блистательным мемуаристом, представившим историко–культурную и философскую картину развития России в прошлом веке. В 1922 г. он вместесдругими мыслителями был выслан приказом Ленина на Запад. Публикация его писем позволяет изнутри представить философские споры, противоречия и взаимоподдержку русских мыслителей–изгнанников. Не случайно лучшая книга о Степуне —Hufen Christian.Fedor Stepun. Ein politischer Intellektueller aus Rusland in Europa. Die Jahre 1884—1945. Berlin: Lukas Verlag, 2001 — практически полностью построена на эпистолярном наследии мыслителя и людей его круга. В этой книге автору удалось не просто нарисовать портрет Степуна, но и воссоздать эпоху, которая дышит в этих письмах.

Поразительно, насколько интенсифицировалась интеллектуальная жизнь русских изгнанников. История словно в очередной раз поставила свой эксперимент: сохраняется ли в изгнании сила и дух мыслителей и поэтов. Это уже бывало не раз: от Данте до Герцена. Русские мыслители, вышвырнутые за пределы той культуры, внутри которой они дышали, оказались в каком–то смысле в безвоздушном пространстве. Надо было создавать воздух, придумывать машины по его выработке. Они были словно в некоей реторте, но наблюдал за ними разве что Бог, они были малоинтересны западным европейцам. Приходилось тянуть внутренние связи, искать тех людей на Западе, которые все ещё продолжали любить русскую культуру. Но главная задача — создать собственные духовные центры, не политические просто, а именно центры, где может возгоняться дух. У эмиграции была миссия, как это отчётливо выговорил Иван Бунин. В отличие от всех прочих эмиграций, существовавших доселе, в изгнании по сути дела оказалась маленькая страна: «Нас, рассеянных по миру, около трёх миллионов», — писал Бунин. И спрашивал: «В чем наша миссия, чьи мы делегаты? От чьего имени дано нам действовать и представительствовать? Поистине действовали мы, несмотря на все наши человеческие падения и слабости, от имени нашего Божеского образа и подобия. И ещё — от имени России: не той, что предала Христа за тридцать сребренников, за разрешение на грабёж и убийство и погрязла в мерзости всяческих злодеяний и всяческой нравственной проказы, а России другой, подъяремной, страждущей… <…> А кроме того есть ещё нечто, что гораздо больше даже и России, и особенно её материальных интересов. Это — Бог и моя душа»6. Эта внутренняя сосредоточенность и стала предпосылкой тех духовных открытий, что как бы концентрировали все те предпосылки рождения русской философии, проявившиеся в эпоху Серебряного века. Почти все самые значительные свои работы русские философы написали в эмиграции. Это и С. Л. Франк, и Н. А. Бердяев, и Ф. А. Степун, и Г. П. Федотов, и И. А. Ильин, и В. В. Вейдле. Впрочем, они и сами это понимали. Б. П. Вышеславцев писал: «Русские философы и учёные, оказавшиеся за границей, продолжали здесь свою научно–философскую деятельность и здесь, в сущности, создали свои наиболее учёные и зрелые труды»7.

