Публикуемые ниже письма Ф. А. Степуна охватывают период с 1909 по 1913 г., когда жизнь и творчество этого замечательного русского философа, социолога, культуролога, публициста были тесно связаны с журналом «Логос», выходившим в московском книгоиздательстве «Мусагет». Во главе последнего стоял в те годы ныне «забытый гигант» Эмилий Карлович Метнер.

Об истории замысла и издания «Логоса» Степун подробно рассказал в своих мемуарах «Бывшее и несбывшееся»91. На основании этих записок, а также воспоминаний современников и архивных материалов можно реконструировать ход событий.

Началось все с формирования «гейдельбергского философского содружества» (Кронер, Мелис, Бубнов, Гессен, Степун) и выпущенного им в 1909 г. в Лейпциге сборника «О Мессии»92. «Обсуждались наши идеи и замыслы долго и горячо, — вспоминает об этом времени Степун, — сборник «О Мессии» писался с вдохновением, почти с восторгом в убеждении, что из скромного начала выйдет настоящее дело»93.

«Сдав докторский экзамен, — читаем в мемуарах, — мы, то есть: Сергей Осипович Гессен, Николай Николаевич Бубнов и я решили вместе с двумя немецкими товарищами, будущими профессорами, Мелисом и Кронером, основать выходивший на нескольких языках международный журнал по философии культуры»94. (Автор допускает здесь только одну неточность: трагическая гибель его первой жены послужила причиной того, что докторский экзамен он сдал лишь летом 1910 г.)

«Организационное заседание, — продолжает Степун, — должно было состояться на квартире профессора Риккерта во Фрейбурге. По счастливой случайности, во Фрейбурге как раз находились Дмитрий Сергеевич Мережковский и Зинаида Николаевна Гиппиус с их неразлучным спутником Философовым. Недолго думая, мы с Серёжей решили пригласить наших знаменитых соотечественников на заседание к Риккерту, где должен был быть и издатель проектируемого журнала. Расчёт наш оказался вполне правильным, присутствие русских известных писателей сильно повысило наш престиж, а потому и шанс на заключение выгодного контракта»95.

В воспоминаниях З. Н. Гиппиус «Дмитрий Мережковский» посещению Фрейбурга посвящена всего лишь одна строчка, но благодаря ей мы знаем приблизительную дату «организационного заседания». «Во Фрейбурге, — пишет Зинаида Николаевна, — несмотря на конец мая, оказался такой холод, что мы переехали в Лугано»96.

Заседание прошло вполне благополучно. «Все кончилось как нельзя лучше. Дмитрий Сергеевич произвёл на Риккерта впечатление очень яркой и сильной индивидуальности. Хотя он и не мог понять, почему знаменитый писатель больше говорил о Суворове, чем о «Логосе», как было решено назвать наш журнал. От Зинаиды Николаевна в душе Риккерта осталась «nur eine Melodie» («лишь одна мелодия». — В. С.), но все же он почувствовал утончённость в экзотику петербургской культуры. В издательстве Зибека присутствие знаменитых русских писателей усилило уважение к русской редакции; он поверил, что нам удастся найти в Москве столь щедрого мецената, от которого будет перепадать и ему, и согласился начать серьёзные переговоры, которые Риккерту и удалось довести до благополучного конца. Вскоре после заседания мы подписали с Зибеком довольно выгодный контракт»97.

Несколько иначе описал встречу Мережковского с Риккертом Андрей Белый. «Посетив тихий Фрейбург, он (Мережковский) грозно рычал на философа Генриха Риккерта, тихого мужа: «Вы, немцы, — мещане, а русские, мы, — мы не люди, мы — боги или звери!» Философ, страдающий боязнью пространства, признался Ф. А. Степуну, что от этого рыка не мог он опомниться долго: «Вы, русские, — странные люди»»98.

Следующий этап истории «Логоса» — соглашение с книгоиздательством «Мусагет». Но в мемуарах Степуна — хронологический перебой. Он вспоминает, что после подписания договора с Зибеком посетил В. Виндельбанда (который «отнёсся к нам отечески сочувственно, но своего философского благословения в сущности не дал»), а затем на пять месяцев уехал в Италию, где вёл переговоры с Кроче и Вариско. Кроче редактировать итальянский «Логос» отказался, хотя согласился сотрудничать и в русском, и в немецком выпусках журнала, Вариско «дал своё принципиальное согласие на редактирование итальянского «Логоса»»99. «Милан, Мюнхен, Берлин, Варшава, — перечисляет Степун, — и под самый Новый год, 31 декабря, к вечеру — Москва»100.

Оговорка о пяти месяцах, проведённых в Италии, и архивные материалы заставляют усомниться в том, что приведённая дата соответствует действительности. Конечно, с момента описываемой ситуации прошло 30 лет, и автора вполне могла подвести память. Кроме того, в своих воспоминаниях он нередко забегает вперёд, затем возвращается назад, причём последовательность тех или иных фактов зачастую не соблюдается. Хронологический ряд распластан по всему пространству мемуаров, поэтому синхронные события сплошь и рядом оказываются в разных главах.

Между тем в данном случае важно установить, ошибся ли Степун, поскольку здесь мы подходим к очередному этапу ранней истории «Логоса» — подписанию соглашения с книгоиздательством «Мусагет». Это произошло в ноябре 1909 г., и, судя по тому, что подпись Степуна стоит под документом, он находился в то время в Москве. Так как текст соглашения ранее не публиковался — а он представляет несомненный интерес, — приведём его полностью101.

Соглашение международного редакционного комитета «Логос» с издательской фирмой «Мусагет» об издании периодического сборника по философии культуры «Логос».

Москва, 2—15 ноября 1909 г.

С. И. Гессен (СПб) и Ф. А. Степун (Москва), в качестве представителей международного редакционного комитета «Логоса», с одной стороны, и Э. К. Метнер (Москва), в качестве представителя издательской фирмы «Мусагет» в Москве, с другой, заключили между собой соглашение о следующем.

