Эмигрант — это, как правило, человек междумирья. Он поневоле живёт в положении постоянного сравнения отечественной культуры и той, которая приютила его. Причём трудность его ситуации тем больше, когда он не добровольный эмигрант, а изгнанник. Возможно, такая жизнь в позиции «находимости–вненаходимости», которая характерна всегда для великих художников406, обостряла остроту зрения и мысли у людей, попавших в чужой мир и вынужденных к тому же полагаться только на себя. Остроту как по отношению к покинутой Родине, так и по отношению к стране–приюту. Это, кстати, объясняет повышенный сегодняшний интерес к духовным открытиям русской эмиграции. И не только к опубликованным ими в эмиграции текстам, но и к дневникам и переписке. Действительно, порой оценка общественной и духовной ситуации, звучащая в переписке, даёт историку мысли весьма много поводов для размышлений и понимания.

Конечно, определение «чужой мир» не вполне подходит для русских писателей и мыслителей, изгнанных большевиками в 1922 г. за рубеж, в Западную Европу. Практически все они раньше бывали в Европе, свободно владели европейскими языками, имели старые связи и контакты, не говоря уж о том, что Запад поначалу весьма приветливо отнёсся к непривычным изгнанникам, высланным в большом составе за образ мыслей. Конечно, такое в истории уже бывало. Но серьёзность намерений большевиков прозвучала для Запада в этой сравнительно мягкой акции новой власти России весьма отчётливо. Не надо также забывать, что Германия, куда поначалу попали все изгнанники, переживала времена нелёгкие. Бердяев вспоминал: «Начиналась новая эпоха жизни. По приезде в Берлин нас очень любезно встретили немецкие организации и помогли нам на первое время устроиться. Представители русской эмиграции нас не встретили. Я всегда любил Западную Европу, с самого детства часто ездил за границу, хотя меня всегда отталкивала западная буржуазность. Я ходил по Берлину с очень острым чувством контраста разных миров. Я не испытывал подавленности от изгнания, но у меня все время была тоска по России. Германия в то время была очень несчастной. Берлин был наполнен инвалидами войны. Марка катастрофически падала. Немцы говорили: «Deutschland ist verloren»407. Мне пришлось в моей жизни видеть крушение целых миров и нарождение новых миров. Я видел необычайные трансформации людей, первые делались последними, последние делались первыми»408. Быть может, увереннее прочих чувствовал себя Фёдор Степун, немец по рождению, несколько лет проучившийся в Хайдельбергском университете409, имевший немало немецких друзей, коллег и хорошо помнивших талантливого студента немецких профессоров, которые охотно возобновили с ним общение. Почти сразу же (1924 г.) он посетил и Хайдельберг410, и Фрайбург, даже написал об этом статью «Два Гейдельберга». К немецкой теме мы ещё вернёмся. Она в каком–то смысле центральный мотив этой публикации. Но необходимо ещё сказать несколько слов о причинах высылки русских философов, в том числе и Степуна, и удивиться прозорливости чекистов.

* * *

В мае 1922 г. в Уголовный кодекс по предложению Ленина вносится положение о «высылке за границу». В 2003 г. в журнале «Отечественные архивы» (№ 1. С. 65—96) была подготовлена подборка материалов, из которой видно, насколько тщательно Политбюро и ВЧК готовили систему высылки и подбирали имена высылаемых, давая на каждого подробную характеристику. Так, в «Постановлении Политбюро ЦК РКП(б) об утверждении списка высылаемых из России интеллигентов» от 10 августа 1922 г. Степун, попавший в дополнительный список, характеризовался следующим образом: «7. Степун Фёдор Августович. Философ, мистически и эсеровски настроенный. В дни керенщины был нашим ярым, активным врагом, работая в газете правых с[оциалистов] — р[еволюционеров] «Воля народа». Керенский это отличал и сделал его своим политическим секретарём. Сейчас живёт под Москвой в трудовой интеллигентской коммуне. За границей он чувствовал бы себя очень хорошо и в среде нашей эмиграции может оказаться очень вредным. Идеологически связансЯковенко и Гессеном, бежавшими за границу,скоторыми в своё время издавал «Логос». Сотрудник издательства «Берег». Характеристика дана литературной комиссией. Тов. Середа за высылку. Тт. Богданов и Семашко против»411. Замечательно понято, что в эмиграции он может оказаться серьёзным противником. А чуть позже (23 августа) он оказался восьмым номером в «Списке не арестованных»412. Это выглядит ещё более страшным, чем список арестованных. Человек живёт, ходит, думает, а его дни уже расчислены. Ситуация трагического чёрного юмора тоталитарной эпохи. Как у Высоцкого: «Но свыше — с вышек — все предрешено: / Там у стрелков мы дёргались в прицеле — / Умора просто, до чего смешно» («Был побег на рывок»). Существенно отметить, что высылаемые страстно не хотели покидать Родину. По недавно опубликованным архивам ВЧК можно увидеть их однозначно негативное отношение к эмиграции.

