Стоит наверно ещё раз (для дальнейшего рассуждения) акцентировать то обстоятельство, что в трагические и предгрозовые эпохи увеличиваются,содной стороны, массы жаждущих общей идеи, подчинения общей воле,сдругой — растёт число творческих и независимых умов, отвечающих на вызов времени. Часто они концентрируются в каком–либо историко–культурном локусе. До Первой мировой это и Париж, и Петербург, и Москва, и Берлин, и Вена, про которую эссеист Карл Краус писал, что это была лаборатория для сотворения катастроф. В послевоенный период, когда Россия уже была взорвана двумя революциями, Запад, переживая трагедию пережитой войны, ещё не видел наступления новой и более страшной катастрофы, продолжившей истребление человеческого в человеке. И Москва, и Петербург опустели интеллектуально, даже вернувшиеся потом, скажем, Андрей Белый, Илья Эренбург, Марина Цветаева покинули русские столицы. Не говорю уж о трёх миллионах сознательных и навсегда эмигрантах вроде Ивана Бунина или Семена Франка. Эти умы создавали новые интеллектуальные локусы, оживляли прежние. Большинство русских эмигрантов сосредоточилось в Париже. Но немало их было и в Германии. Среди прочих значимых городов был и Дрезден, где состоялось знакомство, а затем и дружба героев моей статьи — великого немецкого теолога Пауля Тиллиха (1886—1966), ставшего после эмиграции американским теологом, и великого русского культурфилософа Фёдора Степуна, ставшего после высылки из Советской России немецким мыслителем, передумывающим и переживающим русско–европейские проблемы, как Тиллих остался в США при вопросах, заданных ему немецкой ситуацией.

Степун и Тиллих познакомились и сошлись в одном локусе (Дрезден) и вроде бы в одном временном промежутке (они знакомы и в дружбес 1925года), но за спиной Степуна была другая эпоха, которой не было у Тиллиха. Оба они прошли Первую мировую войну, но Степун пережил ещё две революции, давшие ему жизненный и интеллектуальный опыт, которого был лишён Тиллих. А даже для великих мыслителей жизненный опыт значит немало. Так, Тиллих мечтал о религиозном социализме, Степун, однако, уже видел реальное поражение аналогичной идеи в России. Хотя переживание войны было немалым опытом для западноевропейцев, опытом, заставившим Тиллиха поднять проблему демонического как реальной силы истории, сближающейсяссатанизмом454. Стефан Цвейг так описывал эпоху своей юности: «Девятнадцатое столетие в своём либеральном идеализме было искренне убеждено, что находится на прямом и верном пути к «лучшему из миров». Презрительно и свысока взирало оно на прежние эпохисих войнами, голодом и смутами как на время, когда человечество было ещё несовершеннолетним и недостаточно просвещённым. Теперь, казалось, счёт шёл на какие–то десятилетия, оставшиеся до той минуты, когда со злом и насилием будет покончено. <…> В такие рецидивы варварства, как войны между народами Европы, верили столь же мало, как в ведьм и привидения; наши отцы были убеждены в прочности связующей силы терпимости и дружелюбия»455. Пришлось искать причины появления этих ведьм. Поначалу, правда, Тиллих причину овладевшего миром демонизма видел в капитализме.

Но пойдём все же по биографическим вехам. После высылки Степун осел в Дрездене, где он нашёл друзей, общество, атмосферу. Но, прежде всего, он нашёл работу. В 1926 г. он занял кафедру по социологии в Дрезденской высшей технической школе при содействии двух влиятельных друзей и коллег — Рихарда Кронера, профессора кафедры философии, и Пауля Тиллиха, профессора кафедры теологии, из Фрайбурга письмом поддержал его кандидатуру Эдмунд Гуссерль. Кафедра дала ему профессорскую должность и возможность жить. Ближайшим другом в 20–е годы стал для него Тиллих. Его коллегой оставался Рихард Кронер, соученик Степуна по Гейдельбергскому университету, там же работал и специалист по романской литературе, злоязычный Виктор Клемперер, автор знаменитой книги «LTI. Язык Третьего рейха». Как пишет немецкий исследователь: «Гениальный дуэт, который играли в Дрездене Тиллих и Степун, существовал не только на светских научных вечеринках. Он входил в некое общее артистическое представление неподражаемой духовной атмосферы Дрездена двадцатых годов, где образованное общество кристаллизовалось вокруг философа Рихарда Кронера и группы значительных художников — таких, как Отто Дикс, Георг Гросс и Пауль Клее»456. Сам Тиллих вспоминал: «В 1925 г. я был приглашён в Дрезден, а немного позже — также и в Лейпциг. Я уехал в Дрезден и стал отходить от более традиционной теологической позиции Гиссена по причине большей открытости Дрездена как в пространственном, так и в культурном отношении. Дрезден был центром визуального искусства, живописи, архитектуры, танца, оперы, — и со всем этим я близко соприкасался»457. К сожалению, дрезденский период жизни Тиллиха, его многолетней дружбы со Степуном, не упоминается ни в одном отечественном исследовании, в отличие от многочисленных текстов западноевропейцев (жены Пауля Тиллиха — Ханны, К. Хуфена, К. Пинггеры, В. Штелина, М. Юнггрена, А. Кристоферсена и др.), где тема их дружбы и полемики есть непременный предмет анализа. Интересно замечание современного марбургского профессора теологии о полемике СтепунасТиллихом: «Несмотря на личную симпатию к Тиллиху, Степун резко критиковал его теологию. В этот период своего творчества Тиллих обратился к концепции «религиозного социализма». Такой ход мыслей своего друга Степун не мог поддержать. Его критика была фундаментальной, в том числе и в теологическом отношении. В конечном счёте она касалась протестантизма в целом. Если говорить о «Степуне и протестантизме», то это значит говорить о его критике протестантизма»458. Действительно, Степун не раз обращался к теме разного подхода к миру у протестантизма и православия459.

Это была эпоха свободы, сравнимой со свободой между Февралём и Октябрём в России. Но длилась дольше. И националсоциалисты именно в эти годы набирали силу. Как вспоминал в своей знаменитой книге «Язык Третьего рейха» Виктор Клемперер: «Республика дала слову — устному и письменному — фактически самоубийственную свободу. Национал–социалисты открыто обливали грязью всё и вся, они пользовались дарованными конституцией правами исключительно в своих целях, нападая в своих изданиях (книгах и газетах) на государство, разнузданной сатирой и захлёбывающимися проповедями черня все его учреждения и программы. В сфере искусства и науки, эстетики и философии не было никаких ограничений. Никто не был связан какими бы то ни было моральными предписаниями или эстетическими нормами, каждый делал выбор, руководствуясь своими вкусами. Эту многоголосую духовную свободу охотно прославляли как небывалый и радикальный прогресс в сравнении с кайзеровской эпохой»460. Именно в эти годы, а именно в 1926 г., Тиллих пишет свою знаменитую работу о демоническом, в которой указывает двух демонов современности — замкнутый в себе капитализм и национализм, как нечто ужасное, надвигающееся на Европу. Будучи убеждённым рационалистом, Тиллих, тем не менее, как философ понимал, что если существует «рациональное», то по закону диалектики существует и его антиномия — «иррациональное», с которым он боролся. Он писал, что демоническое по сути своей амбивалентно, что в гуманистические моменты в нем сильна созидающая, творческая струя, но в эпохи повышенного социально–религиозного брожения: «демоническое так сближаетсяссатанинским, что вся его творческая потенция исчезает»461. Как уже отмечалось в нашей литературе, фанатично настроенные нацисты–протестанты организовали в 1932 г. «движение немецких христиан». «Немецкие христиане» активно проповедовали нацистские идеи расового превосходства, стремясь привить их церкви рейха и тем способствовать вовлечению всех протестантов в единую конгрегацию. В 1933 г. из 17 тысяч протестантских пасторов около трёх тысяч приходилось на долю «немецких христиан».

