Поразительно, насколько интенсифицировалась интеллектуальная жизнь русских изгнанников. История словно в очередной раз поставила свой эксперимент: сохраняется ли в изгнании сила и дух мыслителей и поэтов. Это уже бывало не раз: от Данте до Герцена. Русские мыслители, вышвырнутые за пределы той культуры, внутри которой они дышали, оказались в каком–то смысле в безвоздушном пространстве. Надо было создавать воздух, придумывать машины по его выработке. Они были словно в некоей реторте, но наблюдал за ними разве что Бог, они были малоинтересны западным европейцам. Приходилось тянуть внутренние связи, искать тех людей на Западе, которые все ещё продолжали любить русскую культуру. Но главная задача — создать собственные духовные центры, не политические просто, а именно центры, где может возгоняться дух.

У эмиграции была миссия, как это отчётливо выговорил Иван Бунин. В отличие от всех прочих эмиграций, существовавших доселе, в изгнании по сути дела оказалась маленькая страна: «Нас, рассеянных по миру, около трёх миллионов»575, — писал Бунин. И спрашивал: «В чем наша миссия, чьи мы делегаты? От чьего имени дано нам действовать и представительствовать? Поистине действовали мы, несмотря на все наши человеческие падения и слабости, от имени нашего Божеского образа и подобия. И ещё — от имени России: не той, что предала Христа за тридцать сребренников, за разрешение на грабёж и убийство и погрязла в мерзости всяческих злодеяний и всяческой нравственной проказы, а России другой, подъяремной, страждущей… <…> А кроме того есть ещё нечто, что гораздо больше даже и России, и особенно её материальных интересов. Это — Бог и моя душа»576.

Эта внутренняя сосредоточенность и стала предпосылкой тех духовных открытий, что как бы концентрировали все те предпосылки рождения русской философии, проявившиеся в эпоху Серебряного века. Почти все самые значительные свои работы русские философы написали в эмиграции. Это и С. Л. Франк, и Н. А. Бердяев, и Ф. А. Степун, и Г. П. Федотов, и И. А. Ильин, и В. В. Вейдле. Впрочем, они и сами это понимали. Б. П. Вышеславцев писал: «Русские философы и учёные, оказавшиеся за границей, продолжали здесь свою научно–философскую деятельность и здесь, в сущности, создали свои наиболее учёные и зрелые труды»577. Разумеется, была внутренняя эмиграции, тексты свои писавшая в стол, причём разных философских ориентаций. Скажем,содной стороны можно назвать П. А. Флоренского,сдругой Г. Г. Шпета. Часто кажется, что теперь, когда мы знаем их тексты, мы просто можем продолжить их открытия, встроившись в прерванную традицию. Вряд ли это возможно. Конечно, есть некая структурообразующая русской мысли, проявлявшаяся в разные эпохи. Но не надо забывать, что в данном случае речь идёт о таком уровне духовного напряжения, которое рождается определённой социально–исторической ситуацией. Так что стоит говорить не о продолжении, а о внимательном и тщательном усвоении того опыта, который и формировал русскую мысль Зарубежья. Этот опыт должен дополнять наш собственный, создавая некое новое единство.

Очень спокойно и трезво возражает современная исследовательница тем, кто полагает, что в эпоху философского Ренессанса начала ХХ века «философская Русь <…> успела взлететь в своём мыслительном восхождении высоко–высоко над землёй. Поэтому, когда открылась возможность вернуться, довольно долго думали, что нам остаётся только найти точку прерывания, продолжить оттуда траекторию интеллектуального движения, и связь с русской философской традицией возобновится». Однако, продолжает Т. Г. Щедрина, специфика русского философствования «в том, что мысли не дали раскрыться в полную силу, не дали полностью выйти из «ученичества». <…> Русская мысль была прервана на взлёте, она только–только начинала своё саморефлексивное восхождение. <…> Прерванный полет русской интеллектуальной традиции — это её недосказанность, требующая внимательного прочтения, актуализации и проблемного исследования»578.

Как можно погрузиться в ту эпоху, когда и в самом деле на земле установился ад, когда каждый мыслящий человек вынужден был стать Данте, чтобы пройти этими кругами и осмыслить их? Предельное напряжение жизни рождало предельное напряжение мысли. В стихотворении «Перед зеркалом» В. Ходасевич абсолютно гениально описал это духовное смятение русского эмигранта:

Впрочем — так и всегда на средине

Рокового земного пути:

От ничтожной причины — к причине,

А глядишь — заплутался в пустыне,

И своих же следов не найти.

Да, меня не пантера прыжками

На парижский чердак загнала.

И Виргилия нет за плечами, —

Только есть одиночество — в раме

Говорящего правду стекла.

18—23 июля 1924, Париж

Вергилия, действительно, не было. Приходилось брести ощупью, наугад, поддерживая друг друга. Наверно никогда люди не писали столько писем. Обсуждения заслуживало все: идеи, статьи, проблемы публикаций (это для пишущих людей было самое важное), ибо хотелось донести до мира свой опыт. Эмигрантская переписка огромна. Мне уже приходилось писать, что эмигрант — это, как правило, человек междумирья. Он поневоле живёт в положении постоянного сравнения отечественной культуры и той, которая приютила его. Причём трудность его ситуации тем больше, когда он не добровольный эмигрант, а изгнанник. Возможно, такая жизнь в позиции «находимости–вненаходимости», которая характерна для великих художников579, обостряла остроту зрения и мысли и у людей, попавших в чужой мир и вынужденных к тому же полагаться только на себя. Остроту как по отношению к покинутой Родине, так и по отношению к стране–приюту. Это, кстати, тоже объясняет повышенный сегодняшний интерес к духовным открытиям русской эмиграции. И не только к опубликованным ими в эмиграции текстам, но и к дневникам и переписке. Действительно, порой оценка общественной и духовной ситуации, звучащая в переписке, даёт историку мысли весьма много поводов для размышлений и понимания.