Итак, из протокола допроса Ф. А. Степуна от 22 сентября 1922 г.: «К эмиграции отношусь отрицательно. И больная жена мне жена, но французу–доктору, который её лечит, она никогда не жена. Эмиграция, не пережившая революцию дома, лишила себя возможности действенного участия в воссоздании духовной России»413. Можно сослаться и на более поздние свидетельства, например, Бердяева: «Высылалась за границу целая группа писателей, учёных, общественных деятелей, которых признали безнадёжными в смысле обращения в коммунистическую веру. Это была очень странная мера, которая потом уже не повторялась. Я был выслан из своей родины не по политическим, а по идеологическим причинам. Когда мне сказали, что меня высылают, у меня сделалась тоска. Я не хотел эмигрировать, и у меня было отталкивание от эмиграции, с которой я не хотел слиться. Но вместе с тем было чувство, что я попаду в более свободный мир и смогу дышать более свободным воздухом. Я не думал, что изгнание моё продлится 25 лет»414. Здесь очень точно указано, что дело было не в политических причинах, а в идеологических. Большевики словно бы испугались на какой–то момент чуждых идей, ещё сохраняя иллюзию, что сами победили силой идеи, хотя опирались на самом деле не только на идею, а на разбуженные ими первобытные инстинкты масс, на разрешение «грабить награбленное».

Вернёмся, однако, к оценке чекистами «идеологического облика» Степуна. Заключение СО ГПУ в отношении Ф. А. Степуна от 30 сентября 1922 г.: «С момента октябрьского переворота и до настоящего времени он не только не примирился с существующей в России в течение 5 лет Рабоче–Крестьянской властью, но ни на один момент не прекращал своей антисоветской деятельности в моменты внешних затруднений для РСФСР»415.

Интересно здесь, что сами чекисты называют Октябрьскую революцию «октябрьским переворотом», но ещё интереснее, как этот текст совпадаетсдоносом на Степуна в нацистской Германии. Как и большевики, нацисты терпели его ровно 5 лет своего режима, пока не увидели, что перековки в сознании профессора Степуна не происходит. В доносе 1937 г. говорилось, что он должен бы был переменить свои взгляды «на основании параграфов 4–го или 6–го известного закона 1933 г. о переориентации профессионального чиновничества. Эта переориентация не была им исполнена, хотя, прежде всего, должно было ожидать, что как профессор Степун определится по отношению к националсоциалистическому государству и построит правильно свою деятельность. Но Степунстех пор не предпринял никакого серьёзного усилия по позитивному отношению к национал–социализму. Степун многократно в своих лекциях отрицал взгляды национал–социализма прежде всего по отношению к целостности национал–социалистической идеи, как и к значению расового вопроса, точно также и по отношению к еврейскому вопросу в частности важного для критики большевизма»416.

* * *

Но, прежде чем им занялись нацисты, он и сам вполне чётко отнёсся к нацизму и к Германии. Конечно, сначала он не думал ещё о наступавшем на Германию новом движении, которое многие сравнивали с большевизмом, а многие видели в нем защиту от «советизации» немецкого государства, немецкую реакцию на большевистский опыт, как писал, например, в своей провокативной книге Эрнст Нольте417. Я, скорее, согласенссовременным немецким историком Леонидом Люксом, который показывает уникальность каждого явления (при общем безумии «эпохи движения масс»): «Чтобы именно в Германии, крупнейшей индустриальной державе Европы, могло придти к власти НСДАП, движение, отвергавшее модернизацию и мечтавшую об «аграрной Германии» — такого большевики не могли понять»418. Надо сказать, немного забегая вперёд, что именно эта прокламировавшаяся нацистским движением почвенность послужила искушением для многих немецких интеллектуалов, включая даже мыслителей масштаба Мартина Хайдеггера.