§ 1. Фирма «Мусагет» в Москве берёт на себя издание периодического органа под названием «Логос», международные периодические сборники по философии культуры. Русское издание. При ближайшем участии: Лосского, Лапшина, Франка, Лаппо–Данилевского, Струве, Кистяковского. Зелинского, Гревса, Вернадского102. Редакторы: С. И. Гессен (СПб.), Ф. А. Степун (Москва), издатель–редактор: Э. К. Метнер (Москва), имеющего целью в доступной для широких кругов форме способствовать созданию и укреплению научнофилософской культуры в России путём ознакомления России с философской традицией Запада, а также развития самостоятельных философских начинаний.

§ 2. Русская редакция «Логоса» во всех редакционных делах пользуется полной самостоятельностью, будучи связана лишь международным редакционным комитетом. Она состоит из следующих лиц: С. И. Гессена (СПб.), Ф. А. Степуна (Москва) и Э. К. Метнера (Москва). Каждый из названных лиц равно пользуется всеми правами члена русской редакции. Рукописи принимаются по единогласному решению редакции. В случае разногласия между членами русской редакции (как по вопросу о Принятии рукописей, так и по другим редакторским делам) спор, согласно статутам международного редакционного комитета, решается этим последним большинством голосов. Из трёх названных членов русской редакции Э. К. Метнер, кооптированный в члены её лишь русской редакцией, не является впредь до кооптации его всеми членами международного комитета членом последнего. Вопрос о кооптации его в члены международного комитета должен быть решён при ближайшей к тому возможности на основании личного знакомства его со всеми членами названного комитета.

§ 3. Настоящее соглашение не устанавливает для международного редакционного комитета «Логоса» никаких ограничений в вопросе об основании в течение ближайших лет каких–либо иных изданий «Логоса», кроме уже существующих русского и немецкого.

§ 4. «Логос» выходит в России 2 раза в год (весною и осенью) книжками по 15 печ. Листов каждая (печ. лист заключает в себе 40000 букв). По особому соглашению с издательством «Мусагет», редакция может участить выход русского издания «Логоса» в случае, если к тому представится надобность.

§ 5. Шрифт, формат, бумага и обложка русского издания «Логоса» должны соответствовать немецкому. Помещаемые в каждой книжке «Логоса» обзоры иностранной филос. литературы печатаются шрифтом более мелким. Издательство может, исходя из соображений изящества и удобства, уменьшить количество букв печ. листа. В таком случае, однако, соответственно увеличивается количество печ. листов каждой книжки.

§ 6. Первая книжка «Логоса» выйдет в свет не позже 1–го марта 1910 года. Она печатается в количестве 3000 экземпляров. Количество экземпляров последующих книжек устанавливается в зависимости от условий распродажи первой книжки. Для переиздания какой–нибудь книжки «Логоса», в случае её полной распродажи, необходимо согласие на то русской редакции. Условия переиздания вырабатываются особо.

§ 7. Издательство передаёт в распоряжение редакционного комитета ещё до выхода в свет соответствующей книжки «Логоса» (а именно немедленно по сдаче рукописей) сумму по расчёту 60 руб. за печ. лист (в 40000 букв).

Определение и выплата гонорара представляется всецело редакционному комитету. Кроме указанного в § 7 денежного обязательства, издательство «Мусагет» не несёт на себе никаких денежных обязательств по отношению к редакторам «Логоса».

§ 8. Каждый сотрудник «Логоса» может получить по 25 оттисков своей статьи без особой нумерации страниц и не непременно отпечатанных на той же бумаге, что и книжки «Логоса». Дополнительные оттиски, в случае желания, издательство печатает по цене в … коп. за печатный лист в 40000 букв.

Количество даровых экземпляров, предоставляемых редакции, а также количество рецензионных экземпляров, устанавливается совместно редакцией и издательством. Каждый член русской редакции получает не менее 3, остальные члены редакционного комитета не менее одного дарового экземпляра.

§ 9. Установление подписной платы предоставляется издательству. В случае основания философского общества «Логос» редакции предоставляется право выписывать экз. «Логоса» для членов названного общества по удешевлённой цене (-25%). В таком случае на обложке «Логос» будет обозначен органом названного общества.

§ 10. Издательство несёт на себе все возможные убытки по изданию «Логоса». В случае, если по истечении 2–х лет ЧС начала издания — чистый доход с издания за 2 года превысит сумму 2000 рублей, редакции предоставляется 50% чистого дохода. В противном случае, самому издательству предоставляется определить долю участия редакции в доходах с издания «Логоса».

§ 11. Набор, клише, отпечатанные экземпляры и т. п. составляют собственность издательства.

§ 12. Настоящее соглашение действительно в течение 2–х лет. До выхода последней книжки «Логоса», на основании настоящего соглашения, стороны решают вопрос о возможном продолжении его на новый срок. При этом издательство «Мусагет» обязано перед редакцией полной финансовой отчётностью (на основании подлинных документов, как то: счётов, книжных записей и т. д.) по изданию «Логоса». На основании этого материала редакция может искать лучших условий издания.

Идея «Логоса» составляет достояние редакции. Редакция может передать издание «Логоса» по истечении 2–х летнего срока какой–либо иной фирме. В случае, однако, если условия, предложенные этой иной фирмой, не выгоднее предложенных издательством «Мусагет», за последним (или за его правопреемником) остаётся право издания «Логоса». В случае, если право издания «Логоса» перейдёт в иные руки, издательство «Мусагет» не может издавать никакого издания под тем же названием.