Конечно, определение «чужой мир» не вполне подходит для русских писателей и мыслителей, изгнанных большевиками в 1922 г. за рубеж, в Западную Европу. Стоит отметить, что все они в молодости прошли учение в Европе, прежде всего в Германии. В 30—40–е годы XIX века русские студенты, желая повысить свой уровень, ездили учиться в немецкие университеты. Потом некоторое затишье в этом германском влиянии, пока русские вместе со всей Европой не увлеклись идеями Маркса, Ницше, Маха. В русской мысли произошёл тогда своеобразный немецкий ренессанс. В 1890 г. С. Н. Трубецкой писал брату Е. Н.: «Не бойся писать, но написавши проверь свой труд в Германии. А то нет ничего опаснее этого чисто субъективного, безапелляционного творчества без всякой другой поверки кроме книг, которые под конец и читаешь–то под субъективным углом зрения. У нас кто за что взялся, тот в том и специалист. <…> Здесь научная жизнь имеет общественный характер, существуетнаукакак живая общественная инстанция. И поверка этого коллективного сознания необходима; в каждом дельном учёном немце ты увидишь члена этой живучей умственной корпорации и если ты захочешь учиться, то почувствуешь её отрезвляющее действие. Я испытал это уже отчасти»580.

В передовой статье в «Логосе» 1910 г. Фёдор Степун писал, что немецкая философия играет в Новое время ту роль, какую играла греческая философия в Античности. Цитирую: «Мы по–прежнему, желая быть философами, должны быть западниками. Мы должны признать, что как бы значительны и интересны ни были отдельные русские явления в области научной философии, философия, бывшая раньше греческой, в настоящее время преимущественно немецкая»581. Классическая немецкая философия продуцировала идеи и методы по всему миру. Продолжу цитирование Степуна: «Это доказывает не столько сама современная немецкая философия, сколько тот несомненный факт, что все современные оригинальные и значительные явления философской мысли других народов носят на себе явный отпечаток влияния немецкого идеализма; и обратно, все попытки философского творчества, игнорирующие это наследство, вряд ли могут быть признаны безусловно значительными и действительно плодотворными. А потому, лишь усвоив это наследство, сможем и мы уверенно пойти дальше»582.

В Хайдельберге он учился вместесС. Гессеном, Н. Бубновым и другими русскими студентами. Степун слушал лекции Виндельбанда583, который преподал ему первый урок о разности подхода немцев и русских к высшим вопросам бытия («разность наших духоустремлений», как назвал это Степун). Молодой студент «приехал в Европу разгадывать загадки мира и жизни»584, он требовал от профессора личного соучастия в вопросах о Боге, бессмертии и т. д., но Виндельбанд, «ласково улыбнувшись мне своею умно–проницательною улыбкою, <…> ответил, что <…> у него, конечно, есть свой ответ, но это уже его «частная метафизика» (Privatmetaphysik), его личная вера, не могущая быть предметом семинарских занятий»585. Степун во многом усвоил эти уроки. Сошлюсь на слова Л. Зандера: «В структуре его души и творчества европейская и в частности германская традиция имеют огромное значение и можно сказать определяют собой его духовный лик. Он — европеец в лучшем смысле этого слова, он — представитель западной культуры, западного трудолюбия, западной честности и ответственности, и эта печать лежит на всем, что он делал, говорил и писал»586. Потом при помощи Г. Риккерта Степун вместесрусскими и немецкими друзьями организовали международный философский журнал «Логос». В журнале печатались Зиммель, Риккерт, Гуссерль. Сам он писал о немецких романтиках, Фридрихе Шлегеле, Рильке. Это был период, когда Степун считал основной своей задачей усвоить русской философии немецкие идеи последних лет, полагая в этом фактор европеизации России. Сам Степун был типичный «русский европеец», как определял русского мыслителя его ученик профессор А. Штаммлер.

Друг его юных лет Л. Зандер писал уже в конце жизни Степуна об этом увлечении русских философов Германией: «В этой нашей устремлённости к культуре был однако один большой пробел, вернее односторонность. Европа являлась нам в своём немецком аспекте; Германия была для нас не только представительницей Европы, но едва ли не заслоняла собою другие лики Европы — французский, английский, итальянский, испанский — не менее значительные, чем германский. Эта аберрация была очень распространённой; как на пример её укажем на описку такого глубокого ума, как о. Сергия (тогда профессора Сергея Николаевича) Булгакова. В своём предисловии к «Свету Невечернему» он пишет: «С тех пор, как Пётр прорубил своё окно в Германию…» (sic!) и далее сетует на «засилие» Германии над русской душой. И правда — все мы ехали учиться в Германию, все мы увлекались неокантианством; и никто не думал и даже не знал имён Леона Блуа, Шарля Пеги, Маритена…»587

Но призыв учиться у Германии, как некогда средневековая Европа училась у древних греков, вызвал резкое возмущение у славянофильски ориентированных русских мыслителей. Отстаивание немецкого принципа философствования в тот момент, когда шла война с Германией, когда, по выражению Владимира Эрна, «время славянофильствовало», а движение немецкой культуры шло «от Канта к Круппу» (Эрн), требовало определённой стойкости. Не забудем, правда, и того, что Степун в отличие от «патриотических философов», был в действующей армии на германском фронте как русский прапорщик–артиллерист. Впоследствии в нацистской Германии это будет поставлено ему в вину.

Разве что такую же позицию, как у Степуна, можно найти у великой русской поэтессы Марины Цветаевой, писавшей в декабре 1914 г.:

Ну, как же я тебя отвергну,

Мой столь гонимый Vaterland,

Где всё ещё по Кёнигсбергу

Проходит узколицый Кант.

«Германии»

Затем пришла эпоха двух революций, когда разрушение России происходило под прикрытием марксистских тезисов. Степун и здесь не сдаёт позиций, отвергая вину немецкой философии в происходящем: «Совсем не марксисты <…> большинство низовых советских администраторов, из которых многие помешаны на имени Карла Маркса, но из которых никто, конечно, никакого Маркса не знает, уже хотя бы уже по одному тому, что он совсем не понятен вне Гегеля, манчестерства и тысячи других весьма сложных вещей»588. Более того, он и в социализме, как порождении европейской культуры, не видит вины: «Из того, что заболевшая грехом революции Россия, не переставая бредила социализмом, право, нельзя делать выводы, что она осуществила его»589.