Степуна, конечно, волновали проблемы покинутой им России, бытовые проблемы, воспоминания о прошлом, а также налаживание контактов с эмигрантскими журналами и издательствами. И первое, что его насторожило, — несоответствие его представлений о сохраняющей разум христианства, верной своим базовым ценностям европейской культуре и тогдашней европейской реальности. Степун писал: «Вот мы изгнаны из России в ту самую Европу, о которой в последние годы так страстно мечтали, и что же? Непонятно, и всё–таки так: — изгнанием в Европу мы оказались изгнанными и из Европы. Любя Европу, мы, «русские европейцы», очевидно, любили её только как прекрасный пейзаж в своём «Петровом окне»; ушёл родной подоконник из–под локтей — ушло очарование пейзажа»419. Цикл своих статей «Мысли о России» он печатал в парижских «Современных записках», журнале, в котором он издал и свой роман «Николай Переслегин». Германия, как видел он, в растерянности.

В 1924 г. он пишет статью, описывая свои впечатления от немецкой современности, сравнивая её со своим студенческим прошлым. Конечно, первым показателем для него явилась жизнь университетских городков, а в них — жизнь вчерашних его преподавателей. Он посещает Хайдельберг420, про который говорит, что это не город, а баллада, вспоминает В. Виндельбанда, А. Дитриха, Г. Еллинека, то есть обучавших его профессоров, и сравнивает их тогдашнюю жизньстем, как теперь живут немецкие профессора: «Очень изменилась жизнь студентов, не менее изменилась и жизнь профессоров. Во все профессорские дома вошла скучная, унылая, будничная нужда. <…> Холодная передняя, холодный коридор. В холодной квартире две–три отапливаемые комнаты. Маленькая печка, сверлящая жаром в спину, но не согревающая ног. По ногам ходит стужа — дует от окон и из–под дверей. К обеду и ужину почти не приглашают. Приглашают или к чаю, или после ужина. Иногда в последнем случае добавляют «aber bitte nur halb angegessen», — это значит, или будет холодный рисссиропом, или вынесут бутерброды на маргарине. Все это производит очень тягостное впечатление. Пожалуй, более тяжёлое, чем в России. <…> Немцы этой своей нужды стыдятся и, не смотря на экономическое убожество своего «светского» бытия, пытаются сохранить традиционное приличие. Есть нечего, но посуды, которую и подать–то некому — бездна. Лица над чашками зелены, но воротники крахмальные. Комнаты так тщательно прибраны, что кажутся холоднее той температуры, что показывает градусник»421.

Один из тех людей,скоторыми Степун сразу возобновляет контакт, это знаменитый философ, хайдельбергский профессор Генрих Риккерт422, подаривший в своё время молодым школярам прекрасное название для основанного ими журнала — «Логос». Стоит, наверно, напомнить современному читателю, что философская работа Степуна была в самом начале замечена Риккертом. В своей программной книге «Философия жизни» он писал: «Здесь делались попытки, определённо примыкающие к романтическому ходу мыслей. Характерен в этом отношении «опыт философии жизни» русского автора Фёдора Степуна, стоящего на точке зрения Фридриха Шлегеля. «Ценности жизни», как «ценности состояний», противополагаются всем «ценностям осуществления» и тем самым всем ценностям культуры. Сама жизнь почитается больше всего, и особенно религия только и может обнаруживаться в чистом переживании»423. Перепискусним Степун начинает в первый же год высылки, в 1922 г. Сохранилось несколько его писем Риккерту, но я останавливаюсь и публикую последнее из имеющихся в университетском архиве, письмо 1932 г. Оно и наиболее информативно, достаточно упомянуть рассказ о судьбе брата Ф. А., вернувшегося из Германии в Советскую Россию и попавшего там в тюрьму, а потом в лагерь, не говоря уж о прочих «русских печалях». Но в этом письме Ф. А. поднимает и весьма многие вопросы тогдашней бытовой и философской немецкой жизни в предштормовую эпоху. В частности, там задолго до послевоенных разоблачений прозвучал мотив о нацистских настроениях Хайдеггера.

