Это небольшое письмо Степуна заслуживает серьёзного вступления, поскольку за ним стоит целая история, биографическая, мыслительная, политическая.

Явление Шпенглера было неожиданностью, как и многое в ХХ веке. Невероятные технические открытия: радио, телефон, самолёт, динамит; — немыслимые ранее события: открытие Северного полюса, мировая война, удушающие газы, русская революция, миллионная эмиграция в Европу иностранцев… Книга Шпенглера «Закат Европы» попала в этот фантастический ряд. Книга его была кем–то встречена с восторгом, кем–то с ужасом, во всяком случае интеллектуальной части европейцев показалось, что она отвечает на многое непонятное, вдруг проявившееся в европейской истории. Ощущение конца Европы, точнее конца Запада, чувствовали многие. Ведь конец Европы для многих европоцентристов — конец развития человечества. Скажем, Владимир Соловьёв в своих «Трёх разговорах» это предвидел, Томас Манн, прочитав книгу Шпенглера, несмотря на свою близость идеям «консервативной революции», назвал своего соотечественника, ставшего в момент самым знаменитым немецким мыслителем, «пораженцем рода человеческого»540. Неожиданно русские эмигранты из тела шпенглеровской книги родили целое течение — евразийство, которое как бы получило немецкую санкцию, ибо немец объявил о закате (даже гибели) Запада. Хотя Шпенглер противопоставил идею истории идее природы, евразийцев это не смутило.«Мир как история,понятый, наблюдённый и построенный на основании его противоположности, — писал немецкий мыслитель, —мира как природы,— вот новый аспект бытия, которого до настоящего времени никогда не применяли, который смутно ощущали, часто угадывали, но не решались проводить»541. Но все остриё шпенглеровской критики было направлено против идеизападоцентризма.Это и смутило евразийцев.

В 1920 г. как бы независимо от книги Шпенглера «возник, — как писал Степун, — таинственный слух» в Москве, что Н. С. Трубецкой выпустил «небольшую, но очень содержательную работу» «Европа и человечество». Трубецкой уверял, что книгу Шпенглера не знал, хотяс1918 по 1920 г. вышло 32 издания 1–го тома «Der Untergang des Abendlandes». Степун говорит о сочинении Трубецкого лишь в контексте книги Шпенглера, при этом замечая, что, слушая рассказ молодого учёного о работе Трубецкого, «ловил себя на мысли, что не вполне доверяю ему»542. Впрочем, если говорить о дальнейшем, евразийцев он категорически не принимал, ставя евразийство в один рядсбольшевизмом и нацизмом. Приняв многие соображения Шпенглера, евразийцы вместестем взглянули на Европу и на «мир истории»сточки зрения «мира природы», противопоставив «логику пространства» «логике времени»: все исторические изменения, по их мнению, ничего не определяют, определяет все «месторазвитие», бог данного места,идея вполне языческая.Поэтому–де важно, что большевики восстановили и снова соединили в некое целое бывшее пространство монгольской орды. Впрочем, Бердяев не случайно задавал вопрос: «Но существует ли история у самого Шпенглера, у него, для которого мир есть прежде всего история, а не природа? Я думаю, что для Шпенглера не существует история и для него невозможна философии истории. <…> Историческая судьба, судьба культуры существует для Шпенглера лишь в том смысле, в каком существует судьба цветка»543. Если так, то основания для такого вычитывания аисторичесого начала в его книге у евразийцев были. Ход, характерный для русской ментальности. Так же в этот момент подтверждали свои злодеяния русские социалисты ссылкой на немецкий марксизм.