Можно было бы с известной натяжкой предположить, что текст соглашения составлялся без Степуна, который подписал его по возвращении в Москву, то есть в начале января 1910 г. Но судя по почтовому штемпелю (12 ноября 1909 г.) первого из публикуемых писем к А. Белому, а также словам «пишу Вам ещё раз», в Москву он вернулся не к Новому году, а гораздо раньше, чему, кстати, нисколько не противоречит упоминание о «пяти месяцах», проведённых в Италии (июнь–октябрь). Так что же, названная Степуном дата — 31 декабря — обычная и вполне простительная ошибка памяти? Это было бы весьма вероятно, если бы не одно обстоятельство. Подробно рассказав о предыстории «Логоса» и не менее подробно — о соглашении с издательством Зибека, автор фактически опускает заключение союза «Логоса» с «Мусагетом». При этом все, что касается того периода, в частности духовная ситуация в Москве в 1910 г., описывается им очень детально и чрезвычайно интересно. Речь идёт и о морозовском особняке, и о начавшемся идейном противоборстве неозападников и неославянофилов, о символистах, словом, даётся, как выражается сам Степун, «многомотивный рисунок <…> духовной революции». И затем сразу: «Всем сказанным в значительной мере объясняется и тот факт, почему наш строго научный философский журнал «Логос» был радушно встречен лишь группою московских символистов, объединённых Эмилем Карловичем Метнером вокруг организованного им издательства «Мусагет»»103.

Внимательный анализ этой части воспоминаний наводит на мысль, что автор — вольно или невольно — умалчивает об обстоятельствах заключения союза «Мусагет» — «Логос». Ничего не сказано о том, как, при чьём посредничестве группа будущих «логосовцев» вышла на Метнера. Издательство «Мусагет» к концу 1909 г. только образовалось, официально же было открыто в марте следующего года (то есть уже после подписания соглашения с «Логосом»), стало быть, оно не приобрело ещё ни известности, ни авторитета, которые могли привлечь к нему молодых русских философов. Выйти на Метнера можно было лишь благодаря посредничеству какого–либо лица, и, скорее всего, им был Андрей Белый. Верно передавая общую атмосферу взаимоотношений «Мусагета» и «Логоса», Степун опускает массу важных деталей, и в целом картина получается неточной, а в ряде случаев даже искажённой. Так, он, по вполне понятной аберрации памяти, не упоминает о роли А. Белого в «сватовстве» между «Логосом» и «Мусагетом», зато однозначно приписывает ему роль инициатора их «развода», происшедшего в конце 1913 г. (с 1914 г. «Логос» выпускался в С. — Петербурге в издательстве М. Вольфа; вышло два номера).

«Мир и любовь между «Мусагетом» и редакцией «Логоса» длились, однако, недолго, — сообщает Степун. — В третьем томе своих воспоминаний Белый сам рассказал о том, как, охладев к Канту и неокантианству, он при поддержке Блока (!) настоял на том, чтобы Метнер не возобновлял с нами контракта»104.

В приведённом отрывке по существу все неверно. А. Белого можно, конечно, обвинить в развале «Мусагета» (хотя и с массой смягчающих оговорок), но к разрыву контракта (точнее, к его непродлению) он был не причастен.

««Мусагет», — пишет А. Белый, — для меня агонировал с осени 1910 года; Метнер, не понимая причин охлаждения, в пику сильней педалировал говорунам из «Логоса»; и нельзя уже было понять: «Логос» ли — «Мусагет», иль последний — придаток при «Мусагете». О, о, — «Мусагет», великолепный подарок мне другом! Начал — во здравие; кончил — «заупокоем». Как хорошо, что вовремя из него я бежал…»105.

Отношения А. Белого и Метнера освещены в литературе достаточно полно, но, пожалуй, подробнее всех о них рассказал сам поэт. Впрочем, как хорошо известно, «заряд субъективности» его мемуаров настолько велик, что обращение к данному источнику требует от каждого исследователя величайшей осторожности. Для историка это прекрасный иллюстративный материал, превосходно передающий «аромат» эпохи (опять–таки в субъективном преломлении), — но не более того.

Имеющиеся архивные документы позволяют проследить три этапа кризиса отношений А. Белого и Метнера, которые являются одновременно и этапами кризиса «Мусагета». Первый начался в 1910 г., когда А. Белый отошёл от неокантианства, и закончился в ноябре 1912 г. скандалом по поводу опубликованной в журнале «Труды и дни» (№ 4—5) статьи А. Белого «Круговое движение. Сорок две арабески». Ещё до выхода в свет она попала в руки Б. В. Яковенко и вызвала его возмущение. «Можно ли мне, как представителю неокантианства, — писал он Метнеру, — быть сотрудником (близким) такого органа, одна из статей которого именует все неокантианское движение «идиотством» и вообще издевается над ним?106<…> Лично я думаю, что в ещё более резкой форме этот вопрос должен встать перед Гессеном»107. При этом Яковенко просил Метнера предоставить ему возможность ответить А. Белому «в столь же резкой и презрительной форме».

Такой возможности Метнер не предоставил, но в целом однозначно встал на сторону Яковенко. «Я вполне понимаю его, — признавался он в письме к секретарю издательства В. Ф. Ахрамовичу, — Считая Яковенко очень большой ценностью и не желая расставаться с ним, я непременно помещу его возражение в № VI, хотя бы помещение этого возражения разрушило самый «Мусагет», ибо на фанатическом догматизме и несправедливости основанное мною издательство покоиться не должно. Бугаёв, не разрешая Дон–кихотство и предлагая Арабески, поступил как непримиримый в своей экскоммуникативности сектант. <…> От редакции надо написать оговорку к Арабескам <…>. Кроме того, объявить об уходе Бугаева как редактора ввиду затруднительности действовать на расстоянии»108.

Видимо, немного поостыв, Метнер изменил своё первоначальное решение, хотя, тем не менее, на последней странице № 4—5 журнала было помещено следующее объявление «От редакции». «Андрей Белый намеревается остаться за границей на неопределённое время; поэтому, сохраняя за собой право и обязанности члена литературного комитета издательства «Мусагет», он вынужден (двусмысленная точность! — В. С.) отказаться от редактирования «Трудов и дней», так как эта работа издалека, особенно при частых переездах, сопряжена для него с большими внешними неудобствами»109.