Существенную роль в этом движении играла и нацистская установка на религиозный смысл своего движения, устраивая нечто вроде травестийного христианского богослужения. Клемперер писал: «При всей затасканности средств, при всей своей вопиющей лжи, пропагандистская обработка обрела особую силу, и новый прилив её связансодним приёмом, который я отношу к удачным, а среди них — к выдающимся в своём роде и решающим. В объявлениях говорилось: «Торжественный часс13.00 до 14.00. В тринадцатый час Адольф Гитлер придёт к рабочим». Всякому ясно, это — язык Евангелия. Господь, Спаситель приходит к бедным и погибающим. Рафинированность режиссуры вплоть до указания времени. Не в тринадцать часов, а «в тринадцатый час» — пусть это и содержит в себе некоторую неточность, запоздание, — но ОН совершит чудо, для него запозданий не существует. «Знамя крови» на партийном съезде в Нюрнберге — из той же оперы. Но теперь ограниченность церковного ритуала нарушена, старомодный наряд сброшен, легенда о Христе транспонирована в текущую современность: Адольф Гитлер, Спаситель, приходит к рабочим»462.

В 1929 г. он переезжает во Франкфурт. Во Франкфурте Тиллих становится одним из ведущих профессоров. «Уже в начале тридцатых годов, по мере усиления нацистов, над Франкфуртским университетом стали сгущаться тучи: он получил прозвище «красного университета». Отношение Тиллиха к национал–социализму было безусловно отрицательным; его друзья, в частности Теодор Адорно, попросили его выразить свою позицию публично. Так в 1932 г. появилась работа «Социалистическое решение». В ней Тиллих характеризовал национал–социализм как политический романтизм, способный вернуть европейское общество в эпоху варварства. Когда в 1933 г. Гитлер пришёл к власти, «Социалистическое решение» было сразу же запрещено и изъято из продажи. Книга не оказала сколько–нибудь заметного влияния. В том же 1933 г. Тиллих в числе других профессоров был отстранён от преподавания»463. Если говорить о теме надвигающегося на Европу варварства, то немалую роль в таком понимании протекающей истории, кажется, сыграли его русские знакомые, прежде всего, Степун, переживший варваризацию России, которая произошла стремительно и основательно. Тема России вообще была одним из предметов размышлений немецких мыслителей — от Томаса Манна до Пауля Тиллиха.

В 1933 г. ему пришлось эмигрировать из нацистской Германии, где его работы перестали печататься. Но из далёкой Америки он продолжал внимательно следить и реагировать на события в Германии. Уже из США в 1937 г. Тиллих написал открытое письмо своему бывшему другу и коллеге — теологу Эммануэлю Хиршу, который стал сторонникомнемецких христиан,«нашедших, — по словам Т. П. Лифинцевой, — как им казалось, идеальный компромисс между христианством и нацизмом. Хирш провозгласил, что нацистское движение — это «священная буря», «благословенная мощь», «новое откровение», а в фюрере узрел «нового Христа». С точки зрения Тиллиха Хирш, а также Рудольф Бультман, кощунственно использовали его терминологию — в частности, понятие «малый кайрос» применительно к 1933 году. Тиллих назвал взгляды Хирша и Бультмана «демоническим извращением христианства»»464.

Надо сказать, что понятие «кайрос» стало для Тиллиха одной из важнейших опор его теологии — и когда он был лидером религиозного социализма, и осталось таковым много позже. Сошлюсь на Степуна: «Содержание пророческого созерцания истории религиозные социалисты именуют «кайросом». Это новозаветное слово звучит в их писаниях и речах как–то особенно суггестивно. Они интерпретируют его как «исполненное мгновение», как вечностью исполненное мгновение»465. Степун полагал, что в идее религиозного социализма Тиллих был близок Г. П. Федотову, тоже в юности испытавшему влияние социалистических пророчеств. Но русский мыслитель в тот период шаг к вечности видел только в христианстве, слишком печальный опыт к 30–м годам явил собой исполненный в России социализм. И в том же бердяевском журнале «Путь»466он в 1932 г. писал: «На совершенно революционной позиции по отношению к существующему строю стоит группа Тиллиха, так наз. религиозные социалисты, которые готовы сочувствовать даже русскому коммунизму, поскольку он обещает им революцию. Несомненно, в этой группе утеряно должное христианское равновесие, она сорваласьсцерковной, даже христианской орбиты»467.

Между тем религиозная жизнь в Германии не утихла. Более того, после прихода Гитлера к власти и возникновения пронацистского движения «немецких христиан» рождается христианское сопротивление нацизму — «Исповедальная (исповеующая) церковь», среди основателей которой называют Карла Барта, Оскара Нимёллера, Дитриха Бонхёффера и других видных немецких теологов. Известно, что некоторые лидеры Исповедующей церкви (Мартин Нимёллер и другие) были отправлены в концлагеря, где часть из них погибла. Один из лидеров движения Дитрих Бонхоффер был заключён в тюрьму Тёгель, откуда он был перемещён в концлагерь Флоссенберг и 8 апреля (мая?) 1945 г. повешен. Тиллих выступал против немецких христиан, принимать же участие в деятельности Исповедальной церкви он не стал, слишком далеко были США от Германии. Он участвовал, как мог, теоретически осмысляя возможность современной теологии, которая могла бы противостоять тоталитарным режимам. Начнустого, что любой социальный или политический строй для Тиллиха американского периода не мог носить звание божественного. Тем более, нацизм и коммунизм. И главным проявлением «демонического» стало для великого теолога погружение в языческий, племенной национализм.

Впрочем, эту эволюцию друга предугадал ещё в 1931 г. Степун. Отметив «безусловно отрицательное отношение религиозных социалистов ко всем формам фашизма»468, он сформулировал позицию Тиллиха следующим образом: «В связи со всем этим особое значение приобретает в концепции религиозного социализма понятиедемонизма,употребляемое в совершенно определённом и не совсем обычном смысле. По мнению Тиллиха, демонизм представляет собою такое обнаружение потустороннего бытия (Seinsjenseitigkeit), которое разрушает человека.«Демонизм — это единство потусторонности и разрушения».Яркий свет проливает на это понятие то толкование, которое Тиллих даёт гуманизму <…> Все остриё гуманистической борьбы было всегда направлено против демонизма. <…> Он всегда боролся за человека и его подлиннохристианскийпуть. Разрушая явления демонизма, гуманизм осуществлял реальную теономию. Считать гуманизм за восстановление язычества потому коренным образом не верно. Гуманизм, по крайней мере, гуманизм христианской эры, представляет собою существенную форму развития христианской жизни и христианского сознания»469.