Короче, русские вновь открыли некую истину в немецких теоретических построениях. Но не столь восторженные, как евразийцы, русские религиозные философы приняли трактат Шпенглера с осторожностью. Если так можно сказать, с восторженной осторожностью. Даже Степун, внёсший книгу Шпенглера в пространство русской культуры: «Я неожиданно получил из Германии первый том «Заката Европы», — вспоминал Степун. — Бердяев предложил мне прочесть о нем доклад на публичном заседании Религиознофилософской академии. Я с радостью согласился и с чувством пещерного жителя, к которому через узкую щель чудом проник утренний свет, принялся за изучение объёмистого тома. Волнение,скоторым я работал над Шпенглером в своём деревенском кабинете, и поныне каждый раз оживает во мне, как только я открываю «Закат Европы». <…> Обдумывая доклад, я медленно ходил по саду и подолгу просиживал на скамейке в конце парка. <…> Неужели, — спрашивал я себя, — Шпенглер действительно прав, неужели к Европе и впрямь приближается смертный час? Но если так, то кто спасёт Россию? Вместесболью о России (повсюду горели имения, со злобой изничтожался сельскохозяйственный инвентарь, бессмысленно вырезывался племенной скот и растаскивались на топливо и цыгарки бесценные библиотеки) — росла в душе и тоска по Европе. Самый вид, самый запах полученной из вражеской Германии книги волновал каким–то почти поэтическим волнением»544.

Прочитанные Степуном доклады инициировали интерес к книге немецкого мыслителя. Надо к этому добавить, что, по справедливому замечанию современной исследовательницы, «сама идея заката Европы для русской мысли традиционно несла в себе множество самых противоречивых мировоззренческих и идеологических значений, связанных со сложным отношением к Западу. Вольно или невольно Шпенглер затронул одну из самых чувствительных струн русской души, тайно мечтавшей, как писал Мандельштам, о «прекращении истории в западном значении слова»»545.

Но первое знакомствостекстом Шпенглера русской публики все же состоялось после лекций Степуна и сборника, им подготовленного: «Освальд Шпенглер и Закат Европы», в котором были опубликованы четыре статьи: «Освальд Шпенглер и Закат Европы» Фёдора Степуна; «Кризис Западной культуры» Семена Франка, «Предсмертные мысли Фауста» Николая Бердяева; «Непреодоленный рационализм» Якова Букшпана. Поэтому прежде всего знакомство со Шпенглером шло через этот вполне культуртрегерский сборник.

Статья Степуна, открывавшая сборник, начиналась словами: «Книга Шпенглера — не просто книга: не та штампованная форма, в которую учёные последних десятилетий привыкли сносить свои мёртвые знания. Она создание если и не великого художника, то все же большого артиста. Образ совершенной книги Ницше иной раз как бы проносится над её строками. В ней все, как требовал величайший писатель Германии, «лично пережито и выстрадано». <…> Книга Шпенглера творение — следовательно, организм — следовательно, живое лицо. Выражение её лица — выражение страдания»546. И далее,суважением, но жёстко русские мыслители доказывали, что говорить о гибели Запада пока не приходится, даже о гибели России не стоит думать.

Степун вспоминал: «Нет, — возражал я мысленно Шпенглеру, — подлинная, то есть христиански–гуманитарная культура Европы не погибнет, не погибнет уже потому, что, знаю, не погибнет та Россия, которая, по словам Герцена, на властный призыв Петра к европеизации уже через сто лет ответила гениальным явлением Пушкина. Самый факт быстрого расцвета русской культуры 19–го века, в результате встречи России с Западом в годы Отечественной войны, представлялся мне неопровержимым доказательством таящейся в Европе жизни. <…> Даже и большевизм не подрывал моего оптимизма, так как казался не столько русскою формою того рационального марксистского социализма, в котором Шпенглер усматривал симптом гибели Европы, сколько скифским пожарищем, в котором сгорал не семенной запас европейской культуры, а лишь отмолоченная солома буржуазно–социалистической идеологии»547. И далее, может, самое принципиально важное: «Не верил я в неизбежную гибель Европы ещё и потому, что ощущал историю не царством неизбежных законов, а миром свободы, греха и подвига»548.

