Начну об этой духовной встрече немного издали. Конец XIX и начало XX века родил в России особую плеяду русских священников, небывалую в нашей Отчизне до сих пор, не знавшей ни Августина, ни Абеляра. которые были столь же священники, как и мыслители. Поначалу были дети священников, так называемые семинаристы, порвавшие со своим священническим прошлым — Михаил Сперанский, Николай Надеждин, Николай Чернышевский, Николай Добролюбов и фигуры меньшего масштаба. И вдруг появляется в середине XIX века архимандрит Феодор (А. М. Бухарев), священник, публицист, литературный критик (кстати, автор первой положительной статьи о романе «Что делать?»1118), затем о. Павел Флоренский, священник, мыслитель, прозаик, поэт, о. Сергий Булгаков, начинавший как мыслитель, но принявший после революции сан, В. П. Свенцицкий, священник и писатель, и т. д. Из этой же плеяды был и князь Д. А. Шаховской, к концу жизни архиепископ Сан–Францисский, но ещё поэт, издатель, публицист, автор статей о Толстом и Достоевском. Их деятельность была очень важна для становления русской религиозно–философской мысли1119. Да и для бытия её за рубежом, для её выживания в эмиграции.

Степун с князем Шаховским познакомился, будучи уже популярным автором «Современных записок». Шаховской решил привлечь его к своему детищу — журналу «Благонамеренный». Название шутливое, апеллировавшее к пушкинской эпохе, к А. Измайлову, тогдашнему необязательному издателю «Благонамеренного». С намёком, что и он позволит себе быть необязательным, в смысле аккуратности выпусков. Стоит добавить, что случилось это накануне иноческого пострига князя. Надо отдать должное Степуну, что он, понимая православные устремления главного редактора и подозревая, что он может мыслить в стиле Эрна и Флоренского, то есть антикантиански, решил высказать своё кантианское кредо, которое, на его взгляд, должно было строить позицию человека мыслящего. Шаховской принял его позицию и опубликовал эти «Не афоризмы» в первом номере «Благонамеренного» за 1926 г. Приведу несколько:

«I. Критицизм (тема софистики, Декарта, Канта) — конечно не хлеб насущный; скорее яд. Питаться им здоровому духу нельзя, но лечиться больному — неизбежно. Почти все лекарства — яды. Сомнения в том, что мы больны — вряд ли возможны. Потому отрицание критицизма пока все ещё или легкомыслие или лицемерие.

II. Кант никогда не думал, как то иногда утверждают наши русские мыслители, отказываться от постижения Абсолютного. Он лишь так переложил горизонт философии, что Абсолютное осталось за её горизонтом. Для дерзкого ума в этом подвиге самоограничения должны, конечно, звучать ноты скепсиса и отчаяния, но для верующего разума отнюдь нет. Разве ночь менее абсолютна, чем день? Разве значение солнца для мира и жизни днём понятнее, чем ночью? Разве тождество не верховная категория познания и разве ночь не глубочайший символ тождества?

Кант один из самых строгих подвижников, когда–либо спасавшихся в бесплодных пустынях разума»1120.

Собственно говоря, трезвость мысли князя–поэта, понимавшего важность разума в ночи, понятна из его стихотворения 1922 г.

Хотя прекрасны дни былые,

А ныне чужд родимый край,

Но ты молчи, моя Россия,

И голосов не подавай.

Пройдут года, ты скажешь слово,

Тобой зажжённое в ночи…

Шаховской был мыслитель и аналитик русской культуры совсем не тривиальный. Мы привыкли к не раз продуцировавшимся идеям о мучительной религиозной трагедии Льва Толстого, а также о том, что в Великом инквизиторе изображён Достоевским лидер будущего тоталитарного общества и т. п. Но Шаховской видит в позиции Толстого бесовскую одержимость, а «его уход никак не был приходом к чему–нибудь. Это был уход, никуда не ведущий, никуда не приведший»1121. Такого Толстого мы редко видим в трудах наших специалистов, да и философов. Шаховской понял и правду Великого инквизитора, осознавшего смысл бытия Церкви на грешной земле, где масса не способна следовать подвигу Христа: «Через Инквизитора иногда говорит сам Достоевский, взлетает его светлая мысль, любовь к Богу и вся глубина этой любви.»1122. Не случайно Христос целует Великого инквизитора «в его бескровные девяностолетние уста». Здесь тоже неплохой урок нашим достоеведам.