Сегодня это не раз повторяют исследователи творчества Тиллиха: «Сам Тиллих полагал, что его философия истории <…> была в значительной степени связанасэтими идеями «религиозного социализма», и прежде всего, — с учением о «кайросе». Однако уже на рубеже 20–х и 30–х годов Тиллих наглядно убеждается в демонизме «квазирелигиозных» движений, подобных социализму и нацизму. В их языческой природе»470.

Правда, в своей рубежной книге 1934 г. (до сих пор не переведённой на русский) Степун писал о «развитии славянофильского христианств к языческому национализму»471. И пояснял, что национализм не может быть заимствован, что он почвенное производство: «Последователи первых славянофилов оказываются неверны их духу христианского гуманизма и универсализма, подштукаривют христианством националистическую реакцию и заканчивают прославлением Ивана Грозного (который злодейски приказал задушить Московского митрополита) как идеала христианского государя»472.

Поразительное дело, что бесы потому и побеждают, что приходят изнутри, каксвои,а потому они против пришлой иудеохристианской религии. Не случайно Тиллих опасался демона национализма. А в своей русской статье 1933 г. «Германия «проснулась»» Степун писал примерно то же, но уже о Германии: «Программа национал–социалистов определённо говорит о христианстве, но христианского духа в национал–социализме нет ни грана. Не только что христианин, ни один человек христианских настроений не примет за христианство идеократический монтаж Гитлера с утверждением свастики вместо креста, германской крови вместо крови крёстной и борьбы с чужеродным еврейством вместо борьбы с первородным грехом»473. Перекличкиспредреволюционной российской ситуацией вроде бы нет. И далее Степун добавляет, что «в большевизме есть всемирность и потому острый соблазн для народов всех материков. Ничего подобного в национал–социализме нет. Кого кроме немцев может увлечь идея превосходства германской расы над остальными. В чьих сердцах может в ХХ столетии загореться чуждая нашему времени идеябиологическиобосновываемого национализма?»474. Не случайно, что в свидетельстве об увольнении Степуна говорилось, что он критикует большевизм не с точки зрения национал–социализма, а с точки зрения христианства. Процитируем это определение: «Его позиция — подчёркнуто христианская, и именно вопреки его официальной принадлежности к евангелическо–реформаторской вере — православно–клерикальная. Только христианству Степун даёт право на целостность»475.

В одной из своих последних и самых популярных книг «Мужество быть», уже после войны, именно национализм увидел Тиллих как главный грех эпохи (любопытно, что и марксизм, на его взгляд, может потерять свой интернациональный пафос — здесь его явная полемика со Степуном 30–х годов): «Рецидив племенного коллективизма легко заметить на примере нацизма. Основой этого стала немецкая идея «Volksgeist» (духа нации). Мифология «крови и почвы» укрепила эту тенденцию, а мистическое обожествление фюрера довершило процесс. По сравнению с нацизмом коммунизм в период своего зарождения был рациональной эсхатологией, движением критики и надежды, во многом подобным профетическим направлениям мысли. Однако после создания коммунистического государства в России рациональный и эсхатологический компоненты были отброшены и вовсе исчезли, а рецидив племенного коллективизма затронул все сферы жизни. Русский национализм в его политической и мистической формах слился воединоскоммунистической идеологией. Сегодня в коммунистических странах самый страшный еретик — «космополит». Коммунисты, несмотря на профетические элементы своего учения, почитание разума и поразительные производственно–технические достижения, также пришли к племенному коллективизму»476.

Степун продолжал перепискусТиллихом и его женой Ханной до последних дней. В эпоху нацизма он пользовался возможностью писать свободно при редких выездах в Швейцарию. Их переписка обильна. Представляемые отечественному читателю письма — лишь её небольшая часть, это те письма, которые попали в руки публикатора. Надо в заключение заметить, что Степун очень ждал после войны возвращения Тиллиха в Германию, даже писал в 1947 г. их общим друзьям — Марии и Густаву Кульманам, что молодёжь «страстно жаждет живого и ответственного, горячего и трезвого слова. Людей мало, каждый значительный человек на счёту, — а Тиллих не едет! Я личносвеличайшей радостью завтра же поехал бы в свободную Россию, если бы в ней была бы возможность того дела, которое я сейчас делаю в Германии. Обо всем этом я Paulus'у ещё не писал. Как–нибудь напишу Вы же ему пока о нашем разочаровании ничего не пишите»477. Разумеется, позиция переживших нацизм в реальности и из далёкого далека не могла не различаться. У Тиллиха была задача, которую он хотел решить до конца своей жизни — создать свою теологическую систему. Он её создал и мог с гордостью писать в мемуарах, говоря, что его тексты обильно переводятся на немецкий: «Такой способ возвращения в Германию был лучшим, что я мог себе представить, и это делало меня очень счастливым»478. В этомсним можно согласиться.

Переписка Фёдора Степуна и Пауля Тиллиха4791 Циркуляр (Rundbrief) Фёдора Степуна480

Мои дорогие!

Уже давно мы ничего больше о вас не слышим. Последний третий циркуляр был от 1 февраля 34 г. и рассказывал о Рождественских днях. Потом — короткое письмо от Ханны481снекоторыми соображениями о Кронере и запросом, насколько благоразумно приехать Паулюсу в Германию, чтобы самому убедиться в том, что происходит в стране. Отвечать на эти вопросы из Германии было невозможно, и поэтому я молчал. Но вот уже скоро две недели я в Швеции и использую своё пребывание там, чтобы написать вам как можно точнее и откровеннее. Факты знаете вы сами, может быть, даже лучше, чем мы, обречённые все больше и больше блуждать в темноте и гадать на авось. Всё, что я вам могу предложить, это описание настроения в котором живётся. Я должен сказать, что только здесь в Швеции, где так легко дышится, я окончательно понял, какая спёртая и душная атмосфера в Германии. Круг людей,скоторыми можно быть откровенным, все меньше, собраться обществу 8—10 человек все менее возможно. События все больше и больше напоминают Россию. Разумеется,стой разницей, что я всегда ощущал коммунизм как судьбоносную тяжесть безумия, но национал–социализм я не могу не переживать как прихоть судьбы, как безумие скорой руки. Мятеж Рёма482не только для нас, стоящих далеко от партии, но и, в конце концов, и для «ПГ»483и «СА»484, случился абсолютно неожиданно и непостижимо. Несмотря на то, что я приложил величайшие усилия, чтобы глубже понять его социологический фон, это мне не удалось, поскольку при огромнейших усилиях иностранную прессу я вижу слишком редко, а немецкая так лжёт, что ей не верят, даже когда она говорит правду. Только совсем глухо раньше было слышно, что вожди саксонского СА ужасно кутили, что в Обербэренбурге был арендован на одну ночь за 10 000 марок огромный отель для пирушки, что назначенное там совещание вождей СА из–за кутежа и празднества не состоялось, что господин Хайн нашёл другое место для проведения совещания, и утром куда–то умчался на своём авто, и что низшие чины то ли его не поняли, то ли не последовали за ним. Это рассказ одного низшего чина СА, который сам на совещании присутствовал. Я даю вам снова не более чем характерную картину настроений.