Что же это за предштормовое состояние, ныне почти забытое, а тогда не всеми оценённое? В своих мемуарах автор знаменитого романа «Слепящая тьма» Артур Кёстлер в главе «Закат либерализма» писал: «До 14 сентября (1930 г. —В. К.)у партии националсоциалистов было 12 мест в германском парламенте; в этот день она получила 107 мандатов. Партии центра были сокрушены, демократическая партия практически перестала существовать. Социалисты потеряли 9 мандатов. У коммунистов прирост голосов составил 40%, у нацистов — 80%. Конец надвигался. Развязка наступила спустя два с половиной года. <…> Через несколько дней паника улеглась <…>, люди вернулись к обыденным делам, уже не замечая, что страна превратилась в бомбу замедленного действия. Мы то слышали, как тикает часовой механизм, отсчитывая нам последние минуты, то забывали о нем. Ко всему привыкаешь, а этот процесс растянулся на двасполовиной года»424. Конечно, привыкаешь ко всему, но некоторые начали искать контактов с нацизмом. Чуть позже Геббельс будет иронизировать, говоря об интеллектуалах, лихорадочно принявшихся вступать в партию. Геббельс, писал Альберт Шпеер, 2 ноября 1931 года «опубликовал в «Ангриф» («Наступление») передовицу, касавшуюся множества новых членов, вступивших в партию после сентябрьских выборов 1930 года. В своей статье он предостерегал партию против проникновения в неё буржуазных интеллектуалов, заявлял, что представителям обеспеченных и образованных слоёв общества нельзя доверять так же, как «старым борцам», ибо по своему характеру и принципам они стоят неизмеримо ниже добрых старых партийных товарищей. Правда, Геббельс учитывал интеллектуальный потенциал новообращённых: «Они полагают, что лишь болтовня демагогов привела движение к величию, и теперь готовы присвоить и возглавить его. Вот что они думают!»»425.

Степун в начале тридцатых уже вполне серьёзно относится к нацистам, более того, публикует в «Современных записках» и «Новом граде» ряд статей, посвящённых этой проблеме. Почвенническая составляющая нацизма для него достаточно очевидна: «Своеобразное национал–народничество немецкого младодвиженства было одною из наиболее духовных и благородных сил, способствовавших победе вульгарного национал–социализма»426. В этой же статье 1931 г. Степун так оценивал выборы 14 сентября: «Без учёта того факта, что национал–социалисты шли в бойствёрдою верою в непоколебимую верность своей идеи,с«лютой» (grimmig) решимостью во что бы то ни стало победить исповышенным чувством мессианских задач грядущего немецкого государства, их головокружительный успех необъясним»427. Победа нового движения уже близится. И здесь каждый выбирал свою позицию. Когда Карл Ясперс написал свою книгу «Вопрос о виновности», он там говорил о виновности тех, кто жил в Германии во время нацизма, но не желал знать о его преступлениях. Для Степуна противостояние нацизму интеллектуала определялось двумя понятиями: вера в Бога и верность подлинной философии. И тут поразительным образом он берёт в союзники Хайдеггера, как противника режима — не политического, но сущностного, какими были высланные большевиками русские философы.

И это при том, что в это как раз время эмигрантская русская философия практически на корню отвергала Хайдеггера, не находя в его творчестве ничего философского. Сошлюсь на статью Н. С. Плотникова, который приводит много уничижительных высказываний русских философов о Хайдеггере, в частности Н. Лосского, со своим комментарием: «’’Страх, подавленность социальною обыденностью (безликим das Man), деградация индивидуальности, затерянность в мире, покинутость и, наконец, тоскливый ужас, особенно перед лицом смерти — вот основное содержание жизни человека, по Гейдеггеру. Он почти не выходит за пределы кругозора немецкой хозяйки (Frau Sorge), снедаемой заботами о повседневных мелочах жизни. Высшую онтологическую основу и смысл заботы, а, следовательно, и человеческого Dasein он находит в таком элементе бытия как время. Отсюда понятно, что выйти из обезличенной потерянности, найти себя человек может, по Гейдеггеру, только путём осознания своего бытия как «бытия для смерти» и путём решимости примирения со смертью. И в самом деле, то жалкое человеческое бытие, которое описывает Гейдеггер, по самому существу своему, слава Богу, обречено смерти. Но кроме этой смертной стороны в глубине человеческого духа нетрудно найти способности и цели, абсолютно ценные, дающие основание философу взойти путём умозрения к началам сверх–человеческим и в конечном итоге к Абсолютному как творческой основе мира. Только отсюда сверху можно понять смысл бытия и строение его; только исходя из Абсолютного можно дать ответ на вопрос о необходимой множественности мирового бытия (in–der–Welt–Sein человека), о положительных сторонах времени, о многообразии путей жизни, о драматизме её, о телесной смерти человека и, несмотря на неё, сохранении абсолютных ценностей и т. п.». В такой свободной от всякого сомнения натужно оптимистической гносеологии растворяется возможность не только позитивного обсуждения вопросов, поставленных Хайдеггером, но вообще критического философствования, рефлектирующего о собственных предпосылках. В этой «интерпретации» Лосского негативное отношение большинства русских мыслителей к «фундаментальной онтологии» выражено в предельной форме, граничащейсабсурдом»428.