Похоже, что В. И. Ленин, сделавший сборник о Шпенглере отправной точкой для высылки в 1922 г. инакомыслящей интеллигенции из Советской России, о Шпенглере узнал именно из этого сборника. Если Шпенглер с гордостью и твёрдостью стоика говорил о закате Запада и о приходе новой цезаристской эпохи, то Ленин уловил из русского сборника о немецком культурфилософе, что тот страдает по поводу гибели Западной Европы. Поэтому Ленин, первый европейский Цезарь ХХ столетия, ликующим тоном утверждает все преимущество большевистского мировоззрения. 5 марта он написал на сборнике, что это «прикрытие белогвардейской организации»549, а 5 мая, уже, как человек, проникнувший в суть дела, заявил в «Правде», обозвав в очередной раз русских интеллектуалов «образованными мещанами»: «Старая буржуазная и империалистская Европа, которая привыкла считать себя пупом земли, загнила и лопнула в первой империалистской бойне, как вонючий нарыв. Как бы ни хныкали по этому поводу Шпенглеры и все способные восторгаться (или хотя бы заниматься) им образованные мещане, но этот упадок старой Европы означает лишь один из эпизодов в истории падения мировой буржуазии, обожравшейся империалистским грабежом и угнетением большинства населения земли»550. А 15 мая, т. е. спустя два месяца, в Уголовный кодекс по предложению Ленина вносится положение о «высылке за границу». В результате секретных переговоров между вождём и «опричниками–чекистами» (Степун) был выработан план о высылке российских интеллектуалов на Запад551. Так антишпенглеровский сборник совершенно неожиданно «вывез» его авторов в Европу из «скифского пожарища».

Большевизм, строго говоря, был первым победившим в Европе «восстанием масс», уничтожившим элементы вестернизации в России. Не случайно накануне расцвета нацизма утвердились в той же Германии идеиконтрвестернизации.Лидеры «консервативной революции» (Эрнст Юнгер и др.) требовали уничтожения индивидуалистического «западного» сознания в Германии, ибо это сознание низводит все великиекультурыдоцивилизации.Скажем, Шпенглер как представитель окраинной, менее западной страны, нежели другие европейские страны, был одним из вдохновителей, быть может, последней попытки Германии пойти своим особым, «немецким» путём. На почвеособых путей,почвеотказа от общечеловеческих ценностей,вырастали «волки площадей» — человеческие стаи, где определяющим составом становился «человек массы», описанный западными философами (Элиасом Канетти, Шпенглером, Ортегой–и–Гассетом, Романо Гвардини) как персонаж, определяющий судьбу ХХ столетия. В 1950 г., ещё полный переживания от недавнего господства фашистского машиноподобного человека в Германии, немецкий философ утверждал: «Масса в сегодняшнем смысле слова <…> — не множество неразвитых, но способных к развитию отдельных существ; онассамого начала подчинена другой структуре: нормирующему закону, образцом для которого служит функционирование машины. Таковы даже самые высокоразвитые индивиды массы. Более того, именно они отчётливо сознают этот свой характер, именно они формируют этос и стиль массы… <…> Применительно к этим людям нельзя больше говорить о личности и субъективности в прежнем смысле. Такой человек не устремляет свою волю на то, чтобы хранить самобытность и прожить жизнь по–своему. <…> Для него естественно встраиваться в организацию — эту форму массы — и повиноваться программе, ибо таким способом «человеку без личности» задаётся направление. Инстинктивное стремление этой человеческой структуры — прятать свою самобытность, оставаясь анонимным, словно в самобытности источник всякой несправедливости, зол и бед»552.

Это положение дел вызывало у русских эмигрантов то настроение, которое гениально передала в своём трагическом стихотворении 1939 г. Марина Цветаева:

О, чёрная гора

Затмившая — весь свет!

Пора — пора — пора

Творцу вернуть билет,

Отказываюсь — быть.

В Бедламе нелюдей

Отказываюсь — жить.

С волками площадей

Отказываюсь выть.

Русские европейцы не приняли существующий кровавый мир во имя выработанной европейским гуманизмом идеи. Как это формулировал философ, «против фашизма и коммунизма мы защищаем вечную правду личности и её свободы — прежде всего свободы духа»553.

Пессимизм немецких культурфилософов был категорически не принят русскими мыслителями–эмигрантами, бежавшими от такого же почти, как и в Германии, «восстания масс», только из странысещё большей традицией внеличностного, общинного состояния культуры. И именно они, понимая и говоря, что православие оказалось бессильно утвердить христианскую идею личности в России, были глубоко убеждены в конечной победе христианского идеала личности. Ибо, как писал Г. П. Федотов, «в тех странах, которые сейчас являются ведущими в борьбе за демократию, христианские корни свободы ещё живы; есть ещё люди, способные умирать не только за родину, не только за равенство, но и за свободу»554.