Наряду с этим есть и совсем другое. Простая прислуга, которая работает у нас несколько лет, пришла к нам взволнованная примерно за месяц до восстания485и рассказала, как она на тайном собрании, где были люди из S. P. D. («СДПГ»)486, слышала, что фюрер продался богачам, чем вызвал неудовольствие у СА487. Шепчут, что он скоро улетит к Муссолини, как в своё время бежал из страны кайзер488. Тогда СА поделили бы деньги богатых среди народа; при этом, разумеется, защищали бы еврейский капитал, потому что евреи во всем мире крепко держатся вместе и потому что атака против еврейства может повредить созданию нового богатства с помощью СА. Сколь бессмысленны все эти разговоры, стало ясно очень скоро, но болтовня о «второй революции» заключает в себе определённую тоску народа, а слова Гитлера о национальном капитализме вызывают отклик в народе. Правительство сделало попытку перевести все восстание из социологического регистра в патологический, что поначалу мне показалось обыкновенной глупостью. Но позже я должен был осознать, что команда фюрера понимает менталитет немецкого мещанства лучше, чем я, и что она с демонстративным моральным негодованием очень быстро заполучила на свою сторону всех мясников, зеленщиков и парикмахеров. Может быть, это не так глупо, потому что в большинстве средних немцев, включая и профессорские круги, скрывается много мещанства. Сразу после мятежа однозначно была видна победа реакции, то есть союза рейхсвера и крупного капитала. Что придёт теперь, после кончины Гинденбурга489, мне не ясно. Я сам видел бы спасение только в тактичном проведении сверху второй революции, в примирениисФранцией и в упразднении идеократии в духовной области. Это само собой разумеется. Но,сдругой стороны, мне ясно, что правительство этим путём не пойдёт. Все идеократические диктатуры — это «Болезни к смерти»490.

Что касается ближайшего мне окружения Высшей школы, то учебный процесс протекает относительно неплохо. Конечно, много меньше студентов (у Кюна49114 человек, у Янентского 20, побольше у Делеката, влияние которого определённо растёт492, но больше всего, возможно, у меня — между 40 и 50 слушателей); студенты по большей части переутомлены, поскольку они заняты до чрезвычайной степени службой в СА и военно–принудительным спортом, политической и общественной работой. Министерство государственного образования уже запросило, не вредит ли учебный процесс политическому развитию студенчества, на что мы все, конечно, отвечали положительно и подтвердили это уверенно, что, на мой взгляд, не скоро приведёт к улучшению ситуации. Но, несмотря на все это, не хотел бы я жаловаться, поскольку совершенно определённо именно в новейшее время под давлением политических обстоятельств образовалась студенческая элита, с которой хорошо работать. Постепенно пустые политические разговоры утомляют, и имеется тенденция, с одной стороны, к научному углублённому знанию, с другой — к углублённому пониманию политической ситуации современности. Кюн говорит, что его немногие, но преданные ему ученики, как раз в последний семестр представили выдающиеся работы. И я нахожу отзвук и интерес к моему изложению Парето493, Сореля494, Карла Шмитта495. Также соответствующее настроение и стилистика новых национал–социалистических студентов весьма симпатичны и во многих вещах они соображает намного энергичнее496, чем студенты–бурши из обычных студенческих корпораций497.

В заключение этого семестра студенческий совет специалистов по народному хозяйству пригласили на выходные в Бланкенштайн498. Нас было примерно 30 мужчин, которые приняли приглашение. Нарядусуютной вечеринкой первого вечера,сплаванием и занятием физкультурой занимались также политическими вопросами. Национал–социалистические студенты пили — и это типично — по большей части — молоко и воду, студенты–бурши и беспартийные в основном пиво. Национал–социалисты хотели дискутировать, объективисты — плавать. Я ни в коем случае не упускаю из виду, что в определённом смысле эта разница объясняется тем, что одни могли говорить открыто, а другие не раз откровенно молчали. Все же это не все объясняет. Партийные499студенты некоторым образом напоминают русских студентов–социалистов давних времён; все беспартийные тянулись к контактуснеполитическими студентами–буршами, которые со всем достоинством читали газеты. Партийные — глупее, примитивнее и более неуклюжие, чем беспартийные. Но дух беспартийных не обязательно предпочтительнее, потому что он часто несёт в себе настроения находящейся в опасности буржуазии. В первый вечер совместного пребывания очень разочаровал меня «вождь» студентов–буршей — длинный, краснощёкий, неповоротливый парень с медленными, скрипучими, как крестьянское колесо, мыслями (гоготавший, пивший пиво и игравший в скат). Он жаловался мне во время вечерней прогулки, что вся отрава якобы шла из комнаты в пивной и нужно–де, чтобы прийти в хорошее настроение, купить для студенческого совета палатку и разжечь костёр. Я взял его под руку и повёл его подальше от других господ доцентов, чтобы я мог быть уверен, что никто не шпионит за нами. И говорилсним абсолютно откровенно о духовной ситуации национал–социализма, о различии христианской свободы совести и открытой либеральной свободы мнений, о народе, как о предстоящем сообществе вины перед Богом, из чего следует, что марксисты и, так сказать, «чужое искусство» принадлежат немецкому народу, об антисемитизме как греховном падении христианского мира и ещё о многом другом. Наш длинный разговор закончился тем, что я ему откровенно сказал, мол, что это от него зависит донести утром на меня в министерство и уволить меня. Он был очень взволнован и говорил, что он никогда прежде не слышал никого, кто жил бы в такой заботе о национал–социализме и что лишь такие люди, как я, могут сегодня помочь студенчеству. Он также сказал, что он как «вождь» охотно слушал бы меня под ночным звёздным небом, но он не может допустить того, чтобы я открыто говорил такие вещи студентам. Так как на следующее утро в лесу должно состояться собрание студенческого совета, на котором будет зачитана статья из газеты НСБО500, выражающая чисто социалистические тенденции. В ней написано, что партию ещё следует заставить вести хозяйство по–капиталистически, так как пока нет специалистов по ведению социалистического хозяйства; задача же студенчества состоит в том, чтобы готовиться стать такими специалистами. Статья заканчивается такими словами: или немецкий студент станет социалистом, или же его не будет вообще. Также предлагалось создать рабочие сообщества, объединяющие студентов и рабочих.

Один пылкий национал–социалист и сибарит из академической среды, приват–доцент Бёсслер из Лейпцига, пытается вытеснить Гериха, взявшего отпуск и подавшего заявление в дисциплинарный суд на «вождя» студентов. Во время дискуссии между рабочими и студентами он разглагольствовал об обобществлении и страстно нападал на меня как на интеллектуала и идеалиста.