Русские мыслители были изгнаны из объявившей себя социалистической России в Германию по договорённости с германским Министерством иностранных дел,скоторым у большевиков были тайные связи. Вряд ли изгнанники думали об этом, но они очень хотели передать свой невероятный для начала ХХ века духовный опыт приютившей их стране. Стоит привести слова, которыми С. Франк завершил свою книгу «Крушение кумиров»: «Великая мировая смута нашего времени совершается все же недаром, есть не мучительное топтание человечества на одном месте, не бессмысленное нагромождение бесцельных зверств, мерзостей и страданий. Это есть тяжкий путь чистилища, проходимый современным человечеством; и может быть, не будет самомнением вера, что мы, русские, побывавшие уже в глубинах ада, вкусившие, как никто, все горькие плоды поклонения мерзости Вавилонской, первыми пройдём через это чистилище и поможем и другим найти путь к духовному воскресенью»8. Беда была в том, что никто не хотел их слушать. Они не искали доходов и денег, нищая жизнь, скажем, Франка слишком известна, они хотели быть востребованными как идеологи. Но Европа русским опытом пренебрегла, пока не свалилась в кошмар нацизма. А русский опыт был очень важен. Интересно, что, пройдя, как Данте, сквозь ад, русские мыслители чувствовали себя взрослее своих вчерашних учителей, даже в интонации их рассуждений о Германии чувствуется отныне некая снисходительность взрослых по отношению к детям. Степун пишет о России, обращаясь к европейцам, одна из его книг выходит по–немецки, и здесь существенно отметить, чтосэтого момента Степун начинает восприниматься не только как русский, но и как немецкий писатель. Конечно, поначалу Степун не думал ещё о наступавшем на Германию новом движении, которое многие сравнивалисбольшевизмом, а многие видели в нем защиту от «советизации» немецкого государства. Недавно об этом написал немецкий историк Эрнст Нольте в книге «Европейская гражданская война 1917—1945 гг. Национал–социализм и большевизм». Степуна волновали проблемы покинутой им России, бытовые проблемы, воспоминания о прошлом, а также налаживание контактов с эмигрантскими журналами и издательствами. Но первое, что его насторожило, — несоответствие его представлений о сохраняющей разум христианства, верной своим базовым ценностям европейской культуре и тогдашней европейской реальности. Степун писал: «Вот мы изгнаны из России в ту самую Европу, о которой в последние годы так страстно мечтали, и что же? Непонятно, и всё–таки так: — изгнанием в Европу мы оказались изгнанными и из Европы. Любя Европу, мы, «русские европейцы», очевидно, любили её только как прекрасный пейзаж в своём «Петровом окне»; ушёл родной подоконник из–под локтей — ушло очарование пейзажа»9. Германия, как видел он, в растерянности. Степун умел общаться и дружитьссамыми разными людьми. Но уровень человека определяется уровнем его друзей — с кем он дружит, кто его любит, кто ему помогает. Переписку, разумеется, активизировала эмигрантская необходимость заводить новые связи и поддерживать старые контакты. Это сложное подвешенное в бытовом смысле существование располагало к специфическим интонациям — не то, чтобы просительной, но не всегда уверенной, преувеличенности дружеского жеста и т. п. Многих адресатов здесь нет. К сожалению, составителю не удалось пока подготовить письма Степуна И. И. Фондаминскому–Бунакову, легендарному человеку, создавшему два наиболее влиятельных журнала русского Зарубежья — «Современные записки»10и «Новый град». Степун сотрудничал в обоих. Надо сказать, что Степун при этом оставался как бы центром философско–издательских попыток своих друзей, абсолютно бескорыстно помогая им с публикациями в Германии. Он писал издателю Х. Пешке о Вейдле, о Федотове, которые жили вне пределов Германии. Скажем, Федотова он характеризует таким образом, что издатель не может не прислушаться к его словам. Вот отрывок из его письма Пешке от 08.04.1948 г.: «Я бы Вам рекомендовал обратить внимание на блестящего учёного и писателя — проф. Федотова в Нью–Йорке. Он пишет хорошо и много в русском нью–йоркском журнале, и я полагаю, что Вы хорошо бы сделали, если бы несколько его статей просто перевели бы. Сегодня я очень спешу, но охотно готов в следующий раз обстоятельнее рассказать Вам о публикациях Федотова последнего времени». И закономерно, что изгнанный в Германию мыслитель, в годы, когда на России и русской культуре ставили крест, ведёт проповедь русской культуры, её высших достижений, объясняя Западу специфику и особенности России. В 1952 г. он писал Б. П. Вышеславцеву: «Что сказать о себе? Как и все, мы всё потеряли в Дрездене. Если что и жалко, то только русскую библиотеку, которая мне сейчас была бы особенно нужна, так как я получил в Мюнхене профессуру по истории русской духовной культуры (Russische Geistesgeschichte). Этим летом исполняется уже два года моей мюнхенской деятельности. Интерес к России очень велик»11.

Он понимал, что как России нельзя без Запада, так и Западу нельзя без России, что только вместе они составляют то сложное и противоречивое целое, которое называется Европой. Степун и его друзья по эмиграции все свои силы направляли на то, чтобы фашизирующаяся Европа вернулась к своим базовым христианским ценностям, иными словами говоря, быть может, немножко торжественно, но точно, желали спасти Европу. Не случайно одна из эмигрантских писательниц, знавшая Степуна, именно в этом регистре его и воспринимала: «Что заставляло меня верить, что Европа, вопреки всему, что случилось, зиждется на камне?» И ответ поразителен: «Там был Ф. А. Степун. Монолит, магнит, маяк. Атлас, державший на своих плечах две культуры — русскую и западноевропейскую, посредником между которыми он всю свою жизнь и был. Пока есть такой Атлас, Европа не сгинет, устоит»12. Архивная переписка показывает напряжённость не только бытовой, но духовной жизни русской эмиграции, тех русских мыслителей, которые, по слову поэта,

Не кормились — писали,

Не о муках — о деле.