В судьбе Степуна Шаховской сыграл роль немалую. Да и в последний путь проводил его, быть может, лучшим анализом его творчества. После доноса, в котором он обвинялся в «русофильстве» и «жидофильстве», Степун был уволен из Высшей Дрезденской технической школыскрошечным пенсионом. С 1937 г. он вёл сравнительно свободную жизнь, пытаясь, правда, постоянно подрабатывать лекциями. Но это, в силу его опального положения, удавалось ему не часто. На постоянный приработок рассчитывать не приходилось. Получалось, что самое время — подвести итоги прожитой жизни, уйдя из повседневной суеты. Когда–то отставленный от политики Никколо Макиавелли написал в уединении два своих великих политико–философских трактата, а переставший быть лорд–канцлером Фрэнсис Бэкон за последние годы жизни создал свою философскую систему, положившую начало новой европейской философии. Можно привести и другие примеры. Чего стоило изгнание Пушкина в деревню, где он, несмотря на страхи друзей, что поэт «запьёт горькую» (Вяземский), возмужал и окреп духовно и поэтически! А для писания мемуаров важно не только время, но и пространство, которое часто в судьбе человека играет роль времени. Отрезанный от России Герцен, в общем–то, совсем не старым человеком начал писать «Былое и думы», книгу воспоминаний, оправданий и инвектив. У Степуна сошлось всё: время, пространство, жизненная ситуация1123. В мае 1938 г. Степун писал своим друзьям в Швейцарию из Дрездена: «Мы живём хорошею и внутренне сосредоточенною жизнью. Приезжавший к нам отец Иоанн Шаховской упорно подсказывал мне мысль, что это Бог послал мне времена тишины и молчания, дабы обременить меня долгом высказать то, что мне высказать надлежит, и не разбрасываться по всем направлениям в лекциях и статьях. Часто мне хочется думать, что он прав и что мне действительно надо сейчас как можно больше работать в ожидании нового периода жизни. Я затеял большую и очень сложную работу литературного порядка и очень счастлив, что живу сейчас в своём прошлом и скорее в искусстве, чем в науке»1124. Книга получалась и впрямь необычной, возможно, он рассказал, о чем он пишет, о. Иоанну, который вполне мог оценить замысел.

Надо сказать, что о. Иоанн Шаховской был в этот момент настоятелем берлинского православного Свято–Владимирского храма, а также благочинным всех приходов в Германии. К этому стоит добавить, что, один из последних учеников Лицея, он, помимо того, что сам был поэт, весьма глубокий богослов, незаурядный публицист и аналитик русской духовности, был он ещё и настоящий пастырь. Он сделал то, что только и мог сделать: поддержал духовную работу творческого человека. И в данном случае оказался в полном смысле словачеловеком судьбы.

И уже в октябре того же года Степун в письме тем же своим друзьям уже чётко очерчивает свой замысел и невольно проводит явственную параллель с другими великими русскими мемуарами девятнадцатого века: «У нас стоит осень, — не такая прекрасная и прозрачная, как тогда в Селиньи, но все же «живописно краснеет, желтеет и облетает листва клёнов, осин и каштанов». Для меня осень всегда наиболее творческая пора. Эту же осень я как–то особенно радостно ежедневно сижу за письменным столом своей комнаты. Работаю над первою частью моей книги, которая представляет собою попытку в форме своеобразной автобиографии нарисовать образ нашейсВами, Мария Михайловна, России. За первой частью воспоминаний должна последовать вторая часть раздумий и третья — чаяний. Думаю, лет на 5—6 мне работы хватит»1125. Как видим, в этих словах очевидная параллель — по замыслу — с мемуарной эпопеей Герцена «Былое и думы». У Степуна —воспоминания, раздумья, чаяния.Не говорю уж о явном намёке на пушкинскую осень: «Для меня осень всегда наиболее творческая пора».