Я пришёл в ярость и разъяснил, что не вчера появился на этом свете и что моё желание жить не исчезает, когда я за 10 пфеннигов преподаю студентам экономическую науку Что я остаюсь при своих твёрдых убеждениях в том, что и немецкое студенчество научится соединятъ жизнь и мышление. Моя атака была очень удачной. Из всей этой переделки я вышел как преподаватель, пользующийся доверием студентов. Было решено в следующем семестре каждый понедельник проводить дискуссии по вопросам культуры и политики, а потом вместе идти обедать. Было предложено подробнее изучать мировоззренческие основы национал–социализма и проработать три книги: «Моя борьба»501, «Миф XX века»502и «Третий рейх»503. Если бы я один был вынужден возглавить это дело, я бы уже справился с ним, но так как среди студенческих «вождей» — преподавателей отделения народного хозяйства были, по меньшей мере, две «тёмные лошадки», я опасался, что из всего этого предприятия выйдет лишь перекрёстный допрос. Но и замять все это дело тоже не удастся. Ты видишь, Паулюс, что положение наше, как теологов и социологов, небезынтересно, но весьма трудно. Перед лицом всех этих трудностей я выработал позицию, исходящую не из личных соображений — из того, что со мной будет, а из одной лишь заботы о том, чтобы стоять на своём и поступать верно. Это ни в малейшей степени не является героизмом, а лишь следствие моих убеждений. Но я сам не могу знать, что для меня и Наташи, исходя из чисто практических соображений, будет лучше: оставаться в Германии или улетать из неё. Так что я пребываю в приятной ситуации внутренней убеждённости, предопределяемой гармонией между порядочностью и целесообразностью моих действий. Большего и ожидать не приходится. На нашем отделении наук о культуре все идёт по–своему очень прилично. Дело Гериха, кажется, может вернуться в свою колею. Холлдак504лишился права принимать экзамены — так он решил сам. Он получил полное пенсионное содержание и переселился в свой загородный дом под Мюнхеном. Вся его семья приняла католичество; он теперь занимается изучением церковного права и конкордата. Все это не совсем эффективно в плане образа мыслей, но очень понятно. Лихтенберг, Кюн, внутренне также Янентски, я и Бесте505образуют теперь бастион, очень хорошо и прочно защищённый от нападок времени. Несмотря ни на что, у нас есть определённое взаимопонимание (историко–психологическое, но не политическое).

Ханне506я хотел бы ещё кое–что сказать по пунктам Рихарда Кронера: я определённо считаю, что она неправа в отношении него. Его заманили в коварную ловушку. Так как его нельзя было свергнуть законным путём, то это было сделано с помощью студенческого бунта. Дело дошло до жестоких драк в аудитории, до разногласий между Кронером и руководителями министерства. Внешне Кронера защитили. Студенты–крикуны были удалены; казалось, что все теперь хотят, чтобы было так же хорошо, как раньше. Но это была лишь видимость. Через некоторое время ему дали понять из министерства, что было бы нехорошо, если бы он остался в Киле. Вы знаете, что последовал его перевод во Франкфурт, что, по моему мнению, означало лишь изменение места выплаты ему пенсии и предоставление ему академического отпуска для поездки в Италию. Все это было весьма обидно для Кронера, в особенности из–за некоторых деталей — на них я не хочу останавливаться подробно, так как это уведёт нас слишком далеко. Я поехал в Хале (Галле), чтобысним там попрощаться и проводить его в Италию. Мы провелисним вместе полтора дня у семьи Штенцелей и затем совершили долгую прогулку. У меня снова сложилось впечатление, что он очень значительная фигура. Самое важное в его позиции — то, что он не превратился в семитского антипода национал–социализма. Он всю свою жизнь чувствовал себя немцем и не позволяет внешним обстоятельствам убедить себя в том, что он еврей. У него нет внутренней борьбы, психологического приспособленчества, а есть естественное самоощущение. В отличие от многих, затронутых Законом о чиновничестве507, он не путает Германию с национал–социализмом. Он чувствует и говорит с полным на то правом, что он в большей степени немец, чем Розенберг или Геббельс508. Так как я эти вещи сотню раз пережил на себе и проверил тем, что я неоднократно защищал избранную мною «русскость» от русских националистов, я знаю совершенно точно, что я такой же русский, каким был русский царь, и такой же русский, как сейчас Сталин. Поэтому я глубоко разделяю позицию Кронера. Он также многогранно рассматривает проблему немецкого антисемитизма и при этом видит её с обеих сторон. Он видит не только вину Германии в отношении еврейства, но вину определённой части евреев перед Германией. Прежде всего, он глубоко рассматривает антисемитизм как христианский грех и очень страдает от этого антисемитизма не только как еврей, но и как христианин, точнее, как мыслитель христианско–идеалистического происхождения. Он чувствует себя жертвой и её преследователем в одно и то же время. В этом — настоящая трагедия его человеческой и философской ситуации. Но одного ему не хватает, прежде всего, — это силы; не внутренней позиции, а непосредственного чувства жизни. Он ужасно устал и не имеет действенного стимула к дальнейшей работе. Я попытался придать ему сил и посоветовал ему работать над вопросами, которые мы с ним обсуждали и о чем я писал выше.

Его жена — совсем иная. В ней погасло все немецкое. Она объята безграничной ненавистью и хотела бы, как она мне сказала, схватить каждого белокурого ребёнка за уши и оторвать ему голову. Конечно, в этом сказывается сильное перенапряжение очень утомлённой и уставшей души509. Но даже если и учитывать это, такое желание говорит само за себя. Особенно тяжело Алисе510в ситуации, сложившейся между мужем и дочерью. Дочь вернулась в веру Моисееву и вышла замуж за раввина. Рихард, вопреки добрым словам, которые он должен был сказать, чувствует себя не в своей тарелке. Тем самым для него вновь ожил дух еврейских предков, подрывающий подлинность его «германства», которым он столь дорожит. Все это чрезвычайно сложно.

После ужина к Штенцелям зашли Фантель, историк искусства из Халле, и его жена. И этого человека уволили; его положение очень тяжёлое: на его иждивении 10 детей и тёща. Говорили о разном; речь зашла о том, как жить дальше. Кронер сидел как голубоглазый призрак, возвышаясь на своём стуле. Алиса дремала, лёжа на диване. Семья Фантель жаловалась, причитала и была особенно беспокойна, как отъезжающие со своими узлами где–нибудь на дальней станции (они уже в Германии превратились в эмигрантов). Перед распахнутыми окнами росли цветущие яблони, но дом наполнял ужасный запах: на бумажной фабрике варили старое тряпьё. Казалось, что так пахнут эти цветущие деревья, создававшие странное и призрачное впечатление немецкой весны. Все это вместе имело какой–то особый символический смысл.

Большое вам спасибо за добрые слова о моей книге и усилия по её переводу. Я недавно услышал от моего издателя, что дело уже завершается и что речь теперь идёт об отдельных оговорках. Должно выйти в свет одно английское и одно американское издание511. Уже давно некоторые люди пытаются издать «Переслегина»512в Америке. У меня нет чёткого представления о менталитете американцев и я не знаю, будет ли «Переслегин» иметь в Америке успех. Если Вы полагаете, что это могло бы быть так, то я был бы Вам чрезвычайно признателен, если бы Вы через свой круг знакомых поспособствовали его передаче и изданию. У меня вполне определённое чувство, что я не могу быть вполне уверенным в прочности моего положения здесь и что для меня было бы весьма существенно закинуть удочки в разных странах.