Тем не менее, русские мыслители были изгнаны из объявившей себя социалистической России в Германию по договорённости с германским министерством иностранных дел, с которым у большевиков были тайные связи. Вряд ли изгнанники думали об этом, но они очень хотели передать свой невероятный для начала ХХ века духовный опыт приютившей их стране. Стоит привести слова, которыми С. Франк завершил свою книгу «Крушение кумиров»: «Великая мировая смута нашего времени совершается все же недаром, есть не мучительное топтание человечества на одном месте, не бессмысленное нагромождение бесцельных зверств, мерзостей и страданий. Это есть тяжкий путь чистилища, проходимый современным человечеством; и может быть, не будет самомнением вера, что мы, русские, побывавшие уже в глубинах ада, вкусившие, как никто, все горькие плоды поклонения мерзости Вавилонской, первыми пройдём через это чистилище и поможем и другим найти путь к духовному воскресенью»590. Беда была в том, что никто не хотел их слушать. Они не искали доходов и денег, нищая жизнь, скажем, Франка слишком известна591, они хотели быть востребованными как идеологи. Но Европа русским опытом пренебрегла, пока не свалилась в кошмар нацизма.

А русский опыт был очень важен. Интересно, что, пройдя, как Данте, сквозь ад, русские мыслители чувствовали себя взрослее своих вчерашних учителей, даже в интонации их рассуждений о Германии чувствуется отныне некая снисходительность взрослых по отношению к детям. Степун пишет о России, обращаясь к европейцам, одна из его книг выходит по–немецки, и здесь существенно отметить, чтосэтого момента Степун ещё начинает восприниматься не только как русский, но и как немецкий писатель.

Конечно, поначалу Степун не думал ещё о наступавшем на Германию новом движении, которое многие сравнивалисбольшевизмом, а многие видели в нем защиту от «советизации» немецкого государства. Недавно об этом написал немецкий историк Эрнст Нольте. Степуна волновали проблемы покинутой им России, бытовые проблемы, воспоминания о прошлом, а также налаживание контактовсэмигрантскими журналами и издательствами592.

Но уже в статье 1932 г. он настроен совсем пессимистически: «Натиск двуединого красно–чёрного фашизма, правда, отбит, но предаваться ликованию демократии не приходится. <…> Потому, что национал–социализм, у которого за душою нет ни одной разумной и практически выполнимой политической мысли, вырос вдвое. <…> Почему зрелой германской демократии так трудно даётся борьбаснационал–социализмом? Ответ только один: потому что у национал–социалистов есть свой человек, резко оформленный целостным национал–социалистическим миросозерцанием. Потому что на их страшных собраниях есть свой дух, потому что им удаются народные празднества»593.

Он полагал, что, несмотря на самообольщение молодых национал–социалистов о возврате страны в Средневековье (христианское по своей сути), на самом деле Германия прыгнула в новое варварство. Степун вспоминает предание, что, «когда германцы крестились, они высовывали из реки руку, в кулаке которой был зажат меч». И добавляет, что идеократический монтаж Гитлера с утверждением свастики вместо креста, германской крови вместо крови крёстной, ненавистью к немецкой классической философии, к «лучшим немцам типа Лессинга и Гёте» родился «не в немецкой голове, а в некрещенном германском кулаке»594(курсив мой. —В. К.). Как профессор он это говорил своим студентам, противопоставляя нацизму классическую немецкую философию.

Наконец, его позиция вызвала то, что должна была вызвать — возмущение нацистских чиновников от образования, на него поступил донос, и он был изгнан из Дрезденской высшей технической школы. Сам он так откомментировал своё изгнание в письме к Кульману: «В школе весь семестр шли неприятности, которые к концу завершились моим удалением в отставку. Удалён я внешне по весьма приличному параграфу, гласящему «об упрощении управления», но за этим нейтральным термином кроются другие мотивы, выяснившиеся в моей перепискесминистерством. Был я уволен, в сущности, по двум мотивам. Во–первых, за христианский антирасизм, во–вторых, за русскость, не позволяющую меня рубрицировать как «заграничного немца», вернее, как члена заграничной немецкой колонии»595. Жизнь его стала не очень предсказуемой, что он и сам понимал, замечая в письме к тому же адресату: «Ты сам лучше меня знаешь, что жизнь в Германии для такого человека, как я, вызывает ощущение пациента, у которого на рту лежит маскасхлороформом. Дышать трудно, предчувствуешь операцию и спрашиваешь себя по Кирке Гаардт, что это кризис — к смерти или к избавлению»596.

Он действительно выжил чудом. Имел все предпосылки погибнуть от нацистов, но не погиб. Потом в день, когда англичане свирепо разбомбили Дрезден, не щадя мирных жителей, дом Степуна был полностью уничтожен, там погибли его архивы и годами собиравшаяся им библиотека. Но он и его жена в эти дни были за городом — и уцелели597. Катастрофа была серьёзная, но «любимец Фортуны», как иногда называли Степуна, в эти годы написал свои шедевр — свои мемуары, рукопись была с ним, и тоже уцелела. Но одновременно с этой страшной бомбардировкой стало понятно, что война подходит к концу, а вместе с этим приходит конец нацизму.

Все эти годы «русские европейцы», бывшие в эмиграции, так или иначе поддерживали друг друга. Необходимо, мне кажется, подчеркнуть, что термин «русские европейцы» объединял людей, во многом не согласных другсдругом. Но их позиции как бы корреспондировали, дополняли друг друга, сходясь в главном — в вере в европейскую судьбу России. Их сравнивали и западные авторы, находя много общего. Так, в рецензии на книгу Степуна «Большевизм и христианская экзистенция» («Der Bolschewismus und die christliche Existenz»), сравнивая еёскнигой Вейдле «Россия: верный и неверный путь» («Russland — Weg und Abweg», Deutsche Verlagsanstalt, Stuttgart), немецкий публицист писал: «Степун считает Россию не аванпостом Азии, а, напротив, точкой опоры Европы в Азии. Он согласенсВейдле, когда тот пишет: «В мире духовного Россия находится на обочине Европы, в мире действительного — Европа на обочине России». Тот, кто представляет себе политическо–военно–экономическую карту нашей части света, приходит к неприятному выводу, что существование Европы очень сильно зависит от того, что Россия и Америка сделают из своего европейского наследия»598.