Для Степуна в это же время имя Хайдеггера оказывается своего рода символом подлинной философии, противостоящей нацизму. В уже цитированной статье 1931 г. он пишет: «В книге Гитлера есть характерная фраза: «юноша, занимающийся сейчас философией — не немецкий юноша»! Верно, как раз, обратное: лучшие немецкие юноши занимаются сейчас философией и богословием, Гейдеккером (Хайдеггером. —В. К.)и Бартом. Духовный уровень Гитлера и всего созданного им движения не по–немецки низок и убог. Существует преданье, что, когда древние германцы крестились, они высовывали из реки руку, в кулаке которой был зажат меч, дабы эта рука осталась не крещённой. Не подлежит никакому сомнению, что миросозерцание Гитлера родилось не в немецкой голове, а в некрещенном германском кулаке»429.

Разумеется, он и подозревать ещё не мог о будущей ректорской речи великого философа «Самоутверждение немецкого университета», в которой Хайдеггер, замечая о «неподлинности» существовавших ранее академических свобод, потребует от студенчества «готовности отдать все свои силы без остатка, готовность же обеспечена знанием и умением и укреплена дисциплиной. Впредь такая связь будет обнимать и проникать собою все существование студента в виде воинской повинности»430. Тем более не мог он предвидеть и его вступление в нацистскую партию, о чем пишет Н. В. Мотрошилова: «Вновь избранный ректор должен выполнить важнейший пункт предвыборного соглашениясфашистами. 1 мая 1933 года, во вновь учреждённый Праздник труда, Мартин Хайдеггер торжественно вступает в члены национал–социалистической партии — партии Адольфа Гитлера. Получив поздравление от профессора Ферле из министерства культуры в Карлсруэ, Хайдеггер отвечает: «Я сердечно благодарю Вас за поздравление по случаю моего вступления в партию. Мы должны теперь все направить на то, чтобы завоевать мир образованных и учёных людей для нового национальнополитического духа. Этот боевой путь не будет лёгким. Зиг хайль. Мартин Хайдеггер». Письмо помечено 9 мая 1933 года»431.

Интересно, однако, что и обвинители Хайдеггера, и его защитники432основное внимание уделяют 1933—1934 гг. Между тем, очевидно, что такого рода выбор вряд ли был фактом мгновенного ослепления, очевидно, что Хайдеггер, как и многие другие интеллектуалы, над которыми иронизировал Геббельс, к нему шёл. И в этом смысле удивление нацистскому колориту его дрезденского доклада в письме Степуна 1932 г., ещё год назад готового взять Хайдеггера в союзники, весьма интересно. Любопытно описан и доклад, и возражения теолога Фр. Делеката, и растерянность, и бегство Хайдеггера с начавшегося диспута, что говорит об известной нетвёрдости позиции. Тема Бога весьма волновала Хайдеггера, но до самой его смерти он так и не решил для себя эту проблему. Противостоя технической цивилизации, в которой он видел одну из причин тоталитаризма, Хайдеггер противопоставлял ей открытость «почвенной истине», но указывал на «нетость Бога». Как пишет исследователь: «Даже в интервью, данному журналу «Шпигель» в 1966 г., в словах «Nur ein Gott kann uns retten» остаётся характерная для Хайдеггера неясность относительно Бога, выраженная неопределённым артиклем»433.

Чувствительность, чуткость и зоркость русского философаэмигранта, оказавшегося способным услышать те ноты, которые, быть может, не были внятны ещё самому Хайдеггеру, но весьма ясны для русского, пережившего уже одну тоталитарную (русскую) революцию и всматривавшегося в черты новой, уже германской, заслуживают, на мой взгляд, внимания. Вот почему я осмеливаюсь предложить эту публикацию любознательности философски ориентированного читателя.

* * *

В заключение я хотел бы выразить признательность немецкому фонду «Marion–Dönhoff–Stiftung» за финансовую поддержку моего пребывания в архивах Германии, г–же Ирэн Брауэр, г–ну КарлуХайнцу Корну, г–же Дагмар Херрманн (Кёльнский университет), а также директору Института славистики Хайдельбергского университета профессору Урсу Хефтриху (Urs Heftrich) за предоставленную возможность работать в библиотеке и архиве университета.

Письмо Г. Риккерту Dresden, den 8.6.1932434

Дорогой и глубокоуважаемый профессор Риккерт!