Я, возможно, ещё пробуду здесь в скандинавских странах до 15 сентября. Если Вы хотите мне что–либо написать из того, что в Германию писать не следует и получить мой ответ о том, на что я не мог бы ответить из Германии, то сразу же пишите мне в Осло по адресу: Dobrowen, Bennechesvei 10, Oslo–Bygdö. Туда мы прибудем, я полагаю, 7—8 сентября или несколькими днями ранее. Добровейны513будут зимой в Нью–Йорке, и я рекомендую им посетить вас. Я уверен, что вы принесёте друг другу радость. Паулюс знакомсфрау Добровейн, пусть даже и поверхностно. Мы будем очень рады, если Вы при встрече будете много рассказывать о себе, о том, какой Вы видите Германию, так как можно предположить, что весной мы снова увидим Добровейнов. Итак, я сообщил Вам кое–что о том, что нам кажется важным. Разумеется, я мог бы болтать бесконечно, но мне нужно работать. Я пишу сейчас статью о моем умершем в России друге и великом русском поэте Андрее Белом514. Я этой зимой опубликовал ещё две другие статьи о русских писателях в [журнале. —Б. Х] «Hochland»515. Если Вы хотите и Вам это интересно, я мог бы присылать Вам все, что я написал.

С наилучшими пожеланиями от нас обоих,сживейшим стремлением скоро обнять вас ещё раз, остаёмся верными своим убеждениям и Вам

Ваши Натадоры516

P. S. Я, к сожалению, не знаю адреса семьи Улихс и не могу им написать. Если вы увидите их или напишите им, то передайте сердечный привет. Прежде всего, привет Эльзе Брандстрём517из её прекрасной страны. Мы очень счастливы здесь. У нас была возможность из Гемеркхейма посетить великолепные места на равнине. У нас были замечательные дни, проведённые в старом замке Грипсхольм — красивой резиденции графа Розена, а также большой праздник с угощением из раков со всем положенным церемониалом, тостами и застольными песнями. Мы провели за столом более двух часов. Здесь ещё старая Европа. Всюду видны лица либералов и гуманистов. Все это имеет свои большие преимущества.

Волнующее сообщение из России: коммунисты подготавливают большую амнистию для эмигрантов518.

2 Люцерн, 27 марта 1935 г.

Дражайшие друзья!

Сначала хочу извиниться за то, что мы молчали в ответ на многие ваши письма. Разумеется, это частично объясняется тем, что не так просто писать о наболевшем, как то хотелось бы. К этому прибавляется и другое: я уже давно собираюсь выступить в Швейцарии. Но, как вы знаете, выехать из Германиисцелью чтения лекций теперь не так просто. Дело проходит через три инстанции — ректора, саксонское министерство образования и имперское министерство иностранных дел. В моем случае дело было ещё менее определённым, чем это могло быть, так как во всех трёх местах ясно понимали, что я никоим образом не могу быть представителем новой Германии. Когда ректор сказал мне, что хорошо было бы явиться к послу в Швейцарии, а также послу в Париже (Париж был тоже запланирован, но я вынужден был от него отказаться, так как мой новый семестр начинается уже 1 апреля), и спросить, что мне следует и чего не следует делать, я был вынужден ответить, что я бы попросил совета, что мне «не делать», но не «что делать». С учётом всех этих обстоятельств мне казалось неуместным писать Вам и отвечать на вопрос Пауля, не собираюсь ли я за границу и увидимся мы там, или нет. Я старый революционный воробей и поэтому больше доверяю интригам революционной ситуации, чем это кажется извне. И вотс7 числа я нахожусь в Швейцарии и прочитал 12 докладов о «Движении вызова»519. Я живо интересуюсь этим движением, которое пытается на основе не только христианских конфессий, но и экуменизма, создать профессионально–сословный порядок в двуединой борьбе против бесовщины идеократического фашизма и филистерства как капиталистического, так и социалистического толка. Мои доклады, могу честно сказать, прошлисбольшим успехом. Во Фрибуре и Люцерне я даже вынужден быть читать по два доклада, а также отклонить из–за нехватки времени ещё два предложения выступить. Сегодня я возвращаюсь в Дрезден. Положение в Германии, как Вы знаете, теперь снова вызывает беспокойство. Священники «Исповедального движения»520несколько дней тому назад были арестованы521, создаются трудности и для Католической церкви. Я возвращаюсь в доброй вере в то, что мои лекции будут встречены здесь, в Германии, не более неприязненно, чем моя личность вообще, что меня не вытянут на форум, где я буду вынужден защищаться и оправдываться в своей борьбе против бесовщины эксцентричного тоталитарного толка. Я говорил исключительно о русских делах, которые, тем не менее, пытаются толковать как симптом и диагноз всего положения Западной Европы. Глава о национал–социализме рассматривается в рамках проблемы Шатова из «Бесов» Достоевского, и весьма кратко, но я думаю, все же выразительно522.

Из немецких эмигрантов я не видел никого и даже не знакомилсясих прессой (да и времени у меня было мало). Весьма любезные здесь по отношению к немцам люди не сразу сказали мне, что немецкая эмиграция не достигает такого уровня, как русская, и что в этой литературе не найдёшь сколь–либо существенного и глубокого, свободного от затаённой обиды анализа положения в Германии. Зато я видел много швейцарцев из разных местностей страны, где каждые 100 км что–то новое, как в плане ландшафта, так и в духовно–типологическом, и могу констатировать, что, честно говоря, симпатий по отношению к нынешней Германии здесь бесконечно мало. Полностью повторялась одна и та же картина — проявлялось то же отношение, которое мы наблюдали прошлой осенью в Швеции и Норвегии. Большую опасность для Германии я, прежде всего, вижу в том, что заграница по отношению к Германии делает ту же ошибку, которую она сделала в отношении России. Слишком мало различают сегодняшний режим и собственно народную субстанцию, национал–социалистскую маску и национальное лицо, немецкую сущность и гитлеровское грехопадение523. Так что, общаясь здесь, я, несмотря на свою «русскость», переживаю что–то вроде духовного немецкого патриотизма и снова чувствую себя обязанным разъяснять вышеназванную подмену понятий. При всем водовороте событий, происходящих сегодня в Германии и России, очень трудно пройти меж двух огней. С одной стороны, понимать, что эта система, подобная посмертной маске, не имеет ничего общего с живым обликом народа, с другой стороны — прикрывать маской его лицо истинное. (Я слышал, не знаю откуда, что в настоящее время Паулюс тоже находится в Европе, вероятно, он привезёт в Америку тот же опыт и те же впечатления).