Вместо Яковенко с «Открытым письмом Андрею Белому по поводу статьи «Круговое движение»»110выступил Степун, после него в очередном, 6–м номере «Трудов и дней» последовал «Ответ Ф. А. Степуну»111. А. Белого особенно покоробили выражения «безответственный жеребец» и «побежал вприпрыжку». «Единственное оправдание Вашим словам, — писал он в «Ответе.», — гносеологическая глухота по отношению к словам человеческим». Примечательно, что впоследствии ни один из них ни разу не вспомнил о том обмене колкостями, который произошёл между ними в 1912 г. Зато понятной становится едкая характеристика, которую дал журналу А. Белый в своих воспоминаниях. «Совершеннейшим трупом выглядел феномен скуки, журнал «Труды и дни» <…>. Журнал этот — единственный в своём роде пример, как при наличии интересных сотрудников можно превратить и их лишь в писак: по обязанности»112.

Не очень одобрительно отзывался о «Трудах и днях» и Степун. «Журнал был задуман как интимный художественно–философский дневник издательства, но придать ему живой, артистический характер не удалось. Книжечки выходили случайными, а подчас и бледноватыми»113.

Менее чем через год разразился очередной скандал. На сей раз причиной послужил трактат одного из активных участников «Мусагета» Эллиса114(Л. Л. Кобылинского) «Vigilemus!». (А. Белый тогда сильно увлекался идеями философа–мистика, основателя антропософии Р. Штейнера. Эллис тоже какое–то время находился под влиянием «Доктора», но вскоре стал его яростным противником.) А. Белый резко протестовал против издания этой книги «Мусагетом» без необходимых, на его взгляд, изъятий. Метнер, который готовил собственный антиштейнеровский опус, был неумолим: требования А. Белого о купюрах в большинстве случаев были отклонены115.

В конце октября 1913 г. в Берлине А. Белый узнал, что «Vigilemus!» вышел в свет. Он отправился к Эллису в Штутгарт для выяснения отношений, но тот объясняться не пожелал. «С этого дня, — пишет А. Белый, — я все отношения с Эллисом прекратил. В совершенном расстройстве мы возвращаемся в Берлин; откуда я пишу в <…> «Мусагет» о своём выходе из издательства и о прекращении всех отношений с Метнером»116.

Сопоставляя эти известные факты, можно утверждать, что, какова бы ни была роль А. Белого в развале «Мусагета», к выходу «Логоса» из издательства он не причастен. Произошло это главным образом из–за финансовых затруднений. И хотя Степун пишет, что он «защищал Белого и Метнера от нападок <…> сотрудников»117, «нападки», по–видимому, были не столь уж велики (если вообще были), поскольку и сам Метнер вошёл в редакцию нового «Логоса» — уже петербургского.

На этом, собственно, «московский» период истории журнала заканчивается. В 1914 г. успели выйти два его выпуска, а начавшаяся война и последовавшая за ней революция поставили точку в истории «бытования» неокантианских идей в России. Теперь, спустя уже почти 100 лет можно сказать, что эта точка фактически оказалась многоточием; философский спор нельзя разрешить и прекратить штыком и гранатой, и если даже удаётся силой заткнуть рот его участникам, приходят новые поколения и начинают свой диалог от той точки или от той запятой, на которой остановились предшественники.

Хотя А. Белый и упомянул о «прекращении всех отношений с Метнером», фактический разрыв наступил позднее — в марте 1915 г. в Дорнахе118. «Мусагет» же ещё продолжал формально существовать по инерции даже после того, как его покинули практически все участники и организаторы. В 1914 г., уезжая из России, Метнер оставил новому секретарю «Мусагета» В. В. Пашуканису доверенность на управление делами издательства. 9 октября 1918 г. Пашуканис направил в финансово–податный отдел «сообщение о прекращении издательством «Мусагет» своей деятельности»119.

В заключение несколько слов о других адресатах публикуемых писем. Метнер в Россию больше не вернулся. Со Степуном у них общих дел, по–видимому, не было, но они навсегда сохранили тёплые, дружеские чувства друг к другу О присутствии Степуна и его жены при кончине Метнера (в Дрездене, в клинике для нервнобольных в ночь с 10 на 11 июля 1936 г.) известно из письма его брата, композитора Н. К. Метнера. «Присутствие русских друзей, близких не только по культуре, но и по духу, было счастьем, последним счастьем для него»120.

Сохранились дружеские связи у Степуна и с В. И. Ивановым. Статью Степуна по поводу 70–летия великого поэта следует причислить к лучшему из того, что о нем написано. Культурноисторический фон эпохи представлен здесь с необычайной глубиной и ясностью, а многие мысли не потеряли значения и по сей день. Одной из них и хочется закончить эти замётки.

«Возвращаясь мысленно к годам наших частых встреч с Вячеславом Ивановым, а тем самым к духовной жизни и быту довоенной России, мы, после всего пережитого и передуманного нами, не можем не видеть, что духовная элита тех лет жила и творила в какой–то искусственной атмосфере. Вершины, на которых протекала в то время наша жизнь, оказались, к несчастью, не горными массивами, прочно поднимающимися с земли, а плавучими обломками в романтическом небе. В мыслях той эпохи было много выдумки, в чувствах экзальтации, в историософских построениях будущего много отвлечённого конструктивизма. Все гадали по звёздам и не верили картам и компасам. Всей эпохе не хватало суровости, предметности и трезвости. Так как за все это заплачено очень дорого, то увеличивать список грехов, пожалуй, не надо. Это можно спокойно предоставить нынешним врагам того блестящего возрождения русской культуры, которое было сорвано войной и революцией. Искренне каясь в своих грехах перед лицом Истины, мы, участники и свидетели духовного роста довоенной России, должны этим врагам <…> твёрдо сказать, что и на социологически радикально перепаханной почве завтрашней России культурный расцвет начнётся с воскрешения тех проблем и идей, над которыми думали и страдали люди символизма»121.

В. В. Сапов

Ф. А. Степун — А. Белому1221 Москва, 1909123

Многоуважаемый Борис Николаевич.

Несмотря на то, что мы с Вами уже уговорились, я пишу Вам ещё раз. Соберутся у меня часам к 8 И. Может быть, Вы сможете приехать несколько раньше. Я хотел бы поговорить с Вами по поводу всего предприятия. Нам надо бы было сговориться, чтобы сразу накренить все в желанную сторону. Завтра я целый день дома. Может быть, позвоните в [одно слово неразборчиво].