Подводя итоги страшной эпохи, Фёдор Степун писал: «Тотчас после Первой мировой войны на Востоке европейского континента началась новая <…> средневековая эпоха: безбожная и полная веры, насильственная и жертвенная, враждебная духу и вдохновляющая — она резко отличалась от мира XIX столетия. Навстречу большевистской идеократии поднялось на Западе содержательно враждебное, но по многим параметрам родственное структурно — «идеократическое» строение итальянского и немецкого фашизма»555. В книге «Незамеченное поколение», в главе «Погибшие за идею»556Владимир Варшавский назвал десятки (если не сотни) имён погибших участников Сопротивления — молодых русских эмигрантов, русских европейцев, выступивших на защиту Запада Европы от поразившей его болезни. Посмертно они получили ордена героев Сопротивления. Всё–таки Степун был, похоже, прав, написав в полемике со Шпенглером: «Не верил я в неизбежную гибель Европы ещё и потому, что ощущал историю не царством неизбежных законов, а миром свободы, греха и подвига».

Книга, которую он послал вместесписьмом Шпенглеру557в декабре 1933 г., рассказывала о России и её трагической судьбе, о своих надеждах, о том, почему будущие герои слишком поздно поняли, что история, кроме объективных законов (к которым апеллировали большевики и идеологи консервативной революции, требовавшие от молодёжи мужества в отстаивании идей «крови и почвы»), которым–де следуют массы, именуемые в эпохи глобального обмана «народом», — как писал Томас Манн, — даёт возможность и личного выбора. И задача была в том, чтобы суметь удержаться на стоическом отказе от пути, которым шли массы. Ибо, как полагал Степун, большевизм был порождением народного безумия, которым просто воспользовались бесы, то есть большевики. То, что это — безумие, что нет надежды договоритьсясбезумцами, поняли образованные слишком поздно, многие погибли в России, в борьбе, как всегда, неравной, но уцелевшие и успевшие уехать, потом, не щадя жизни, боролись в других европейских странах против того зла, от которого пала свобода их Родины.

Собственно, ответить на эту книгу Шпенглеру было нечего, поскольку он, как и марксисты, и нацисты, и фашисты, искал объективные данности, которые действовали поверх личностных стремлений простых людей. В том же 1933 г., в августе, он выпустил книгу «Годы решений» («Jahre der Entscheidungen»), которую Степун не мог не прочитать. А Шпенглер там уже совсем открыто публицистически писал «История никогда не имела деласчеловеческой логикой. Гроза, землетрясение, поток лавы, без разбора уничтожающие жизнь, родственны простым спонтанным событиям мировой истории»558. Это высказывание очень напоминает позицию Герцена, как человека, породившего Нечаева, прототипа русского, ленинского цезаризма: «Или вы не видите новых христиан, идущих строить, новых варваров, идущих разрушать? — Они готовы, они, как лава, тяжело шевелятся под землёю, внутри гор. Когда настанет их час — Геркуланум и Помпея исчезнут, хорошее и дурное, правый и виноватый погибнут рядом. Это будет не суд, не расправа, а катаклизм, переворот…»559. Не случайно так любил Герцена Ленин, странно, что он не увидел в Шпенглере его немецкий извод. Шпенглер в отличие от Ленина откровенен: «Печальное шествие по пути совершенствования мира, со времён Руссо бредущее сквозь столетия и оставившее после себя — как единственную отметину своего существования — горы напечатанной бумаги, завершилось. На этой дороге появятся новые цезари. <…> Это и есть судьба»560. Античные герои, как и христианские герои, с судьбой спорили, пусть и погибая. Трагические герои, по Гегелю, двигали историю.