C Вейдле Степун придерживался некоей дистанции, не был так близко знаком, как с Федотовым, соредактором по «Новому Граду». О Федотове написал впоследствии немало тёплых и проникновенных строк. Определяя его талант, он нашёл удивительно точные слова: «Покойный Федотов был <…> одним из самых талантливых последователей Достоевского. Свои мысли о России он последовательно раскрывал в образах русских людей и русской истории, правильно чувствуя, что художественно–интуитивное созерцание мира ведёт к более глубокому постижению его, чем то доступно научно–рационалистическому познанию»599. Он посвятил соратнику монографическую статью, из которой, однако, выясняется, что, несмотря на восхищение талантом Федотова, он понимал разницу их позиций. Это видно даже в его удивительно точной и любовной характеристике: «Среди наиболее крупных и значительных людей, перешедших от марксизма к Церкви, Федотов занимает, как мне кажется, совершенно особое место. Читая Бердяева, Булгакова, Франка или Струве, чувствуешь, что, придя к вере, они отошли от своего прошлого, претворили его в своём новом религиозно–философском утверждении веры и Церкви. Федотов единственный, который, придя в Церковь, не отказался от своего интеллигентски–революционного прошлого. Читая его, иной раз видишь перед собой типичного русского интеллигента–радикала марксистского толка, поселившегося в келье старца, и в этом не чувствуется раздвоение личности, а как бы религиозная двухполюсность её»600. Он даже вынужден оговориться: «Моя характеристика федотовского творчества отнюдь не означает отрицательного отношения к нему. Наоборот: первая же прочитанная мною статья Федотова превратила меня в его поклонника, каким я поныне и остался. Только что перечитав почти все работы Федотова, я с новою силой почувствовал, до чего меня волнуют его образы и его ритм, его мысли и его двусмысленности, его страстность и его пристрастия. Все же скажу: чтобыспользою читать Федотова, надо научиться его читать, что невозможно, если не найти ключа к стилистике его творчества»601.

Надо сказать, что Степун при этом оставался как бы центром философско–издательских попыток своих друзей, абсолютно бескорыстно помогая имспубликациями в Германии. Он писал издателю Х. Пешке о Вейдле, о Федотове, которые жили вне пределов Германии. Скажем, Федотова он характеризует таким образом, что издатель не может не прислушаться к его словам. Вот отрывок из его письма Пешке от 08.04.1948 г.: «Я бы Вам рекомендовал обратить внимание на блестящего учёного и писателя — проф. Федотова в Нью–Йорке. Он пишет хорошо и много в русском нью–йоркском журнале, и я полагаю, что Вы хорошо бы сделали, если бы несколько его статей просто перевели бы. Сегодня я очень спешу, но охотно готов в следующий раз обстоятельнее рассказать Вам о публикациях Федотова последнего времени»602.

И закономерно, что изгнанный в Германию мыслитель, в годы, когда на России и русской культуре ставили крест, ведёт проповедь русской культуры, её высших достижений, объясняя Западу специфику и особенности России. В 1952 г. он писал Б. П. Вышеславцеву: «Что сказать о себе? Как и все, мы всё потеряли в Дрездене. Если что и жалко, то только русскую библиотеку, которая мне сейчас была бы особенно нужна, так как я получил в Мюнхене профессуру по истории русской культуры (Russische Geistesgeschichte). Этим летом исполняется уже два года моей мюнхенской деятельности. Интерес к России очень велик»603. Он понимал, что как России нельзя без Запада, так и Западу нельзя без России, что только вместе они составляют то сложное и противоречивое целое, которое называется Европой. Степун и его друзья по эмиграции все свои силы направляли на то, чтобы фашизирующаяся Европа вернулась к своим базовым христианским ценностям, иными словами, говоря, быть может, немножко торжественно, но точно, желали спасти Европу. Не случайно одна из эмигрантских писательниц, знавшая Степуна, именно в этом регистре его и воспринимала: «Что заставляло меня верить, что Европа, вопреки всему, что случилось, зиждется на камне?» И ответ поразителен: «Там был Ф. А. Степун. Монолит, магнит, маяк. Атлас, державший на своих плечах две культуры — русскую и западноевропейскую, посредником между которыми он всю свою жизнь и был. Пока есть такой Атлас, Европа не сгинет, устоит»604.

Архивная переписка показывает напряжённость не бытовой, а духовной жизни русской эмиграции, тех русских мыслителей, которые, по слову поэта,

Не кормились — писали,

Не о муках — о деле.

Наум Коржавин

И пафос бытия русских изгнанников, отразившийся в стиле их жизни и отношений, показывает, на мой взгляд, публикуемая переписка.

Ф. А. Степун Письма Г. П. Федотову6051606Dresden, 17–го ноября 1928 г.

Многоуважаемый Георгий Петрович,

Большое спасибо за присылку вашей книги607. Конечно, Илья Исидорович608насильник большой, т. е. не столько он, сколько его энтузиазм. Все же мысль о переводе Вашей работы на немецкий язык не была им внушена мне, а пришла мне самому в голову в связисполученным мною письмом, в котором некий Кресслинг (переводчик Булгакова) сообщил мне, что вскоре в Дрездене будет известный Вам, вероятно, Рейхель. Рейхель уже и раньше советовался со мною по поводу переводов русских работ на немецкий яз. Правда, Рейхель пока у меня не был, но все же я думаю, что издать Вашу книгу по–немецки надлежало бы. Основная трудность в том, чтобы найти переводчика, который стал бы переводить пока что задаром, в твёрдой уверенности, что книга до своего издателя дойдёт. Читал я Вашу статью «Революция идёт». В ней очень много интересного и поучительного. Мечтаю, что она появится в «Совр<еменных>. Зап<исках>»609. Есть в ней, правда, места весьма затруднительные для рядового интеллигентски–демократического сознания. Все же, мне кажется, что между Вами и редакцией «Совр<еменных>. Зап<исок>» никаких непреодолимых разногласий нет. У Ильи Исидоровича есть блестящая мысль, мысль о том, чтобы Вы написали у нас большую статью о современной советской литературе. Надеюсь, что Вы за эту работу возьмётесь. Она очень важна и увлекательна. Привет Вам от Натальи Николаевны и меня.