Наташа и я благодарим Вас за Ваше любезное письмо. Мы тоже консервативные люди и становимся все более консервативными. И поэтому было для нас особой радостью вдруг в Дрездене услышать (erklingen) голос из нашей юности. Мы думаем очень часто о нашем первом зарубежном путешествии и первом посещении, которое мысней вместе совершили за границей: это было у Вас в предобеденном Фрайбурге435. Наташа ужасно боялась и в последний момент хотела убежать, предоставив мне идти одному.

Хотел бы ответить на Ваши вопросы, которые Вы мне задали. Только коротко и предварительно. Чтобы все точно рассказать, как и что у нас происходило и ещё происходит, я должен потратить слишком много времени. Это получилось бы, если бы мы снова однажды смогли вместе посидеть в Хайдельберге. Может, это как–нибудь и удастся сделать. Но при сегодняшних обстоятельствах это было бы возможно, если бы я получил приглашение на доклады в Баден.

У Наташи, чтобы начатьснеё, последнее время дела не очень хороши. Январь и февраль она бесконечно терпела опоясывающий лишай (Guertelrose). Врач сказал, что он никогда такого тяжёлого случая не видел, но также никогда не лечил такого терпеливого пациента. У Наташи этот опоясывающий лишай идёт по всей половине головы. Вам, наверно стоит узнать, что своё имя эта болезнь носит несправедливо, ибо это не кожная, а нервная болезнь. Это ослабление нервов головы. Чтобы описать мне эту боль, врач предложил вообразить, что все зубы одновременно получили бы нервное воспаление. Дело это все ещё не закончилось. Голова остаётся чувствительной и к этому надо добавить невероятную чуткость ко всем космическим и душевным изменениям в окружающем воздухе. Всё–таки дела обстоят уже много лучше. Да, можно сказать, что дело идёт отлично в сравнении с тем, как оно шло сначала. Только начало было таким плохим, что даже большое улучшение не означает ещё абсолютно счастливого состояния.

Откуда это все пришло, неизвестно. Врач сказал, что причины появления опоясывающего лишая не исследованы. Предположительно, что этой причиной были душевные волнения. Может быть, Вы знаете, что мой брат436, который учился со мной в Хайдельберге, теперь уже примерно два года назад был совершенно неожиданным образом арестован. Обвинение звучало совершенно бессмысленно: за связь с немецким генеральным штабом и реакционными кругами эмиграции. Публичный процесс проведён не был. Мы не знали, что там происходит, и должны были ожидать самого худшего. Наташу волновали все эти заботы и мучили укусы совести. Мой брат как раз последние полгода перед арестом был у нас, и именно меня каждый год вызывали в рейхсвер. У нас есть основание предполагать, что брата посадили из–за меня.