Русские философы видели будущее Европы иначе, они чувствовали неоднозначность, ширину и глубину европейской культурной истории. Поэтому в грядущем видели они не торжество цезарей, а торжество духовности. Семён Франк писал в этом сборнике про Шпенглера и Закат Европы: «Христианство оказывается у Шпенглера вообще отсутствующим в роли фактора, определяющего культуру. <…> Концепции Шпенглера мы можем здесь только противопоставить иное понимание истории западной культуры. <…> Сочетание величайшей духовной свободы с глубочайшей непосредственностью и органической укрепленностью в духовной почве, сочетание, которое изумляет нас в особенности в Данте и в Николае Кузанском, длилась недолго. По причинам, которые лежат в таких глубинах творящего духа, что их, быть может, вообще нельзя анализировать и выразить в определённых понятиях, эта великая попыткане удаётся.В глубинах духа совершается какой–то надлом; он отрывается от корней, прикрепляющих его к его духовной почве, связывающих егособъединяющим центром духовного света. <…> Таким образом, несомненная «гибель западной культуры» есть для нас гибель лишь одного еётечения,хотя и объемлющего несколько веков. Это есть конец того, что зовётся «новой историей». Но этот конец есть вместестем и начало, эта смерть есть одновременно рождение. <…> Старое «возрождение» изжито и умирает, уступая местоновому возрождению.Человечество — вдалеке от шума исторических событий — накопляет силы и духовные навыки для великого дела, начатого Данте и Николаем Кузанским и неудавшегося, благодаря роковой исторической ошибке или слабости их преемников. То, что переживает в духовном смысле Европа, есть не гибель западной культуры, а глубочайший её кризис, в котором одни великие силы отмирают, а другие нарождаются»561.

В посланной Шпенглеру книге Степун всё–таки тоже уповает на христианство, а также на интеллигенцию (на «образованных, знающих»). Он писал здесь о «христианской истине, которую предала Россия, о гуманистической свободе, которую не смогла усвоить Россия», однако, добавлял он, «было бы малодушием потерять надежду на победу образованных. Было бы при этом легкомыслием не видеть, что шансы на борьбу у невежественных больше. <…> Не в последнюю очередь потому, что вся христианская Европа потеряла себя, спеша по направлению к тёмным562(средневековым. —В. К.)горизонтам»563. Но идеи христианства и гуманизма совсем не входили в концепт Шпенглера, видевшего в СССР восстановление монгольского ханства564, а потому ожидавшего, что «легионы Цезарей снова выйдут на сцену. <…> Перед этими решениями цели понятия сегодняшней политики совершенно ничтожны. Господином мира будет тот, чей меч завоюет победу»565. Разумеется, ответа быть не могло. Позиция Степуна была слишком прекраснодушна для Шпенглера, который был, по слову Томаса Манна, «всего лишь фаталистичен»566. Скрытого мужества книги Степуна, рассказавшего о причинах большевистской диктатуры567, немецкий философ не оценил, вероятно, и не мог оценить.

Письмо568Шпенглеру569

Проф., д–р. Ф. Степун

Дрезден, 16 декабря 1933.

Шнорштр<ассе> 80

Глубокоуважаемый господин д–р Шпенглер570,

Совсем недавно в издательстве «Готтхельф» (Gotthelf–Verlag) вышла моя маленькая книжечкасназванием «Лик России и лицо революции» («Das Antlitz Russlands und das Gesicht der Revolution»)571. Она небольшая и представляет собой лишь расширенный доклад. Издательство известило меня о том, что ему было бы очень важно получить Ваше письменное суждение (о том, что таковое мне ещё важней, — говорить не нужно) и, поэтому, я обращаюсь к Вамспросьбой, если у Вас будет возможность, пролистать 100 страниц текста и отписать мне о нем пару слов. Обычно я так не поступаю, но в данном случае позволю себе отступить от моего правила.

Во–первых, потому, что я в высшей степени ценю Вас как мыслителя и автора, не смотря на мою иную точку зрения (зимой 1919/20 годов в голодающей и замерзающей Москве я прочитал четыре доклада о Вашем «Закате», который прослушало более 2000 человек. Книга о Вас, составленная Бердяевым, Франком и мною572, тиражом в 10000 экземпляров была раскуплена в Москве и Петербурге).

Во–вторых: потому, что я думаю, моё понимание предмета может Вас заинтересовать. Я пережил революцию в России и был выслан лишь в 1922 г.573

В–третьих: потому, что моя книга открывает «серию религиозных русских»574. От её успеха зависит многое в деле распространения русской культуры в Германии. Поэтому я считаю своим долгом от имени остальных участников русской серии обратиться к Вамспросьбой дать Вашу оценку.

С выражением моего совершенного почтения, преданный Вам Ваш

д–р Фёдор Степун

Профессор социологии отделения научного исследования культуры Дрезденской Высшей технической школы.

Перевод с немецкого языка Ростислава Гергеля

под редакцией В. К. Кантора

Предисловие, публикация и комментарии В. К. Кантора