«Былое и думы» Герцен писал примерно десять лет, «целые годы», по словам Герцена. Но самое интересное, на что стоит обратить внимание в этом сопоставлении, это, во–первых, неоднократное обращение мемуаристов в предыдущей своей деятельности кисповедально–автобиографической теме.Это ранние повести Герцена, это «Из писем прапорщика–артиллериста» и философско–автобиографический роман «Николай Переслегин» у Степуна. Во–вторых, оба были и мыслители, философы, и одновременно незаурядные писатели. Причём именно в мемуарной прозе это слияние обоих свойств их таланта дало наиболее яркий результат. В–третьих, их мемуары писались в эмиграции, чтобы напомнить и рассказать миру не только о себе, но о судьбе России. Это слияние двух тем — личной и общественной — поразительно. И, наконец, не забудем немецкое происхождение обоих, их воспитание на немецкой философии, перешедшее в страстную любовь ко всему русскому. Серьёзное отличие было, пожалуй, в том, что Степун не писал об эмигрантской жизни. Считают (Кристиан Хуфен1126), что Степуна останавливал страх за родственников, остававшихся в Советской России. Но, видимо, дело было в другом. Он так много и резко писал о большевиках и советской власти, что рассказ об эмиграции ничего не прибавил бы к его репутации в глазах ЧК. Но мне кажется, что он писал о первой трети ХХ века, поскольку (это одна из основных его проблем) пытался понятьпричины,перевернувшие ХХ век, когда, как он утверждал, произошла победа «идеократии» над «интересократией», а демократические лидеры и теоретики спасовали перед демоническими и магическими обращениями к толпе тоталитарных идеологов.

* * *

Приведу отклик на смерть Степуна этого удивительного священнослужителя: «Те, что будут сейчас и потом писать о Фёдоре Августовиче, расскажут о многом в нем и историю всей его жизни; он нёс, и в старости своей твёрдо и величаво, творческий блеск российского Серебряного Века. И выйдя из сего века, как Самсон, он ворочал его колонны и нёс их чрез толщу германской современной интеллектуальной жизни, являя в Германии последние звуки этого века. Его эпоха — богатая и, может быть, слишком расточительная… Общественник, социолог, философ, неутомимый лектор высокого стиля, он был более социальнолирическим, чем политическим выражением «русского европейца», нёсшего в себе и Россию, и Европу, чтобы говорить России и Европе о «Новом Граде», о том обществе и устройстве социальном, в котором живёт правда, и где курочка могла бы вариться в горшке всякого человека, и, сквозь всю культуру мира и всяческое человеческое общение, проступало, просвечивало настоящее добро, несущее Божий Свет и Вечность. Он был от плеяды тех верующих русских мыслителей первой половины этого века, которых зарядила на всю жизнь светлой верой в Бога и действием этой веры мысль Владимира Соловьёва»1127. Пожалуй, более точных и понимающих слов ни в одном другом некрологе сказано о Степуне не было.

Переписка Ф. А. Степуна и Д. А. Шаховского 1 Ранняя переписка 20–х годов1128Степун — Шаховскому Дрезден, 2–го сентября 1925 г.

Князю Д. А. Шаховскому

Большое спасибо, князь, за приглашение участвовать в «Благонамеренном». По тому, что Вы написали мне, образ затеваемого Вами журнала представляется мне хотя и не очень чётко, но все же весьма интересным. Был бы очень благодарен Вам за некоторые добавочные разъяснения. Думается мне, многое уяснилось бы, если бы Вы сообщили мне имена участников, заглавия и размеры статей. Особенно хотелось бы знать, что Вы мыслите под отделом «благородной иронии»: может быть, Вы могли бы назвать мне несколько «жертв» такого Вашего отношения.