Искренне преданный Вам Ф. Степун

2 Москва, 2 июля 1912 г.124

Дорогой Борис Николаевич!

Большое спасибо Вам за Вашу открытку125. Был очень рад получить её. Простите за запоздалый ответ. Но я в последнее время страшно занят многосторонними хлопотами. В «Мусагете» сильные финансовые затруднения, так что Э. К. был вынужден предложить «Логосу» выпустить следующий № не весной, как было решено, но осенью, как не хотели решать126. Только что было улажено это дело: мы нашли личные, сторонние средства127, как неожиданно выросло другое осложнение, осложнение истинно русское, чудовищное и глупое, а именно: арестовали Яковенко, по горло занятого в минуту ареста обзором американской философии128и библиографическим отделом выпускаемого №. Арестовали кроме того человека, совершенно чуждого в данную минуту всякой политической жизни, глубоко похороненного в трансцендентализме. Арестовали и вот держат без допроса уже неделю, нелепо и бессмысленно волнуя и без того крайне нервную мать и жену, кормящую месячного ребёнка. Отвратительно.

Очень рад, что Вам понравилась моя статья129. С нетерпением жду Вашего письма о ней. Буду также очень рад, если вы напишете также несколько слов об отделе библиографическом. Как нравится Вам их тон? Имеете ли Вы что–нибудь против рецензии Яковенко на книгу Эрна «Борьба за Логос»?130Имеется ли за всем библиографическим отделом некоторая солидность, увесистость? Мы думаем развивать его все больше и больше вводить между прочим отдел обзоров всех выдающихся философских журналов. В общем этот № идёт хорошо и имеет безусловно и внутренне наибольший успех из всех номеров.

Теперь о «Трудах и днях»131. Мне представляется крайне трудным точно передать Вам моё впечатление о них. Очень бы хотелось побеседовать с Вами лично, хотелось бы потому, что считаю я «Труды и дни» органом прекрасно задуманным, правым по существу — в своей позиции, как в сфере искусства, так и по отношению к более широкой проблеме культуры; кроме того органом определённо необходимым и, наконец, это быть может самое важное, органом, собравшим вокруг себя «цвет русской молодёжи». Я смело причисляю к ним и Вячеслава Иванова, ибо если он и не очень молод, то он абсолютно юн.

Итак, сильная сторона «Тр. и д.» в том, чем они хотели бы быть, и чем они по–моему и станут, слабая же в том, чем стал 1–ый №.

На нем очень неблагоприятно отозвалось создание символического отдела. Для того, чтобы его натянуть, были сделаны, на мой взгляд, 3 ошибки.

51. Была испорчена рецензия Кузмина, ибо хорошая, быть может, даже очень хорошая рецензия, помещённая наряду со статьями, стала куцей статьёй.

52. Статья Вольфинга о Листе была помещена в 1–ый отдел. Это может стать понятным, если написать к такому распределению материала особый комментарий, но без него это мало понятно и затемняет физиономию журнала.

53. Была Вами принята такая определённо слабая статья, как статья Пяста. (О её слабости я говорил многим и не встретил ни одного защищающего жеста, не говоря уже о слове.)

Вы простите, Борис Николаевич, мою искренность, но для меня статья Пяста чётко распадается на широковещательные заглавия, общие места и запоздалую, ненужную и бесцветную полемику. Статья, одним словом, бутафорская: картонный меч, железный ветер и все в архивной пыли. Оговариваюсь: я Пяста не знаю и отнюдь не хочу сказать о нем, что он всего только статист символического отдела. Быть может, другая статья будет лучше. Стихи его особенны и интересны. Но, конечно, все это не важно. Быть может, Вы иначе восприняли Пяста, чем я; быть может, также Вам непосредственно ясно, что статья Вольфинга более символична, чем это сдаётся мне. Быть может, Вы наконец готовы признать стилистические принципы Кузминской рецензии за принципы, пригодные и для статьи.

Гораздо важнее для меня следующее. Мне очень не нравится в первом № «Тр. и д.» две вещи.

Тот полемический тон, который местами так блестяще взвинчивает Вашу статью и так ненужно отягчает размышления Пяста, а во 2–ых то наше самоподчеркивание, которое начинается уже в Вашей статье и заканчивается трубными звуками в статье Кузмина.

Я бы думал, что полемике в «Трудах и днях» вообще не место. Нужна сильная, догматическая, авторитетная критика всего текущего художественного материала в отделе рецензий: трибунал абсолютного вкуса. Нужна глубокая и последовательная разработка основных тем символизма в головном отделе журнала.

Вы, например, полемизируете с Брюсовым (в конце концов ведь петербургские цеховцы только карикатуры на него). Вы знаете, конечно, и не мне Вам говорить, что я всецело на Вашей стороне. Но вот мои сомнения.

Ясно и не подлежит никакому сомнению, что Брюсов теоретически абсолютно беспомощен и что авторитет поэта отнюдь не придаёт вескости его теоретической аргументации. Зачем же так страстно оспаривать его азбучные истины и слишком очевидные заблуждения. Если уж оспаривать Брюсова, то я думаю такому аристократическому органу, каким мне представляются «Труды и дни», надо идти иным путём. Надо исследовать брюсовскую глупость как факт Божьего сознания и проявления Божьей воли, а не как сумму сложных эстетических теорий непонимающего себя поэта.

Вот в нескольких словах то, что мне хотелось бы сказать Вам подробнее о полемической стороне Вашей статьи. Мне не надо прибавлять, что она с эстетически–философской точки зрения очень интересна и публицистически местами блестяща.