Не спасались — спасали,

Как могли и умели.

Не себя возносили

И не горький свой опыт —

Были болью России

О закате Европы.

Не себя возносили,

Хоть открыли немало, —

Были знаньем России!..

А Россия — не знала.

Каталог «Современных записок»

Наум Коржавин

Сейчас мы получаем потихоньку это знание. И пафос бытия русских изгнанников, отразившийся в стиле их жизни и отношений, показывает, на мой взгляд, публикуемая переписка. Необходимо, однако, оговорить и даже подчеркнуть и объяснить, почему здесь в основном письма самого Степуна и очень мало ответов его корреспондентов. Дело в том, что архив Степуна погиб в 1945 г. во время страшной бомбёжки Дрездена союзнической авиацией. Во время этой бомбёжки был полностью уничтожен дом Степуна со всей библиотекой и всем архивом. По счастью, уцелел сам мыслитель, навещавший в эти дни друзей.

Читатель найдёт в томе письма Степуна западным мыслителям и интеллектуалам — Г. Риккерту, П. Тиллиху, О. Шпенглеру, Г. Кульману и др. Не менее, если не более значительны письма Степуна русским писателям и философам — И. Бунину, Б. Зайцеву, сестре и Галине Кузнецовой, С. Франку, Д. Чижевскому, Г. Федотову, В. Вейдле, Д. Шаховскому и др. Особое место занимает в книге его эпистолярный роман с княгиней А. А. Оболенской фон Герсдорф13, находящийся среди лучших образцов подобного рода (Абеляр и Элоиза, Ремарк и Марлен Дитрих, Тургенев и Полина Виардо, Маяковский и Лиля Брик). Культурфилософская позиция Ф. А. Степуна — одна из самых ярких и неординарных среди далеко неординарных концепций мыслителей русской эмиграции. Поразительно, что письма выдающихся людей, будучи свидетельством времени, выводят нас на вечные проблемы.

Завершается том приложением, где читатель найдёт избранные публикации современников о творчестве мыслителя и писателя, а также наиболее репрезентативную часть откликов на его кончину и несколько небольших воспоминаний о нем. Публиковать все материалы подобного рода не представлялось возможным: только в архиве составителя находится более сотни подобного рода текстов на русском и немецком языках.

Архивная переписка показывает напряжённость не только бытовой, но и духовной жизни русской эмиграции, тех русских мыслителей, которые, по слову поэта, «были знаньем России» (Наум Коржавин).

* * *

Составитель давно и долго работаетснаследием Степуна, выпустил две книги его работ (2000 и 2009), том статей о его творчестве (2012), опубликовал много архивных материалов. Если говорить о письмах мыслителя, то можно с уверенностью сказать, что они дают невероятно богатый материал о зарождении многих идей Степуна, живую и очень важную информацию об эпохе. Составитель выражает благодарность тем фондам, финансовая поддержка которых позволила ему работатьсэпистолярным наследим Ф. А. Степуна, — Российскому Гуманитарному Научному Фонду, французскому фонду «Дом наук о человеке» («Maison des science de l’Homme») для работы в библиотеках и архивах по исследовательскому проекту «Степун и журнал Новый град», фонду DAAD, программе Фулбрайт и Бахметевскому архиву Колумбийского университета (Нью–Йорк), католическому университету немецкого города Айхштетт (Eichstätt), Шиллеровскому обществу (Schiller–Nationalmuseum und des Deutschen Literaturarchivs) в г. Марбах (Marbach am Neckar), фонду Марион Донхофф и университету г. Гейдельберга (Heidelberg), программе Эразмус и Дрезденскому техническому университету.

Составитель очень благодарен тем друзьям и коллегам, которые тоже публиковали или готовили к публикации письма Степуна и разрешили использовать их наработки в этом томе — Александру Ермичёву, Марине Бобрик, Вадиму Сапову, Ростиславу Гергелю, Кристиану Хуфену, Владимиру Янцену. В тех случаях, когда в публикациях коллег были комментарии к одним и тем же именам и событиям, составитель не счёл себя вправе приводить их к общему знаменателю, поскольку каждая публикация и каждый публикатор имели свою логику в составлении примечаний.

В. К. Кантор