В принципе я, конечно, согласен на участие в журнале, но для того чтобы взяться за перо, мне очень нужно было бы уточнить своё представление обо всем предприятии. Пока я ещё не чувствую, что бы Вы хотели иметь лично от меня. Я мог бы себе представить «Благонамеренного»1129в романтических тонах, но мог бы сдвинуть его и несколько в сторону современной политики. Представляется мне также на основании Вашего письма возможным видеть в Вашем журнале задачу прежде всего стилистическую, но можно повернуть все и в сторону более действенного нравственного пафоса.

Примите уверения в искреннем уважении.

Фёдор Степун.

P. S. Может быть, будете так добры и сообщите мне Ваши имя и отчество1130.

Шаховской — Степуну Брюссель, 4–е сентября

Глубокоуважаемый Фёдор Августович,

Мне очень приятно и лестно, что слово «Благонамеренный» вызвало у Вас некоторую плеяду, если можно так выразиться, образов. Назвать журнал было труднее, чем найти на него издателя (имя последнего — Григ. Соколов). Я перебирал и просил перебирать все отклики и все комбинации и только совсем недавно набрёл на «Благонамеренного».

Здесь именно, кажется, сплетались два единственно возможных рода названия журнала. Когда название значит и — когда оно ничего не значит.

К романтизму журнал несравненно ближе, чем к политике, потому что политики в нем не будет, за исключением… романтической. Подзаголовок «Трехмесячник Русской Литературной Культуры» всецело определяет физиономию Благонамеренного. Вы просите сообщить хотя бы небольшой списочек «жертв» отдела «Благородной иронии». Это мне очень трудно, но отнюдь не из–за каких–либо редакционных тайн. Но Вы можете уточнить потом: 1) Он мне мыслится большим. 2) Он будет представляться «задумчивыми шутками» всех, кто пошутил в минуту какой–нибудь грусти… 5) Вряд ли это все будетсподписями. 6) Приглашаются все. 7) Мочульский пишет, и если напишет, то даст две–три пародии на кого–нибудь (он уже печатал в Звене, очень талантливые, на Бальмонта, Гумилёва). Главным, я думаю, будет отдел статей.

Прозу и — отчасти — поэзию хотелось бы предоставить молодым, отчего эти отделы не будут значительными… вероятно — скажем, по размерам.

К отделу статей первого номера привлекаются: М. А. Алданов, Кн. Святополк–Мирский, М. Л. Гофман1131, Л. И. Шестов, Бахтин1132, З. Н. Гиппиус (но она ещё ничего не ответила), кн. С. Волконский, Ходасевич (ещё не знает, что даст: стихотв. или статью), Н. А. Пушкин («сын почётного опекуна Александра Александровича»). Весьма возможно, один московский поэт пришлёт «Романтические письма из Москвы» — о поэзии сегодняшней.

Некоторую трудность имеют вынужденные размеры журнала. Статьи не смогут быть большими (минимум 2—3 среднепечатные страницы, максимум пол печатного листа — «синтетическая» статья Святополк–Мирского1133, тоже «культурно–историческая», по его выражению).

Возвращаясь к главному вопросу Вашему — «Хотелось бы, чтоб журнал любил прошлое извне». Нащупывать и общупывать «провал» между… Буниным, скажем, и теми, кто где–нибудь в Петербурге, не без бунинского влияния… Благонамеренность в общупывании, посильная любовь к святому вообще, к неинтернациональному, в частности, — вот одно из выражений «программы», её можно только честно формулировать. Кстати, Благонамеренный, кроме всех отделов своих имеет ещё один — уже иронический — некоторые ответы на запрещение «Русского Современника».