Теперь о полемике Пяста. Сам он начинает её с заявления, что вопрос, поднятый в своё время Вячеславом Ивановым, взбудоражил всех критиков, высказался целый ряд наиболее значительных поэтов и писателей, откликнулись все толстые журналы. И вот прошёл год! Пяст снова подымает тот же вопрос. Зачем? Для того, чтобы поговорить о нем, привести несколько мнений нескольких авторитетов, и в сущности, не сказать ничего действительно нового и окончательного. Если уж «Труды и дни» решились поднять снова больной вопрос, то они должны были из глубины и окончательно решить его. А так получилась ещё одна журнальная статья тонкого журнала в хвосте многих других журнальных статей толстых и тонких изданий.

Но вот читаешь дальше, и впечатление от этой полемики ещё усиливается в её втором потоке, в нашем самоподчеркивании. Кульминирует это в статье Кузмина, поднимающей по пути все того же Вячеслава Иванов, со статьи которого с собственным эпиграфом начинается №, о котором все время говорит статья Пяста, имя которого неоднократно звучит в Ваших устах, 2–ая статья которого ещё впереди и о котором в скромной форме будет говорить ещё и Топорков.

Получается какая–то назойливость, какое–то долбление по одному месту Слагается впечатление слишком узкой кружковщины, впечатление досадного перевеса художественных мнений группы критиков и теоретиков над бытием искусства, а потому и впечатление слишком малой объективности, в смысле отданности души объекту, т. е. искусству, а тем самым и впечатление отсутствия в журнале большого стиля и абсолютного аристократизма. Он же (аристократизм) «Тр. и д.» совершенно необходим, ибо они культивируют как формы самосообщения: манифест, фрагмент и афоризм.

Что касается второго отдела, то он вышел несколько уж слишком схематичен. 4 введения, 4 программы + 2 подвески: статья Топоркова и Ваши «Синицы». А где третий отдел, такой по–моему необходимый, где хотя бы пустые места для будущего заседания Трибунала абсолютного вкуса?

В заключение один вопрос, Борис Николаевич!

Не думаете ли Вы, что № был бы много интереснее при следующем распределении материала и следующих старых отделов.

5. Отдел статей по теоретическим вопросам (аполлинический).

7. Мусагет — Метнер

8. Орфей — В. Иванов

9. Логос — Степун

10. Мысли о символизме — В. Иванов

Это отдел мог бы всегда превращаться в теперешний символический путём помещения в нем прежде всего статей по искусству (Так бы ведь он и был — это гарантирует состав ближайших сотрудников.)

6. Отдел статей иллюстрирующих. Фрагментов, афоризмов, диалогов (дионисийский).

3. Лист — Вольфинг

4. Феноменология ландшафта — Степун

5. Идея — Топорков

6. Нечто о мистике — Белый

7. Диалог — Белый

7. О книгах — Белый

65. Кузмин — Вячеслав Иванов

66. *** Блок (новое издание)

67. *** «Зеркало теней» — Брюсова

68. Яковенко — Прагматизм

Объём № едва ли бы очень увеличился. Ибо я отложил 3 статьи и вставил 3 другие (говорю о первых 2–ух отделах)132.

Я думаю, такой № имел бы все преимущества: 1) Он был бы многообразнее и давал бы понятие о всех формах, которые редакция думает культивировать. 2) Он был бы существенней и аристократичней, ибо он был бы вне ненужной полемики. 3) Он бы чётко и пропорционально распадался бы на 3 отдела и обещал бы 3–тим отделом то, что сейчас весьма крайне нужно, т. е. серьёзную критику, серьёзную рецензию.

Вот, дорогой Борис Николаевич, моё искреннее мнение о 1–ом № «Тр. и д.». Пожалуйста, не сердитесь на меня за мой энергичный ответ на Ваш вопрос. Я, конечно, говорил об ошибках 1–го № так подробно только потому, что я очень предан «Трудам и дням». Предан всей душой. О Вашей статье я уже писал Вам. Прекрасна, глубока статья Вольфинга, очень хороша статья Вячеслава Иванова, хотя нового она ничего не даёт. Это её большой недостаток. Статья Топоркова очень неглупа и особенна. Философски она, думается, несколько легковесна, т. е. легковерна, ибо в «Тр. и д.» это не недостаток. Трудно быть вообще Платоником, живя в 20 столетии, да ещё в Москве, на Садовой.

Ну, Борис Николаевич, пока до свидания. Скоро напишу Вам мой Гейдельбергский или Фрейбургский адрес. Буду очень рад провести день, два с Вами и с Анной Алексеевной133в Германии.

Пока же я (и) Наталья Николаевна134шлем Вам и Анне Алексеевне наш привет.

Преданный Вам Фёдор Степун

Мой адрес: Остоженка, Штатский пёр., д. Кан, кв.Степуна

3 Freiburg Br. Rundstr. 62 Bei Kiesel. лето 1912135

Дорогой Борис Николаевич!

Я надеюсь, что моё большое письмо Вы уже давно получили. Согласно Вашей просьбе, сообщаю Вам мой Фрейбургский адрес. Жду с нетерпением Ваше обещанное мне письмо о моей статье в «Логосе». Буду очень рад, если вы заедете в Фрейбург, я остаюсь здесь во всяком случае до 1 августа, а может быть и до 15–го.

Когда Вы думаете выпустить 3–и 1 № «Трудов и дней»? Хотите ли Вы, чтобы я снова написал для них статью или маленький диалог?

Ну, пока кончаю. Мой привет Вам и Вашей супруге. Крепко жму Вашу руку. Надеюсь, что эту зиму мы будем чаще видаться.

Фёдор Степун

Ф. А. Степун — Э. К. Метнеру1361 Фрейбург, 13 июля 1910137

Дорогой Эмилий Карлович.

Крайне опечален тем, что Вы попадаете в Фрейбург так поздно. В канун августа Вы застанете здесь лишь Кронера и Риккерта. Было бы крайне желательно, если бы Вы урвали несколько дней на Фрейбург в последних числах этого месяца. Тут бы весь штаб был в сборе: Риккерт, Мелис, Кронер, Гессен, Яковенко и я. Все сообща хотели бы мы обсудить дальнейшее развитие «Логоса». Хотел также приехать и Зибек. Хотели мы обсудить вопрос дальнейших изданий, расширение немецкого «Логоса», приуроченье друг к другу появления немецких и русских выпусков (пока мы затянули немцев, так что наш и их второй № выйдут вместе в сентябре) и многое другое. Я надеюсь, ещё несколько, что Вы быть может приедете к нам к концу июля. Приезжать же позднее едва ли стоит.