Преданный ВамФёдор Степун

2610Dresden, 27 января 1934 г.

Дорогой Георгий Петрович,

Вильгельма Гейне611я очень хорошо знаю. Никакого основания переводить Вашу книжку он не имеет. Человек он недостаточно образованный, философскими и религиозными интересами не живущий исиздательским миром не связанный. Думаю, что решил он переводить на авось, рассчитывая, быть может, что–нибудь подработать. Вашего письма я ему поэтому не передавал. Предлагаю Вам написать ему, чтобы он обратился ко мне, я ему сообщу сущую правду, что я веду переговорыс«Gotthelfverlag’ом»612о переводе Вашей книги613, и чтобы в случае удачи, на которую я твёрдо рассчитываю, я дам переводить книгу под моей редакцией опытному и уже имеющемуся у меня переводчику. Так мы дело, я думаю, благополучно рассосем. По существу же мои переговоры со Швейцарией касательно Вашей книги ещё не очень продвинулись. Пока они выпускают «Человека» Бердяева614, затем Булгакова «Христологию»615. Приняли, кажется, твёрдо «Сковороду» Чижевского616, ведут переговоры со Штейнбергом617о выпуске в сильно сокращённом виде его «Системы свободы у Достоевского». Предложил я им ещё и небольшую книгу Франка, за которую он только что садится618. Я видел его в Берлине, говорилсним, и по моим представлениям, он хочет сформулировать систему своей религиозной философии, систему негативного богословия на православной почве. Против всего этого плана ничего иметь нельзя, я его всячески поддерживаю, но в последнем письме в издательство написал, что после Булгакова следовало бы пустить Вас, как автора способного по своему писательскому дарованию захватить более широкие круги немецкой и швейцарской публики. Посоветовал я издать и «Есть и будем»619, как книгу, затрагивающую все острые и живые вопросы современной русской жизни на той религиозной и научной глубине, вне связискоторой они не разрешимы. О переводчике Вы не беспокойтесь. Если удастся провести книгу, то я переводчика найду и за переводом послежу.

Что моя книга620Вам понравилась, доставило мне большое внутреннее удовлетворение. Хотел бы знать, удержалось ли Ваше благоприятное впечатление до конца. Что касается первой части, то она написана не столько мною, как Бунаковым и Вами621. Во всяком случае, поскольку она представляет собою не историко–философскую конструкцию, а историческую живопись. Мне принадлежит по существу лишь вторая часть, т. е. построение идеи революции и переключение ленинского интернационализма в национальную тональность. Буду очень рад, если Вам удастся издать её по–французски. Так как лик революции написан вприглядку и на европейские события, то книга может быть интересной и для французов. Я пишу об этом ещё и Бердяеву, у которого, думается, тоже есть связи. Говорить об этом, конечно, ещё рано, но все же уже сейчас хочу просить в случае, если бы дело удалось, найти абсолютно первоклассного переводчика, ибо я очень долго и страстно работал над её языком.

Жалею, что Вы страдаете, как и Илья, эпистолофобией. Я в последнее время очень страдаю от чувства нашей бездеятельности и нашего бессилия. Мне кажется, что эмиграция консолидируется на каких–то фашистских основаниях, что по всему пореволюционному фронту намечается водораздел религиозно–этического сознания и звериной бессознательности, что сейчас необходимо откликаться на все вопросы и бороться за каждую отдельную, в своём маленьком кругу ведущую человеческую личность. Грустно, что наша прошлогодняя атака Праги осталась без последствий. Обо всем этом хотелось бы слышать Ваше мнение, хотелось бы знать, есть ли у нас ещё аудитория в Париже. С удовольствием написал бы Вам обо всем этом подробно, если бы Вы могли писать обстоятельные письма. Всего хорошего, сердечный привет от нас обоих Вам и Нине Николаевне622, и дочке тоже.

Ваш Ф. Стёп.

3623Dresden, 2–го июня 1935 г.