Очень надеюсь, глубокоуважаемый Фёдор Августович, что Вы не откажетесь принять участие в журнале и прислать — не позже конца этого месяца — для первого номера хотя бы небольшую статью о том, что Вы не писали. Льва Исааковича Шестова я просил дать то, о чем он никогда не писал: предчувствие какого–нибудь странствия в душе какого–нибудь русского поэта! (От Гофмана жду «Клевету на Боратынского», а если не подойдёт по размерам — «О клубе парижских поэтов и литераторов»…)

Преданный Вам,

Шаховской (Дмитрий Алексеевич)

Степун — Шаховскому

Многоуважаемый Дмитрий Алексеевич,

Сделал больше чем мог, чтобы оправдать моё благое намерение дать статью для «Благонамеренного».

Посылаю Вам свои «Не афоризмы»1134.

Был бы очень благодарен за присылку корректуры. Если это за отсутствием времени невозможно, был бы очень благодарен за тщательность корректуры.

С искренним приветом,

Ф. Степун

Степун — Шаховскому

Многоуважаемый Дмитрий Алексеевич,

При всем желании я Вам статьи написать для первого № не смогу. Я кругом в долгу. Под рукой статья о Бунине, о Вл. Соловьёве и много лекционных обязательств. Все же я постараюсь прислать Вам несколько кусков из моих записных книжек. Если мне удастся сгруппировать их так, как думается, и стилистически отделать — они, вероятно, подойдут Вам.

Все же раньше, чем дней через пять я и их выслать не смогу. Но Вы ведь, вероятно, опоздаете. Очень рад, что у Вас издатель, стоящий за расширение. Обыкновенно издатели за сокращение.

С искренним приветом,

Ф. Степун

P. S. И кто это выдумал «Эолову Арфу»? В прошлом году я прочёл в «Дилхо», что написал роман для кинематографа «Гвадалквивир». То была шутка Ремизова. Он перед напечатанием сам же читал им замётку.

Степун — Шаховскому Дрезден, 19–го фев. 1926

Многоуважаемый Дмитрий Алексеевич, давно собирался написать Вам и приветствовать № 1 «Благонамеренного», который меня поразил своей не только благонамеренной типографской внешностью, но и превращенностью намерения в действительность. Удивляюсь Вашей мужественности. Мне казалось бы, чтоспоявлением 2–го надо было бы повременить, или Выужераспродали первый? Написать Вам в ближайшее время никак ничего не могу. Я страшно занят. Пересылаю Вам философский фельетон некого Хмелевского. Снестисьсним Вы можете через Сергея Иосиф. Гессена (Pradosoiree u Prahy с. 60 Tschechoslowakei). Я на днях уезжаю на юг.

С приветом,

Степун

P. S. Охотно написал бы Вам по существу о «Благонам.» и Ваших статьях, но сейчас решительно некогда.

Степун — Шаховскому 14–го марта 1926

Grasse (А. М.)

Villa Belvédère

Многоуважаемый Дмитрий Алексеевич, как мне ни грустно, но для 2–го № я дать Вам ничего не смогу, — я ужасно занят. Третьему, если он несколько запоздает, я быть может и смогу что–либо написать, быть может, маленькую статью, а скорее только распространённую рецензию.

По существу о «Благонамеренном» напишу Вам после второго №. Озабочусь также и рецензией о нем в «Соврём. Зап.»1135.

Хмелевского Вам по моему поручению выслали из Фрейбурга. «Письма прапорщика» высылаю Вам вместесэтим письмом. Простите чрезмерную краткость этой записки: очень много приходится писать. По–моему, Вы очень энергично, не слишком ли, выпускаете свой журнал № за №-ом. Если у журнала так много денег, то я ничего не буду иметь против высылки мне обещанного гонорара.