Затем. Я лично собираюсь пробыть за границей до русского Рождества. Гессен выпустит второй № один. Я хочу пробыть до конца августа во Фрейбурге, затем пробыть месяц в Париже и на последние 3—4 месяца поселиться в Риме. Если Вы сможете прислать мне те 100 рублей, которые хотели прислать по водворении меня в Москву и на построение моей философской личности, то буду Вам очень благодарен. Было бы мне очень приятно получить деньги в конце здешнего июля или в начале августа.

Между прочим, не думает ли «Мусагет» о выпуске каких–нибудь сборников по?..

Я скоро закончу статью, которую в России, собственно говоря, негде печатать — о мистике у Reiner Maria Rilke в связи с Плотином и Экхартом138. Впрочем, весь исторический элемент будет у меня как всегда лишь кулисой и занавесом. Тема и дух статьи, думается, близки «Мусагету». Если же нет, то я напишу Семёну Владимировичу139. В «Логос» статья бы вполне подошла, как правый фланг, но не хочется уже в 3–ьем № снова печатать себя140. В «Вопросах философии и психологии» она пропадёт.

Жду ответа на все вопросы и шлю свой привет.

Ваш Ф. Степун

P S. Статья Кона отдана мною в полное распоряжение Гессену и пойдёт во 2–ом № В нем же кроме Croce, Ziegler'a и Зиммеля, которых вы знаете по 1–му немецкому «Логосу», пойдут статья Трольча «DieEntwicklungsmöglichkeit der Christentums in der neuen Kultur», Базельского Іоеl'я «Über einige Gefahren der neuen Denkens» и для итальянца очень хорошая статья Вариско141. Прислать Вам эти статьи для согласия в немецких гранках или Вы положитесь на имена и на нас?

Да! Я рассказывал «Эмблематику смысла» Риккерту и Мелису — оба «боятся» этой статьи для «Логоса». Символ же искусства, который я им перевёл, и места из «Магии слов» — произвели большое впечатление142. С разрешения Б. Н. они хотели бы перепечатать «Символ искусства» и под заглавием «Fragmente» места из «Магии». Я думаю, однако, что было бы лучше, если бы Б. Н. переработал эти мотивы в отдельной статье. Что Вы думаете?

Б. Н. и Александру Мелетьевичу143я писал. Ни тот ни другой не ответили. Знаете ли вы что–нибудь о продаже «Логоса», рецензиях и т. п

2 Карлсбад, 3 августа 1910 г.

Дорогой Эмилий Карлович.

На Вашу открытку отвечал Вам в Париже. Боюсь, что Вы не получили её, иначе, думается, я имел бы уже Ваш ответ. Деньги, за которые Вам большое спасибо, я просил Вас направить по моему теперешнему адресу (Карлсбад–Ассерн, Дюнная 19. Близ Риги). Если Вы это не смогли сделать, то это не важно. Я оставил свой адрес во Фрейбурге и мне их перешлют. Сюда я попал случайно на 3 недели. Отсюда, как и писал, двинусь в Италию. На Ваши 100 р. очень рассчитывал. Люцинду144, как говорили, привезу к январю готовую в манускрипте.

Через 2—3 недели Гессен будет в Москве. Всю корректуру будет вести на месте. Думаю, что так окажется удобнее и для «Мусагета» и для нас. Где Белый?145Нужно знать его адрес, а он не отвечает. Хочу его Потебню146. Просил написать о том, что он думает дать для немецкого «Логоса». Пока ни слова в ответ.

Жду от Вас нескольких слов. Шлю свой привет.

Ваш Ф. Степун

3 Карлсбад, 21 августа 1910 г.

Дорогой Эмилий Карлович!

Получил Вашу открытку и несколько дней спустя и деньги из «Мусагета». За них спасибо. Когда Вы будете в Москве? Гессен приезжает в неё недели через 2, а то и раньше147. Вы ведь не читали ещё нескольких статей, предназначенных для 2–го №; кажется все. Кроме статьи Франка148, вполне приемлемо. Его же статья слаба. Однако отклонить её нельзя, ибо Франк ближайший сотрудник. Ссориться с ним опасно. Ряды друзей и так, кажется, редеют. Читали ли вы рецензии Философова и Эрна?149Пока привет. Жму руку.

Ваш Ф. Степун

P. S. Как вы думаете, когда выяснится вопрос о сборнике «Мусагета»? Когда он может выйти? Мне это важно потому, что моя статья лишь набросана по–немецки150. Смотря по тому, где она будет напечатана, я придам ей ту или иную форму, ту или иную величину. Она просится листа на 3 И, на 4. Можно будет получить столько места в сборнике «Мусагета» или нет? Затем: важно для «Мусагета», чтобы она не была раньше напечатана по–немецки или это все равно? Если это не затруднит Вас, ответьте мне, пожалуйста, на эти вопросы. Я хотел бы теперь окончательно переработать её. В Фрейбурге обещают издать отдельной книжкой у Дитерихса.

4 Freiburg Br., 24 июля 1912 г.

Дорогой Эмилий Карлович.

К сожалению, и это моё письмо к Вам начинаю с извинения и даже двойного. Во–первых, простите, что я до сих пор не поблагодарил Вас за присылку Вашей книги и надпись на ней151. Во–вторых, простите, что я без Вашего редакторского разрешения перевёл свою статью, напечатанную в «Тр. и д.» («Философия ландшафта»), на немецкий язык и напечатал её в виде фельетона в «Frankfurter Zeitung». Случилась эта досадная некорректность самым обыкновенным образом. В надежде, что вы ничего не будете иметь против появления «Ландшафта» на немецком языке в «Frankfurter Zeitung», я отослал его в редакцию. Я затянул письмо к Вам, «Frankfurter Zeitung» напечатала меня неожиданно быстро. Спустя 3 дня, после того, как отправил свою статью. Так получилось то, что я напечатал перевод моей помещённой в Вашем журнале статьи без Вашего разрешения. Я надеюсь, что по существу ничего не изменилось. Вы бы ведь вряд ли стали протестовать против перевода. Но всё–таки это мне очень неприятно. Ещё раз очень извиняюсь перед Вами.