Уже полгода как он выпущен из заключения; как темно говорят (писать невозможно), совершенно больным. То есть врачи (читай: чекисты) не стали скрывать, что исход болезни может быть очень скверным. Приговор звучит: 10 лет ссылки на дальний Восток или на Север. Так непостижимо это звучит или, скорее, постижимо, что мы были удовлетворены этим исходом. В последнее время пришло известие, что мой брат сослан только на два года в маленький провинциальный город. Он сам написал записку. Совершенно спокойную, человека, совершенно смирившегося со своим положением, но все же не без сильного желания к новой организации своей жизни. Он должен теперь все по–новому построить. У моего брата было большое положение как профессора Московского университета и как научного эксперта в области советской экономики. Все это, разумеется, закончено. Он получил совсем маленькую должность, которая его самого кормит весьма скудно. Его жена осталась в Москве и преподаёт немецкий, английский и французский советским величинам. Само собой разумеется, что при этих обстоятельствах мой брат ничего моей матери посылать не может и что я не только один должен поддерживать мою мать, но также посылать деньги в Россию. Из 600 рейхсмарок оклада 300 отправляются родственникам. Отсюда объясняется, почему мы не можем больше заехать в Хайдельберг. Из кошачьего прыжка (Katzensprung)437он превратился в львиный прыжок, и мы не прыгаем. О других русских печалях я хочу написать в следующий раз. Положение в России очень сложное. Эта сложность достигает высшей точки для меня как политика в эмиграции в ясном понимании, что всякая активная, тем более военно–террористическая борьба против Советов может быть только вредной. С экспроприацией и коллективизацией крестьянства, последнего социального базиса, в связи с которым можно было хотя бы ставить вопрос о контрреволюции. Отсюда мы не можем делать ничего другого, как только разрабатывать мировоззрение будущей России, на котором она должна строиться438. Мы должны, таким образом, выступить в роли своего рода Руссо для будущего исторического процесса России. Это решение, которое примиряет нас с работой на длительный срок, далось мне и моим друзьям нелегко. После того как мы внутренне приняли это трудное решение, мы перешли к соответствующему образу действий. Мы основали журнал под названием, которое очень трудно передать понемецки, примерно так: «Новая крепость» («Neuburg»), «Новое дело» («Neuwerk»)439. На этот журнал и на наше направление идёт страстное нападение со стороны правоориентированной радикальной эмиграции, и наше положение совсем нелёгкое. Я пишу в каждый номер статью (журнал выходит раз в два месяца) и вследствие этого очень занят. И все же, как я уже сказал, должен я обо всех этих вещах говорить очень точно, чтобы они были ясны. Моя здешняя работа при этом не сокращается, и я развиваюсь в некую рабочую машину, чего я от себя не ожидал. Моей здешней работой могу я быть скорее доволен. Мы имеем, как Вы знаете, не совсем свободный академический воздух. Предметы здесь делятся на основные и предметы по выбору. На основные предметы должны ходить все студенты, на предметы по выбору являются только их выбравшие, все остальные должны иметь увеличение за счёт основных предметов, отбрасывая факультативные, так что времени у них совсем не остаётся. Несмотря на это в прошлом зимнем семестре был у меня семинарс200 слушателей. Я читал, однако, тему: «Россия и Европа как проблема русской философии истории и социальной философии». В летний семестр некое затишье. Я читаю скромное введение в социологию. Всё–таки присутствуют 70—80 человек. Такие вещи доставляют мне много радости. Особенно семинар, который я веду совместноспроф. Шпамером440, о методике этнографии и социологии. Многие мои коллеги также удивляются, почему я так интенсивно занимаюсь методологическими вопросами, когда я имею столь непосредственное отношение к материи и жизни. Я однажды сам занимался этим вопросом и пришёл к выводу, что, во–первых, во мне ещё сохраняются воспоминания юности, которые ещё сильно на меня воздействуют, и, во–вторых, совершенно определённый стиль ума. Все больше и больше я чувствую методологическую грязь и нечистоплотность в бесформенности и все больше и больше становлюсь сторонником методологичности, исходя хотя бы из моего собственного художественного опыта. Я могу, может быть, даже сказать, что эстет Переслегин441есть во мне собственно своего рода теоретик познания.

В связи с этим я с особенным чувством прослушал доклад Хайдеггера, который в здешнем философском обществе говорил о сущности истины442. Я уже Хайдеггера видел и слушал во Фрайбурге. Позднее читал его «Бытие и время». Но только в последнем докладе, как кажется, мне совсем стал ясен феномен Хайдеггера. Основное чувство,скоторым я покидал зал, было чувствосочевидностью высказанной враждебности. Это очень тяжело, это впечатление, которое я получил, которое стремительно диктую в машине, чтобы точно все описать. Главное в том, что в докладе не было ничего, абсолютно ничего нового, ничего существенного и ничего глубокого. Убеждение, которое я сначала и весьма против всех представлял, что Хайдеггер безмерно переоценён и означает не философский, но социологический феномен, духовную форму сегодняшней ситуации, — для меня лично, — полностью подтверждается. И все же остаётся ощущение, что я видел и слышал абсолютно своеобразного человека, что я получил впечатление, которое во мне удерживается уже долго, которое я не могу уже угасить несколько дней443. Оба момента объединяются в переживание и в понятие как–то неугасимого здесь–бытийствующего Ничто. По технике мышления и языковой силе доклад сработан блестяще. В фактуре самой структуры предложения, в обходах проблем было что–то от мастерства совершенно великого ремесленника. Ясбольшой радостью чувствовал и наслаждался этой мастеровитостью и ремесленным искусством. При этом парадоксальным было то, что материал, который представал и обрабатывался на моих глазах, был не что иное, как Ничто обычного опыта жизни в духовном познании, в новой демонстрации.