С искренним приветом,

Фёдор Степун

II Письмо архимандриту Иоанну (Шаховскому)113616–го окт. 1948

München 27 Mauerkircher str. 52

Дорогой Владыка Иоанн1137

Я бесконечно виноват перед Вами. На Ваше обстоятельное письмо я до сих пор ничего не ответил Вам. Не знаю, как Вы, при Вашей занятости, памятной мне ещё по Берлину, успеваете собственною рукой и отчётливым почерком отвечать на письма. Верьте, что мне очень дорога наша беседа, самый факт её непрерывности, и что если я подолгу не пишу, то только по совершенно фантастической и мне по природе не свойственной занятости. Университет, четыре часа лекций в неделю, докторские работы на русские темы, лекции по другим университетам, все время проезжающие через Мюнхен старые знакомые из советской зоны, которые нуждаются в совете и помощи, печатанье своей автобиографии, первый том которой вышел год тому назад, (второй выходит к Рождеству, третий дописываю)1138, лекции у о. Александра1139и многое другое до того расхищают время, что для общения, не связанного с заботами текущего дня, почти не остаётся никакого времени. Но, может быть, есть и ещё более тайная причина моей ленивой перепискисзаокеанскими людьми. Ни Федотову, ни Зензинову, да никому из парижских друзей я не написал ещё ни одной строчки, думается, отчасти потому, что по нашей отрезанности от всего мира как–то погасла вера, что они есть, что с ними можно по–старому общаться. Лишь теперь после приезда сюда Николаевского1140и Далина1141, после нашего двухмесячного пребывания в Швейцарии во мне начинает слагаться ощущение, что я живу не на заколдованном одиночеством острове, а в том мире, в котором некогда жил. Все это пишу не в оправдание себе, а в объяснение. Своею жизнью и деятельностью здесь я все же очень доволен. Не думаю, что в каком–нибудь другом месте я мог бы жить духовно столь же живой и питательной жизнью, как живу здесь. Как–никак я ужесдвадцать третьего года в Германии, и если она и не стала мне второй матерью (второй матери быть не может), то все же какой–то весьма близкой родственницей, которая, кажется, довольно искренно полюбила меня. На моем прошлогоднем курсе о Достоевском было как–никак около 400 человек. В семинаре около 30. Также очень хорошо посещаются лекции в больших центрах немецкой жизни. Интерес к России здесь, несмотря на отвращение от большевиков, слава Богу, не ослабевает. Лекции Зандера и о. Флоровского, как Вы, вероятно, знаете, вызвали среди протестантского студенчества Гейдельберга очень большой интерес. По моей рекомендации выходит книга о. Георгия «Пути русского богословия»1142и «Непостижимое» Франка1143. Зандеру, как Вы опять–таки, вероятно, знаете, удалось устроить все три тома богословской системы о. Сергия Булгакова и свою работу о нем1144. Мой I–й том1145разошёлся в год и сейчас уже подготовляется второе издание. Странным образом нельзя сказать, чтобы христианская и в особенности католическая молодёжь были бы совершенно недоступны коммунистической пропаганде. Целый круг моих лучших слушателей и учениковсгод тому назад перешёл по мостику Мунье1146(редактор Еспри) на христиански–советические позиции. Ватикан и Папу они видят уже окончательно в свете католического фашизма и перепечатывают в своей газете книжку Франца Либа1147, базельского богослова и социал–демократа, книгу чудовищную по своему голубоглазому утопизму и идеологической беспредметности.