Дорогой Георгий Петрович,

я очень виноват перед Вами, что по возвращении из Швейцарии не написал Вам сразу же о моем разговоресЛюцом624, руководителем того издательства, в котором выходит серия русских религиозных мыслителей. Моя вина отчасти смягчается тем, что, расставаясь со мною, Lutz сказал, что сразу же напишет в Париж Lieb’y625и Бердяеву о нашемсним сговоре приступить к изданию Вашей книги. То, что Вы узнали о таковом плане Lutz’а только от Федоровского, а не от Николая Александровича — меня несколько смущает, как смущает и то обстоятельство, что на моё письмо, касательно Вашей книги, отправленное мною недели две тому назад Lutz’y я все ещё не получил ответа. Должен сказать, что Lutz вообще производит несколько странное и в каком–то смысле не совсем серьёзное впечатление. Дело, значит, было так: во время своего швейцарского турне (я прочёл целых 14 лекций в 10 городах) я посетил, конечно, и Lutz’а и имелсним долгую и обстоятельную беседу о нашей издательской деятельности. Так как емуспервым № серии, т. е.смоей книгой626(за Вашу дружескую и блестящую рецензию627приношу Вам свою запоздалую, но искреннюю благодарность) повезло (книга выходит в английском, французском и, вероятно, итальянском переводе), то он был весьма предприимчив. Во время нашей беседы он сам выразил, на мой взгляд, вполне правильную мысль, что после моего анализа большевизма, а также и в связи с двумя книгами о большевизме Бердяева (Vita nova Verlag) надо дать швейцарскому читателю углублённое представление о православно–русской религиозности. На этом повороте его мысли я и предложил ему Вашу книгу о русских святых628. Мысль ему страшно понравилась и мысним дело принципиально покончили. Я должен был Вам предложить дать книгу на 200—250 страниц, содержащую ряд жизнеописаний русских святых, наиболее крупных, типичных и разных. Lutz’у представлялось необходимым написать к этим жизнеописаниям обстоятельное религиозно–психологическое и историко–философское введениесуказанием типических черт русской святости в отличие от католической. Сейчас об этом подробно писать не буду, но мне кажется, что для успеха дела было бы важно переработать Вашу русскую книгу; дать меньшее количество имён и образов, но зато более обстоятельно изобразить жизнь и подвиг тех немногих святых, на которых Вы остановите свой выбор. Я лично был бы и за то, чтобы освятить629не первые столетия, а последующие, начавсСергия Радонежского и кончив Серафимом Саровским, а может быть, даже и Иоанном Кронштадтским, хотя он и не канонизирован. Для всех иностранцев «Святая Русь» важна сейчас не как древность и история, а как дыхание новой жизни. Святой — как современник, или как почти современник, вот, что для них совершенно невозможно. В возможности чего их нужно убедить. Таковы были мои разговорысLutz’ом. Мы расстались на том, что дело кончено и что рукопись Ваша принята, независимо от того, понравится ли она Lutz’у. На этом последнем условии я особенно настаивал, понимая, что писать на авось Вам будет очень тяжело. Предполагали мы, что Вы к концу сентября сдадите рукопись уже в немецком переводе, и что книга выйдет в начале ноября. Ответственность за перевод я взял на себя.

В Берлине я встретил совершенно голодных Федоровских, которым, рассказывая о Швейцарии, сообщил и о Вашей книжке. Они схватились за мысль её перевода на немецкий язык. Я согласился в принципе. Думаю, что, как люди серьёзные, философски образованные и уже долго живущие в Германии, они справятсясзадачей хорошо. Конечно, я попросил бы дать себе перевод первой главы, и, конечно, лишь просмотрев его, дал бы своё окончательное согласие.

В заключение я должен сказать, что хотя мною все было окончательно улажено и устроено, я в данную минуту имею какое–то ощущение неуверенности. Боюсь, не передумал ли Lutz, боюсь, есть ли у него деньги. Как только получу ответ, напишу Вам. Бердяев в июле выходит. Он уже всюду публикуется. Я получил в большом количестве подписные листы. Постараюсь сделать все, что могу, хотя боюсь, что помешает запрещение последней книжки Николая Александровича в Германии.

19–го июня 1935 г.

С ужасом убеждаюсь, что между началом этого письма и его продолжением прошло целых две недели, даже больше. Как они пролетели, и сказать не могу Дело в том, что 27–го наше соловьевское общество устраивает в пользу церкви, и потому на немецком языке большой литературно–музыкальный вечер. Надеюсь на приличный доход, а то церковь у нас тут совсем погибает. Но проведение такого вечера требует громадного напряжения сил и заполняет дни страшною суетою. Простите, пожалуйста, этот долгий перерыв.

Что касается «Нового града», то я считаю необходимым напрячь все силы и продолжать начатое дело. Внутренних трудностей я не вижу. Линия взята нами правильная. Внутренне мы все больше сходимся и объединяемся. Развитие как культурное, так и политическое, как в России, так и в Европе подтверждает, по–моему, правильность взятой нами линии. Группа наша имеет в своём распоряжении достаточное количество и знаний, и способностей, чтобы вести большое дело. Моя последняя швейцарская поездка убедила меня, что наши русские мысли являются всеевропейски значительными принципами. Из всего этого следует, что все наши трудности — трудности внешнего порядка. Нам нужны деньги и аппарат. Вопрос — можно ли найти первое и создать второе. Деньги найти, по–моему, можно. И у меня, и у Бунакова, и у Кульманов, думаю, есть возможности добыть небольшие начальные деньги, чтобы выпустить десятый №. Все дело только в том, чтобы выпущенный № не остался бы на книжных полках, а дошёл бы до читателей. Это дохождение почему–то нам не удаётся, и не удаётся не только нам, но и «Современным запискам». Я не раз убеждался, что люди не подписываются просто потому, что они не знают о существовании журнала, что они не знают, как переслать за границу деньги, главное же, я убеждался, что экспедиция «Нового града» не высылает книг по сообщённым ей адресам. Мы неизбежно погибнем, если не найдём настоящего технического организатора, который был бы связан с представителями «Нов. гр.» в разных странах, которые держали бы в свою очередь связьснаиболее живыми людьми своих стран. Думаю, что отец Александр Рубец630в Стокгольме мог бы взять на себя распространение нашего журнала в скандинавских странах, в Брно мог бы кое–что делать секретарь движения Виссарионов631, в Швейцарии надо серьёзно запрячь Марию Михайловну Кульман, в Германии скорее всего Федоровский632. Есть под Берлином молодые и очень талантливые учёные Чарапкин и Тимофеев633, которые нам сочувствуют и, собирая у себя наиболее ценных людей Берлина, могут нам помочь. Правда, они несколько более крест–росского634и евразийского толка, а потому подчас наводят на нас серьёзную критику. Я об этом подробно писал Илюше, но он тогда отмахнулся, написав мне, что берлинские настроения не характерны. Думаю, что он не прав. Сейчас Тимофеевская группа предлагает нам слиться. Они хотели бы участвовать в журнале и распространять его и как свой орган. Но они придали бы ему несколько геополитический и экономический характер. Люди они церковные и очень определённо примыкают к Сергиевской советской церкви. Илюша должен был со всеми представителями вести неустанную переписку. Всем нам надо объезжать паству и, главным образом, паству лимитрофную. Без такой планомерной работы ничего не выйдет. Если она не возможна, то лучше отказаться от журнала и издавать солидные сборники, серьёзно разрабатывающие основные проблемы мирового и российского положения.