В Женеве я говорил не по–немецки, а только по–русски, и, пользуясь этой возможностью, три дня очень интенсивно беседовалсКульманом. Он показал мне помещение Лиги Наций. Мы буквально соприкасались со стульями Совета Лиги Наций. Кульман споткнулся о стул Бриана, а я — о какой–то другой, на котором часто восседала иная значительная особа. Он рассказывал мне о различных заседаниях, об отношениях наций друг к другу и о единстве стран–победителей против Германии. Онстакой впечатляющей прямотой обрисовал мне ситуацию последних лет, что я впервые потерял всякую веру в идею Лиги Наций. У меня всегда было представление о том, что Лига Наций есть или может быть в определённой степени чем–то вроде Ватикана для светского мира. Но после долгих дискуссийсКульманом я пришёл к абсолютному пониманию того, что моё представление было слишком наивным, и что Лига Наций — это, в конце концов, лишь канцелярия Великих Держав и их союзов. На мой вопрос, понимают ли страныпобедители, что Германия вышла из войны обездоленной и что народ лишь тогда может жить, когда обладает определённой идентичностью образа и судьбы, Кульман дал мне совершенно ясный ответ: «Нет!». На мой дальнейший вопрос, не было ли возможным во времена Брюнинга524так экономически и политически обустроить Германию, чтобы уберечь её от национального высокомерия, он также однозначно ответил мне: «Нет!».

Мне стало ясно, что события в Германии приобрели судьбоносный ход, наперекор произволу идеократии, правящей в настоящее время. Я непрерывно думаю о том, как внушить людям, разделяющим нашу позицию, что необходимо политически выразить и институциональным образом закрепить взаимопонимание наций. Это закон природы, что все хорошее и подлинное кипит лишь при 100 °C, в то время как все ложное и злое уже при 25 °C достигает точки кипения. Мне сегодня кажется не столь существенным, если градус кипения тех или иных действительно позитивных сил мира — национальных, интернациональных или их транснациональных сочетаний — снижается. Конкретно речь идёт об установлении контактов между всеми религиозными (это означает: христианскими), свободолюбивыми (это означает: действительно созидающими) социалистами мира и борьбе против окружающей нас бесовщины и филистерства. Я верю, что сегодня везде существуют условия для совместных действий; семена уже созрели, их нужно лишь заботливо взращивать, чтобы они расцвели и принесли плоды. Я теперь думаю о том, чтобы в полном виде представить в книге топографическую карту позитивной духовности и наметить план обозначенных мной действий. Я знаю, что я не смогу это сделать — не хватает необходимых для этого глубоких знаний, собранности и усердия. Но я все же начну — возможно, другие затем подхватят. Мне было бы очень интересно, как обстоят дела в американском мире, который я знаю очень плохо. Религиозный социализм истинного образца — наш «Новый град»525. Светский дух, в основе своей, религиозен, движение Жака Маритена526и многое в Англии кажется мне принадлежащим к сфере потенциального будущего, которое может быть реализовано, если мы все не перестанем действовать. Я чувствую, как утопически все это звучит, но я также знаю, что сила утопий в мире не так уж и мала.

Твоё сочинение против Хирша527я прочиталсрадостью и полностьюсТобой согласен. Наверное, Ты все же помнишь, что после вечера, когда у нас были Ульрих, Эммануэль Хирш528, Кронер и Ты (не знаю, была ли тогдаснами Ханна), я, в отличие от всех других, был не в восторге от Хирша. Я ещё тогда установил, что он религиозно не совсем искренен и что он, кроме того, наверняка еврей. В обоих случаях я оказался прав, хотя во втором случае, само собой разумеется, важно то, что Хирш всегда старался скрыть своё неарийство. Кронер полностью оспорил правильность моего диагноза. Большое спасибо Тебе также за второе сочинение, которое я прочитал. Обе части меня искренне порадовали, в особенности углублённый анализ обстоятельств осуществления ставшего необходимым процесса интеграции на территории национальной автократии, и ни на какой иной. И в своём анализе я все больше склоняюсь к этому мнению и пытался также точнее аргументировать его на последней коллегии «Христианство и мировоззрение», а потом также обосновать совершенно ясное, абсолютно само собой разумеющееся отклонение тоталитарных запросов государства. При этом мне было особенно интересно видеть, как удачно Ты представил различные конфессии в связисзащитой этих притязаний. Чем больше я теоретически занимаюсь лютеранством и чем точнее прослеживаю борьбу «Исповедального движения», тем яснее мне становится безнадёжность ситуации, в которой борются протестанты. Эта злосчастная мысль, что нет авторитета, кроме Бога. Поэтому в моих глазах всякие собрания лишаются своей силы. Было странно наблюдать, как радикально нападали на имперского епископа и как, в конце концов, благодарили государство и полицию за то, что они допустили столь радикальное нападение. И особенно примечательно, что именно эта, предположительно чисто религиозная и неполитическая позиция придала всему собранию ярко выраженный политический характер, причём этот характер усиливался в моем русском восприятии до совершенно невозможного политицизма. Мне было всегда ясно, что имперский епископ это своего рода вошь в чиновничьем парике (этот образ взят из вчерашнего доклада о Достоевском) и что абсолютно бессмысленно бросать камень в вошь и при этом дрожать от страха: можно испортить причёску. Посягательства на носителя государственной причёски, так же, как, если Тебе угодно, и на главу государства529, недопустимы. Так как «Исповедующее движение», даже здесь, в Дрездене, объединяет политически совершенно разные направления, генеральный суперинтендант Хан как политически близок к национал–социализму, так в церковном плане выступает против него. Фон Кирхенбах все же офицер и к тому же антисемит. А. Е. в политическом плане совершенно тёмная лошадка. Другие — стоят, или, во всяком случае, стояли, значительно левее. Это касается тезиса, что всякая власть от Бога. На религиозном отклонении идеократии не создашь политический капитал. Из этого ясно следует, что эта идеократия опять и опять будет сколачивать духовный капитал христианства. Формулировка, которую я однажды услышал: важно поставить националсоциалистическое государство перед выбором между христианским и национал–социалистическим мировоззрением, — упускает из виду основную структуру современности, это значит, факт, что национал–социалистическое государство — это не только государство, но и государство–партия, что означает идеократию и мировоззренческое пасторство. Конечно, это неверно в отношении многих специалистов и людей, знающих своё дело, которые стоят на втором плане, но вносят свой решающий вклад, это не верно в отношении рейхсвера, руководителей хозяйства и финансов. Но они не имеют сегодня собственной позиции. «Исповедующее движение», борющееся против партии и её мировоззрения, не найдёт в их лице своего героического защитника. Поэтому без открытого выступления против государственной идеократии «Исповедующее движение», по моему мнению, не может ни победить, ни временно показательно пострадать. Готово ли оно решиться на это, мне не ясно, однако, кажется, последние события демонстрируют эту решимость.

Из–за скорости диктовки (через час уходит поезд, на котором я возвращаюсь в Германию), я забыл упомянуть, что написал о твоём сочинении. В заключение я хотел бы только добавить, что оно, по моему мнению, может быть спокойно перепечатано в Германии. В любом случае, я передал его А. Е. и настоятельно предложил ему опубликовать его в саксонских «Теологических листках»530. Тебе это никоим образом не повредит, а скорее принесёт пользу, так как отклонение тоталитарных запросов государства для тебя, так же как и для всех нас, дело само собой разумеющееся. Однако твоя теория интеграции оправдывает тебя в глазах правительства (если Ты думаешь вернуться, возможно, на некоторое время или совсем), в той мере, в какой Тебе это не будет неприятно.