Сделатьсэтим почти что ничего нельзя, так как во всей этой установке есть какая–то доля правды, имеющей своим истоком инквизиторские (Достоевский) мотивы институционального католицизма. Марья Михайловна Кульман–Зернова, женщина весьма пристрастная, но отнюдь не слепая, рассказывала мне о своём приёме у Папы1148, который проговорилсней исеё мужем более получаса. Папа произвёл на неё громадное впечатление святейшего человека. Вдохновенная пламенность его молодых глаз на старом лице и какая–то особенная одухотворённость его рук, созданных как бы только для благословения, на всю жизнь поразили её. Но одновременно она и ощутила его, по крайней мере, в такой же степени пленником Ватикана, в какой и патриарх Алексей1149является пленником Кремля. Сравнение это, конечно, страшно преувеличивает реальное соотношение вещей, но все же вероятно в нем есть какая–то доля истины. Ведь были же однажды Шарлем Морра1150сказаны потрясшие меня слова «Мир только тогда придёт в порядок, когда органическое католичество победит анархию Евангелия». Мои обольшевичевшиеся католики требуют упразднения великодержавного стиля в жизни и прежде всего монастырской жизни католического духовенства, требуют уплотнения монастырей ютящимися по развалинам беженцами, одним словом, переключения стиля католической жизни на более францисканский лад. К сожалению, однако, духовное нищенство Франциска1151у них сливаетсяспролетарской бедностью и пролетарской требовательностью рурских углекопов, молитвасзабастовкой, а в последнем счёте христианство с коммунизмом. Самое страшное, однако, что на этой стадии развития защитники католического коммунизма прекращают всякое общение с инакомыслящими людьми. Недавно у меня по моему приглашению был такой левый католик, но настоящего разговора уже не вышло, так как, говоря и споря, он все время ощущает все мои мысли лишь идеологическою надстройкой над эмигрантским бытием бывшего помещика и капиталиста. Я думаю, что наиболее совершенное определение коммуниста есть определение его как существа, с которым нельзя говорить. Я сознательно говорю существа, а не человека, потому что вся сущность человека в том и заключается, что он есть существо разговаривающее. Немногим лучше обстоит дело и в нашей православной церкви. Но об этом не мне Вам говорить. Здесь в Мюнхене у нас с внешней стороны как будто бы благополучно, потому что у нас существует только синодская церковь1152. Лично митрополит1153,скоторым я мельком говорил после моей лекции, на которой он присутствовал, был со мною внимателен и любезен, просил — заходить, чтобы ближе познакомиться. В сборнике, посвящённом ему, я даже напечатал отрывок из моих воспоминаний, о котором прошу, если это Вас не очень затруднит, Вашего отзыва. Ваши замечания к Переслегину1154дали мне в своё время так много, что мне было бы очень ценно узнать о Вашем впечатлении. Несмотря на приглашение митрополита, я в Синоде ещё не был, так как чувствую, что это не всем членам было бы приятно. При Синоде существует свой богословский религиозно–философский кружок. Там уже все читали рефераты, но меня на эти заседания никогда не приглашают. Мне же идти немножко страшновато, так как там можно столкнуться со взглядами и мнениями, против которых спорить с высокопоставленными иерархами мне не уместно, а молчать в каком–то другом, духовно–философском плане мне опять–таки нельзя. Да и не совсем там ясная атмосфера. С одной стороны, митрополит благословляет организацию христианского студенческого движения, а с другой — не отмежёвывается от людей, поносящих его как масонство и разложение православия. В доме о. Киселёва тоже творится нечто несусветимое. Я держу себя человеком нейтральным и защищаю себя от сплетён тем, что передаю все дурное, что слышу, тем, о которых это дурное говорят. Нельзя же в самом деле существовать какою–то запертой копилкой, в которую каждый проходящий имеет право бросить всякую гадость.

Был я, как Вы, вероятно, слышали,сНатальей Николаевной два месяца в Женеве. Принимал участие в богословских курсах, на которых русское православие было представлено только Павлом Николаевичем Евдокимовым1155. Очень жаль, что кроме него и меня (я был случайным гостем, прочитавшим только один доклад о русском православии и революции), других представителей не было. Курсы были подготовкою к Амстердамской встрече. Был бы очень рад, если бы Вы, хотя вкратце, могли объяснить мне, почему Ваша Американская церковь не участвует в Экуменическом движении? Так как никто уже давно не думает о формально юридическом соединении церквей, а лишь о взаимном понимании и общем христианском деле, то участие России мне кажется не только вполне возможным, но и очень желательным. Патриаршая церковь участвовать, конечно, не может и ожидание её депутатов в Женеве было непонятным мне иллюзионизмом, но эмигрантское православие участвовать, как мне кажется, должно. Весьма важною задачей кажется мне с одной стороны, борьба против синодальной церкви, которая видит в патриархе чуть ли не дьявола и отрицает всякое действие благодати в московской юрисдикции, асдругой — борьба против психологии советских патриотов, которые подчас признают патриаршую церковь не как литургическое сопротивление советскому государству, а как защитницу Сталинской политики, и потому, находясь в свободных странах, защищают не только благодатность литургии московских соборов, но и правильность чудовищной лжи патриарших епископов: в 48 ном[ере] Патриаршего Вестника митрополит Илья, если я не ошибаюсь, благодарит Сталина за единственную справедливость созданного им социального строя. Я думаю, что вполне можно признавать благодатность литургического действия патриаршей церкви и отрицать епископскую ложь, которая, не смею спорить, для священнослужителей, находящихся в Советской России, быть может, и позволительна, но в наших устах преступна.