8–го июля, 5 г.

Вот уже снова прошло три недели с тех пор, как писал Вам. 27–го июня прошёлсуспехом наш соловьевский вечер (день русской культуры). Несмотря на 30° жары было 500 человек. Доход только ещё подсчитывается, но уже ясно, что он превысит 500 марок. 50% мы передаём церкви, но на остальные можно было бы прекрасно выпустить десятый №, если бы у нас была иная культурно–политическая конъюнктура в русской колонии. Но все же я надежды не теряю.

С большим удовольствием исполным согласием прочёл Вашу статью в последнем № Совр<еменных> зап<исок>635. Я давно думаю и утверждаю, что нашим реальным эмигрантским делом и подвигом может быть только культурное творчество, одновременно традиционно упроченное и пророчески к будущему обращённое. Важно найти только какой–то новый действенный стиль и тон этого творчества. Я сейчас много думаю над темой заказанной мне в Швейцарии книжки о самоутверждении Европы и чувствую, что надо писать не так, как большинство писало раньше. Книжка, которая способна захватить людей пореволюционного сознания, должна быть относительно краткой, очень чёткой и исполненной быстрого поступательного движения. Я сам лично не люблю или, по крайней мере, не в первую очередь люблю волю. В воле есть что–то глупое, потому что воля всегда верит в какой–то исход. Но современный человек этой вульгарности и глупости воли не чувствует, как он не чувствует своеобразной мудрости растерянного чувства и безысходной грусти. В новой Германии совсем нет скорбных людей и скорбящих глаз; есть радостные, бодрые, волевые, ясные и жестокие глаза; есть также растерянные, испуганные, злые, замученные, но скорбных нет. Я думаю, что к Новому граду надо найти какой–то волевой стиль слова и мысли, если мы хотим влиять. В своих лекциях я, кажется, кое–что нашёл, но пишу ещё слишком лично и тонко. Думаю, что моей статьи о Белом молодым людям уже не понять. Может быть, хотя это и очень прискорбно, сейчас надо как–то сознательно отделять в себе своё словесное творчество от культурно–политической службы устным и письменным словом. Обо всем этом очень хотелось бы исВами, и со всем нашим кругом поподробнее поговорить. Бог даст, мысВами как–нибудь все же увидимся.

В своё время крестроссы636очень интересовались Вами и все мечтали выписать Вас в Прагу. О том же самом ещё больше мечтаем и мы, новоградцы. Я сейчас очень отрезан от внешней эмигрантской жизни и не представляю себе, возможна ли в принципе Ваша поездка в Прагу или в Прибалтику, куда меня очень приглашали два года тому назад. Если бы такая возможность была, мысНат. Ник. были бы очень рады, если бы Вы некоторое время прожили у нас. Я сейчас чувствую глубокое духовное одиночество и почти полную отрезанность от России, так как здешняя русская колония отчасти мало духовна, а отчасти гораздо ближе Германии, чем России. Ехать же в Париж пока ещё трудно.

Если бы мог ещё долго писать Вам, то охотно побеседовал бы на затронутую Вами в статье тему о международности науки и о чужой языковой форме. В этом семестре у меня был очень интересный и высококачественный профессорский семинар на тему о национальных миросозерцательных и религиозных предпосылках «международной по самой идее» науки, в котором я весьма нападал на эту международность и доказывал, что на пути к этой международности стоит прежде всего языковая форма. Я очень долго практически разрешал для себя эту проблему и пришёл к убеждению, что даже мне, действительно знающему немецкий язык, не просто переходить с русского на немецкий. Если мои последние немецкие книги о театре и о русской революции словесно удались, то только потому, что они являются совершенно вольными переводами–переделками русских книг. Все эти мысли меня очень остро волновали и на протяжении всего моего летнего курса, в котором была целая глава, посвящённая социологии языка. Приезжайте, обо всем этом мы с Вами поговорим.

Пока кончаю. От швейцарца Лутца за все это время не поступило ни строчки по поводу Вашей книги. Он мне присылает свои издательские проспекты, рецензии на мою книгу, но писать — ничего не пишет. Решительно происходит нечто загадочное. На днях пишу ему снова. Чижевский свою книгу взял у него обратно637. Вам и Елене Николаевне638наш самый душевный привет.

Искренне Ваш Ф. Ст.

46391–го июля 1949 г.

München 27. Mauerkircherstr. 52

Дорогой Георгий Петрович,

уже давно собираюсь написать Вам и думаю — скоро соберусь. Об очень многом хотелось бы поговорить, отчасти и в связисВашими статьями в «Новом журнале», который я всегда читаюсвеличайшим удовольствием, но не всегда с абсолютным согласием, хотя в общем наши точки зрения в основном совпадают. Сейчас пишу Вам по конкретному поводу, хочу просить у Вас покровительства нашему другу и моему слушателю Петру Александровичу Муравьёву. О себе, своих разочарованиях в мюнхенской эмиграции и о своих надеждах на Америку он расскажет Вам сам. Я же хочу лишь рекомендовать Вам его, как горячего и талантливого человека.

Наташа и я шлем Вам и Вашей жене наши самые сердечные приветы.

Ваш Фёдор Степун

Публикация и комментарии В. К. Кантора

Ф. А. Степун640. Письма к В. В. Вейдле6411 25–го июля 1949 г.

Prof. Fedor Stepun, München 27, Manerkirchesstr.

Дорогой Владимир Васильевич,

Высланные Вам книги Вы, надеюсь, получили. Надеюсь и на то, что Вы уже успели хотя бы заглянуть в них.