Если бы доклад был бы передо мной отпечатанным, мог бы я в частности доказать, что он логичен только стилистически, но как мыслительное руководство абсолютно нелогичен и что он новое привносит только в форму отчуждённого выражения, но не в своё содержание мысли. Я не знаю, до какой степени сознательно Хайдеггер совсем старые, а именно — от Вас идущие вещи спокойной рукой в своё строение вставил. Суждение о треугольнике, само при этом есть не треугольно, ведёт к суждению о пяти марках, на которые ничего нельзя купить. А вот как он дальше к своей основной дефиниции пробивался: истина суть именно свобода, он говорил о рискованном предприятии, как ввести в теорию понятие свободы, которое философия всегда употребляет только в этической сфере как свободу воли. Я не знаю, что он воображал о людях среди своих слушателей. Действительно ли он предполагал, что никто из нас ничего не знал о Фихте и о Вашем предмете познания444, о знании как совести, о суждении как предрассудке? Слушая его, я непроизвольно подумал об эстетическом понятии, которое осмеливается брать у других старое имущество мыслисобъяснением, что привносится нечто никогда не бывшее. Это что–то от мужества банальности, которая перенесена в мужество парадокса. И самое странное при этом: дело удалось. Хайдеггер звучит оригинально. Может быть, потому, почему в рамках его духовности существует действительный парадокс — не бояться банальности.

Заключение логицистически бронированного доклада было совершенно неожиданным. Вдруг Хайдеггерссовершенно огненными, налившимися кровью глазами юного зверя бросил взгляд в правый угол зала и объявил, что он приходит теперь (истина есть свобода)смиссией уже не сгибаться, а ломать, не во имя финансов, но во имя сознания Германии, ради свободы. Это политическое движение маятника в национал–социалистическую стратосферу он закончил в почти большевистской манере призывом «штурмовать небо»445. Истина, которая есть свобода, была сознательно противопоставлена освобождающей истине Евангелия от Иоанна (познайте истину, и истина сделает вас свободными)446. Этим атеистическим аккордом окончился доклад.

После доклада собрались в большой круг. Наш теолог Делекат447, которого Вы, вероятно, знаете по имени — очень медлительный, очень серьёзно знающий, но как раз не очень способный, проникающий и грациозный духом, который в данное время работает над очень большим произведением, в котором он хочет, это, насколько я знаю, открыть христианские основы современной немецкой культуры448, перешёл сразу же к своего рода «допросу» Хайдеггера, в котором онссократической въедливостью предложил ему ответить на вопросы. Делекат — сын вестфальского крестьянина449и при этом решительный христианин. Он для начала пошёл на Хайдеггера со своего рода христианскими навозными вилами, не пускаясь ни в какие филологоисторические аналогии и ни в какие логические определения450. Все дело стало скоро совсем неуютно. Янентский451написал мне записку, что я должен вмешаться, чтобы разрядить настроение. Но прежде, чем я сумел придумать методику снятия напряжения, Хайдеггер вскочил, взял подмышку свою папку, объявил, что должен прервать дискуссию, потому что Делекат слишком мало знает философию и убежал, даже не попрощавшись с нами. Этим актом морального дезертирства закончилась для зрителей очень показательная борьба между рафинированным нигилистом и весьма неуклюжим защитником Бога.

Исходя из моей собственной позиции, которая понимает философов не только как бытие–сознающих, но прежде всего как творящих в бытии дух, было это всё–таки чрезвычайно типично, что мыслитель, ставящий свободу как истину, но игнорирующий освобождающую религиозную истину, актом окончания разговора, который по терминологии Тённиса452—я социолог — оказался принадлежащим сфере гимнастики, но не сущности воли.

Ну, я настолько слишком много написал, что почти боюсь чрезмерно перегрузить Вас моим письмом.

О том, что Вас перевели в официальную отставку, разумеется, я слышал, и меня при этом порадовало, что Вы все ещё в старой манере учите и действуете. 170 машинописных страниц, которые характеризуют волю Вашей системы, я Вас прошу мне прислать. Меня живо интересует все, что Вы пишете, хотя сам я пишу сегодня исключительно только о России как религиозной проблеме. Если быть искренним, то должен ещё сказать, что я, может быть, потому так долго ничего не давал о себе слышать, что хотел Вам всегда написать о Вашей Логике Предикатов. Я её читал, но так и не нашёл времени самому себе её как следует разъяснить, чтобы Вам точнее написать. Этот груз остаётся моей виной. Статью Кронера453и ещё некоторых о «религиозном смысле революции» посылаю вам этой же почтой. 14.6. в 19 часов я опять делаю доклад о театре и кино. Быть может, у Вас будет время. Это совсем маленький отрывок весьма популярной и степенной социологии культуры.

Я сердечно приветствую вместесНаташей Вас и Вашу жену и остаюсь с чувством внутренней тесной взаимосвязи.

Всегда Вам преданный Ваш Ф. Степун

Публикация, перевод с немецкого и примечания В. К. Кантора

Опубликовано: Вопросы философии. 2007. № 1. С. 131—144.