В Вашем последнем письме Вы писали мне, что если бы я мог найти какие–нибудь тропочки, чтобы перебраться из Германии в Америку, то было бы правильно перебираться. По причине моего довольства здешней моей жизнью, по какой–то усталости и жажде окончательной формы жизни, я до сих пор как–то отстранял от себя мысль о переезде за океан. Но тучи уж очень грозно собираются на горизонте. В душу невольно закрадывается тревога, искаждым днём все определённее чувствую себя сидящим на стулесподпиленной ножкой. Так созрело во мне решение попытаться при случае перебраться в новый мир. Слышу, что у Вас там устраивается богословский институт, ближайшими сотрудниками в который привлекаются, кажется, Карпович, Федотов, о. Георгий Флоровский и Арсеньев. Я, конечно, не богослов, но все же мог бы читать, быть может, историю русской философии, историю русской литературы, социологию или что–либо в этом роде. Но может быть (Вам виднее) осуществимы и ещё какие–нибудь формы моего существования. Быть может, кроме богословского Института существуют у Вас ещё какие–нибудь другие учёные общества или организации, при которых можно хотя бы впроголодь кормиться. Я всю жизнь прожил весьма самостоятельным человеком, и потому мне очень не хотелось бы на старости лет ходить с ручкой и просить редакцию напечатать статейку. Не знаю я также, как вообще попадают в Америку и какие русские организации могут в этом деле мне помочь. Вы все это, конечно, знаете, в Ваших добрых чувствах ко мне я не сомневаюсь и потому очень надеюсь на скорый и добрый совет. Знаю, что отсюда едет очень много народа. Некоторых как–то вывозит Синод, который, думается, располагает в Америке гораздо меньшими связями, чем Феофиловская церковь.

Когда–то, во время Гитлера, Вы одним из первых сказали мне, что война неизбежна. В Вашем последнем письме Вы подтвердили мои сомнения довольно твёрдым словом о неизбежности и третьей войны. Быть может, Вы поговорите потому обо мнесмоими парижскими знакомыми и профессорами Вашего института. Собираюсь я и сам написать Федотову или Карповичу, но было бы приятней, если бы инициатива исходила от Вас.

Простите, что обременяю Вас заботами о себе. Делаю это только потому, что уж очень не хочу попасться в лапы соотечественников. Если бы я был уверен, что они не захватят Германии, я бы не бежал из неё. Не смерть страшна, а советское издевательство и полная беззащитность перед охамившимся современным чёртом. Слухи, идущие из Сов[етской] Зоны, совершенно ужасны, и люди бегут оттуда, бросая все и рискуя жизнью. Самое страшное, что там есть, это полная беззащитность человека от абсолютного произвола. Завтрашний день не таит в себе никакой уверенности, что он будет повторением вчерашнего.

Ну, конечно, дорогой Владыка Иоанн, Наталья Николаевна и я шлем Вам глубокую благодарность и самый душевный привет.

Искренно преданный Вам,

Фёдор Степун

Вступление, публикация и комментарии В. К. Кантора (с использованием комментариев С. С. Бычкова)