Недавно были у нас парижане: Зеньковский642, Шмеман643, Зандер644и Морозов. Лев Александрович обеспокоил меня сообщением, что ИМКА в принципе издаёт лишь книги, ещё не напечатанные на каком–нибудь другом языке. В связисэтим известием спешу сообщить Вам, написанные мною по–русски Воспоминания я должен был выпустить в немецком переводе645, хотя бы уже потому, что мне решительно нечем было жить. Литенный по политическим соображениям кафедры уже в 37 году, я после переезда из Дрездена в Баварию перестал получать и ту жалкую пенсию, которую мне выплачивали, пока я жил в Саксонии. Немедленный аванс под Воспоминания был для меня единственным выходом. Может быть, вы сочтёте правильным сообщить об этом Дональду Ивановичу646. В разговоресним было бы, быть может, правильно упомянуть и о том, что я был лишён кафедры, во–первых, за русский национализм647, во–вторых, за «практикующее» христианство и, в–третьих, за семитофильство648, на что у меня есть письменные доказательства. Говорю об этом лишь потому, что боюсь, как бы даже и меня не заподозрили в коллабораторстве. Я не знаю ближе Дональд Ивановича, но знаю многих американцев, страдающих коллобораторским психозом.

Знаю от Пешке649, что в 17 ном. Меркура650появится Ваша статья о Пушкине651, которую ждуснетерпением. Думаю, что Вы могли бы интенсивировать Вашу писательскую работу в немецких журналах. Как–никак они весьма прилично платят. Французы же, кажется, весьма скупо.

Вчера был у нас Роман Борисович Гуль652,скоторым много говорили о парижских делах. Слышно, что у вас подготовляется большая общественно–литературная газета, которую будет редактировать, кажется, Алданов, а политически лидировать Екатерина Дмитриевна Кускова653. Боюсь, что выйдет немножко лебедь и щука. Не дай Бог, если присосётся ещё и какой–нибудь рак.

Спасибо за Ваше интересное письмо. Буду очень рад, если как–нибудь при случае ещё напишете. Мне тут во всех отношениях хорошо, но все же я испытываю некоторое одиночество, так как в Дипийной654жизни почти не участвую — есть в ней страшноватые черты, а из своих людей здесь почти никого нет, кроме Галины Николаевны, сестры очаровательного Габричевского655, и, пожалуй, ещё Цурикова656, милого, но несколько провинциального русского барина, для которого весь мир клином сошёлся на разногласии Струве и Милюкова. По нашим временам, маловато.

Шлю самый сердечный привет.

Искренно преданный Вам,

Фёдор Степун

P. S. В июне — я, конечно, выслал русский оригинал. Но он, хоть и напечатан на машинке, трудно читается. Много карандашных исправлений и вставок657.

265821.IV. 50

Дорогой Владимир Васильевич,

большое спасибо за Вашу книгу659и за дружественную надпись на ней. Яснетерпением в своё время ждал очередного номера «Нового журнала» в надежде прочесть Вашу рецензию о моих воспоминаниях. С горечью прочёл рецензию Марка Вениаминовича660. Важно не то, что он меня ругает (к этому я привык), а то, что он всё–таки меня не понимает. В своё время ясКарповичем сговорился, что писать будете Вы. Так как это дело прошлое, то перехожу к будущему. Один мой мюнхенский знакомый, пребывающий ныне за океаном, предложил мне и Мельгунову, что он напишет о моих воспоминаниях. Я написал Сергею Петровичу661, что попрошу Вас, с чем он согласился, не будучи, кажется, вполне уверен, что согласитесь Вы. Если его сомнение не основательно, то буду рад прочесть Вашу рецензию в «Возрождении»662. Предлагавший мне написать человек рождён в Белграде, старой России не знает, да и по образованию своему не в силах справиться с темой.

Что будет происходить дальше? Достаточна ли Ваша оценка моей работы для её принятия IMC–ой или обязательна ещё дальнейшая экспертиза? Вопрос этот имеет для меня только тот смысл, что если Вашего суждения достаточно, то я сейчас же засел бы за окончательную отделку текста (Вы сами знаете, какая это большая работа). Если же вопрос ещё не решён, то я, быть может, выслал бы текст первой части в том виде, в каком он находится у меня, с поправками, но иснедоделанностями. Затем мне очень хотелось бы знать следующее: не мешает ли принятию рукописи её частичное опубликование в журнале? В Германии это приветствуется, т. к. способствует распространению книг. Но, может быть, у Вас в IMC другие нравы и мысли. Буду очень благодарен за ответ.

Думаете ли Вы выпустить Вашу присланную мне книгу на немецком языке у Вашего швейцарского издателя Rässler’а? В ней, как во всем, что Вы пишете, очень много интересного. Сейчас я перечитываю для подготовки университетского курса о России и Европе Ваши статьи в «Современных записках». Перечитываюссочувствием, ибо, как и Вы, уверен в том, что, несмотря на интересные открытия евразийцев, мы всё–таки не Азия, а Восточная Европа. К сожалению, Гитлер весьма укрепил и, конечно, вульгаризировал Евразийское понимание России в Германии663. С этим приходится бороться. Даже толпу в «Борисе Годунове» гримируют под Татар и Черемисов, разрушая тем самым всю глубину пушкинской религиозно–нравственной концепции.

Ну, пока, кончаю.

Шлю Вам самый сердечный привет. Кажется, Вы были во Франкфурте? Я бы попыталсясВами увидеться, но мы уже 11–го были в Швейцарии.

Искренне Ваш Фёдор Степун

P. S. Не удивляйтесь грязновато–малограмотному облику этого письма. Писала случайно оказавшаяся здесь в деревне неоэмигрантка. Писать самому бесконечные письма трудно. Дабы меня можно было прочесть, я должен буквы почти что рисовать.

С середины мая мы опять в Мюнхене.

3 Мюнхен, 1 ноября 1956 г.

Дорогой Владимир Васильевич!

Пересылаю, как обещал, мою радиорецензию на Вашу прекрасную книгу. Читая её, установил очень большую близость наших точек зрения на Россию и её культуру. Может быть, во мне несколько больше московской сдобы, а [в] Вас петербургского гранита664.

В скобках места, которые пришлось выпустить, дабы не превысить разрешённые 10 минут.

Наталия Николаевна и я шлем Вам и Вашей жене наш сердечный привет.

Посодействуйте тому, чтобы на вечере Зайцева665было побольше людей. Вечер будет или 28 или 29 ноября, после дня Русской Культуры, который состоится в воскресенье 25.

Ваш Фёдор Степун