С большим, с очень большим удовольствием прочёл Вашу книгу. Многое профессионально–музыкальное — не понял, но, это в сущности, не помешало. Книга очень странная: артистическая и педантичная; личная, но объективная; страстная и всё–таки сдержанная; блестящая, полемическая по форме, но при том глубоко положительная по существу. Какой–то глухой, артиллерийский, навесной огонь из маленьких ружей неуловимого, рассыпного, казацкого фронта. Формально очень странно соотношение безусловной стилистической массивности и странной архитектонической разбросанности — и произвольности. (Конечно, эта произвольность покоится на своеобразной необходимости, но я говорю сейчас с чисто формальной точки зрения.)

Что касается существа книги, то я не могу об этом написать что–либо существенного. Наиболее интересны для меня два вопроса. Об обоих с большим бы интересом поговорил с Вами. Во–первых: проблема художественной эволюции? Конечно, говорить об прогрессе в искусстве — совершенная, абсолютная бессмыслица. Но все же нельзя отрицать, во–первых, развития средств художественного творчества, а во–вторых (в несколько ином смысле, конечно), и развития подлежащей художественному оформлению данности переживания. Отсюда интересный вопрос. Каким же образом два по своей природе динамических элемента образуют нечто третье (это произведение искусства, которое принципиально стоит выше всякой динамики и всякого развития).

Во–вторых. Проблема отношения расы и нации. Я думаю, что в этом вопросе против Вас можно спорить. Думаю, что вы страшно переоцениваете элемент расы в его значении для нации. Я уже по тому одному против такой большой оценки расы, что это понятие совершенно определённо должно быть отнесено к понятиям естественно–научного порядка. Нация же принадлежит к понятиям историко–культурного ряда. Введение же натуралистических понятий в историко–культурный цикл проблем крайне опасно. Особенно там, где они вводятся с таким сильным акцентом, как у Вас. (Это пока.)

Что касается конкретного вопроса взаимоотношения русского и немецкого национального начала, то я думаю, что для его решения необходимо выдвинуть ещё один вопрос: как относится национальная вершина каждого из двух сравниваемых народов к поперечному разрезу национального духа? Я думаю, что это отношение будет для Германии иное, чем для России. Я не могу сейчас сказать Вам все, что я думаю по этому поводу. Мне важно лишь указать на то, что постановка этого вопроса могла бы легко распутать целый ряд недоразумений между Вами и Вашими оппонентами.

Ну пока кончаю эти замётки. Быть может, они Вам кое–что все же скажут.

Что делается в «Мусагете»? Как идут «Тр. и д.»? Где Борис Николаевич, который не ответил мне ни слова ни на одно из моих писем.

Пока привет Вам. Крепко жму Вашу руку.

Ваш Фёдор Степун

RUNDSTR. 62

Ф. А. Степун — В. И. Иванову1521153Москва, 3 февраля 1911 г.

Глубокоуважаемый Вячеслав Иванович.

Сейчас получил и прочёл статью Лосского о Толстом154. Опечален очень. Статья слабая, бледная, скучная, маленькая. Отсюда: Ваша статья совершенно необходима155. За исключением её — все готово к печати. Очень прошу прислать её к пятому тому. Жду.

С большим удовольствием вспоминаю Петербург156. Радуюсь видеть Вас в Москве.

Жму Вашу руку. Шлю привет.

Ваш Ф. Степун

P. S. О Ваших стихах в «Мусагете» сказал.

2157Закавказская ветвь, ст. Цеми

Дорогой Вячеслав Иванович.

Шлю Вам корректуру моего перевода Вашей статьи с моими поправками158. Две сомнительные для меня цитаты отмечены карандашом. Быть может, установите точный текст.

Сделанную Вами корректуру вышлите по адресу: Freiburg, Rz. Schwinnubadstr. 19. Herrn Dr. Kroner. При вторичной редакторской корректуре Ваши поправки будут тоже приняты во внимание.

Надеюсь, что перевод удовлетворит Вас.

В лагерь, где я это лето отбывал 2–ой сбор159, Нина Васильевна Мериакри переслала мне Ваши 25 рублей. Большое спасибо за память и заботу.

Пока всего хорошего. Жму Вашу руку.

Фёдор Степун

3 1913160

Дорогой Вячеслав Иванович.

Посылаю Вам эстрадное место оппонента. Кроме того две моих визитных карточки, которые в кассах обменяют на билеты. Это на случай, если бы мою лекцию захотели бы посетить Вера Константиновна161и Марья Михайловна162.

Шлю Вам мой привет,

Ваш Ф. Степун

Ф. А. Степун — С. П. Каблукову163

Многоуважаемый г–н Каблуков (Простите — имени и отчества не знаю)164.

Очень извиняюсь, что отвечаю столь поздно, но письмо пролежало 5 дней в «Мусагете». Дело в том, что читать 16–ого и 20–ого я не могу, ибо 18–ого читаю в Москве. Приезжать же 2 раза в Петербург для меня было бы затруднительно. Кроме того, у меня вполне готов только один доклад. Жду Вашего назначения моего доклада на 16–ое или 20–ое. 2–рое мне было бы приятнее. Заглавие и тезисы прилагаю. Мой адрес в С. П. Б. сообщу позднее.

Уважающий Вас Ф. Степун

Сверху рукой С. Каблукова записка В. И. Иванову: «Дорогой Вяч. Ив. Посылаю Вам это письмо Степуна, только сегодня в 12 ч. дня полученное. Я ответил ему, что он должен читать 20–го в хр<истианской> секции и 21–го или 23–го в Об–ве. С. Каблуков».