Что бы Тебе ещё рассказать? Дела мои в Германии идут хорошо. Мои занятия посещаются относительно отлично. 45 студентов и примерно 25 слушателей–горожан, так что всего около 70, в отдельных случаях — 80 слушателей. Я также прочитал в Дрездене 8 публичных докладов. Лекцию «О духе русского благочестия» я вынужден был повторить дважды. В Дрездене есть разные литературные салоны, в которые вхожи 80—100 человек. Люди духовного склада — профессура, верхний слой бюргерства, театральные круги и определённые партийные элементы — близки друг другу и гармонично общаются между собой. Конечно, нельзя говорить в полный голос, но, говоря шёпотом, вполне можно оставаться самим собой. Ректор в этом семестре был если и не избран, то, по крайней мере, не просто спущен сверху, как в начале революции531. Это были выборы, не навязанные министерством: оно лишь давало «ориентировку». Министерство относится к нам в высшей степени любезно, можно сказать, любезнее, чем это делал Ульрих. Мы сейчас работаем над предназначением учения о народном хозяйстве; до сих пор дело шло как обычно. Последних результатов мы ещё не видели. Верующих националсоциалистов заметно и слышно все меньше и меньше. Я нашёл лишь одного, который правда представил мне очень краткую ясную программу: через 10 лет, когда гитлеровская молодёжь532вырастет, последует лишение буржуазии собственности и закрытие церквей. С учётом всех идеологических положений антисемитизм, кажется мне, лишь упрочится. Я внезапно стал замечать, что он в различных формах находит отклик везде, в частности у людей, от которых меньше всего ожидаешь этого. Так как Наташа и я чувствуем себя весьма свободно и свободно общаемся со всеми приличными людьми, которые по–человечески близки нам, нас часто приглашают в гости. Например, в конце февраля мы ходили в гости 12 дней подряд. Еврейство относительно изолировано. У адвоката Зальцбурга выступал ведущий драматург государственного театра Карл Вольф533. Мы были единственными «христианами на показ» в этом обществе, впрочем, кроме одного партийного деятеля, который оживлённо приветствовал меня как старого знакомого в этом гетто. На моё счастье, это был чиновник государственной тайной полиции, помогавший проводить обыск у меня дома. Ситуация сложилась в высшей степени странная и неловкая. Господин со свастикой провёл весь вечер вместесненавидимыми им евреями, съел много бутербродов, пил пиво и оживлённо беседовал; хорошо, что его пригласили, иначе все общество было бы сразу же разогнано безответственными партийными элементами. В сущности, это невероятно, но все же это произошло. Революция становится повседневностью, а повседневность поглощает все сущее. Но мне уже пора заканчивать. В заключение я хочу ещё раз специально поблагодарить Ханну за её тёплые письма, которые мы получили, за милые воспоминания как о чудесных глазах Наташи, так и обо мне. Передаю также особый привет от Наташи, которая сейчас в Париже, и хочу Вам сказать, что мысрадостью ожидаем появления нового почётного гражданина, которому мы уже сейчас хотим пожелать счастья. Бог даст, что он станет не только лишь американцем. Я часто вижу здесь в эмиграции этих детей, лишённых отечества, и все больше и больше ощущаю реальность этого национального облика. Нужно создать своё «Я» и в социальном, и в национальном, и в эпохальном смыслах, чтобы от всего сердца полюбить другое «Я». Я не могу писать дальше — часы бегут, на вокзале за окном — свист. Я должен заканчивать.

Мы сердечно обнимаем Вас, шлем свои поцелуи и пожелания счастья, пишите, что можно, простите, если мы не сразу отвечаем, я стану лучше и охотно напишу, что возможно, и о личном из Германии, не ожидая случая, связанногосзаграничной поездкой.

Сердечно Ваш

Фёдор Степун

3 Мюнхен, 6 июня 1948

Ф. Степун

Мюнхен 27, Мауэркирхе Штрассе 52

Дорогой Паулюс,

итак, наконец, Ты здесь. Это нас радует. Сразу после получения твоего письма я созвонилсяспрезидентом др. Менцелем. После продуктивного обсуждения поставили мы Твой доклад, который должен вызвать дискуссию, на среду 23 июня. Позднее не пойдёт, поскольку Наташа и я в пятницу 25 отправляемся во Франкфурт и Хайдельберг (давно согласованные доклады отменить не удастся). 30–го я читаю заключительный для коллег. С 1–го до 3–го июля я в русском юношеском лагере, в котором открывается христианская конференция для русских перемещённых лиц (DPs). 4–го едем мы в Швейцарию534. Мы очень хотели бы просить Тебя так все это устроить, чтобы Ты оставил один день для нас, если возможно посвятить этому 22 июня.

Я ещё наскоро сообщаю, что Менцель Тебя хорошо знает (литературно). Он социал–демократ, работает в религиозном социалистическом союзе, друг Гримма. Доклад не станет замечательным общественным делом, но, надо надеяться, получит хорошие рабочие часы. Все дальнейшее устно. Наташа и я приветствуем тебя сердечнейшим образом. Привет фрейлин Баринг, фрау Ренате Альбрехт.

Твой Фёдор Степун535

4 Мюнхен, 24 июня 1948

Дражайший Паулюс!

Что Ты 23 не сможешь приехать, вызвало здесь большое разочарование, особенно у нас. На моё письмо Ты не ответил, так что я не знаю о случившихся обстоятельствах. Др. Менцель сказал, что ты мог бы здесь быть в первую среду июля. Но мы уезжаем, как Ты уже знаешь, после 4 июля в Швейцарию. Между 4 и 24 июля мы там, где в последний раз виделись, — у Кульманов536. На теологических курсах я читаю 2 доклада о Восточной Церкви.

Как бытьснашей встречей? Поезда пустые. Деньги на дорогу, надо надеяться, Ты получишь. Быть может, небольшое отклонение от маршрута для Тебя возможно. Поездка во Франкфурт и Хайдельберг отложена. Мне не хватает времени и устроителей получить новые деньги. Я здесь беспрерывно до 1–го. До этого времени были бы мы также свободны для тебя в случае, если ты телеграфируешь. Если это не подходит, то, вероятно, возможно увидеться в Швейцарии, если Ты туда приедешь. В ожидании быстрого ответа, чтобы я мог устроиться со своей работой, и в искренней тоске по Тебе и нашему общению, с лучшими приветами, также и от Наташи.

Твой Фёдор

P. S. Пожалуйста, напиши все же несколько строк Иде Бинерт537. Она живёт у своей дочери Изе Зайдель. Адрес: Хоеншауштрассе 21, Мюнхен–Рамерсдорф.

Проф. П. Тиллих Фёдору Степуну Марбург/Лаан, 2 июля 1948 Отель Риттер

Дорогой Фёдор!

Сердечное спасибо за твоё письмо, которое я получил, когда вернулся из 10–дневной поездки в Гамбург. Это объясняет, почему я не мог ни приехать, ни написать, ни телеграфировать. Я не отвечал на Твоё письмо, поскольку я думал, что господин др. Менцель Тебя тотчас информировал бы и вы вместе назначили бы дату. Мне только очень грустно, что я не встречу Тебя в Мюнхене. Через два дня я лечу в Берлин и временно буду трудно достижим. Но напиши мне, пожалуйста, сразу Твои точные даты от конца июля до конца августа с указанием мест. Я намереваюсь приехать в Швейцарию, но не могу точно сказать, как и когда. Если вообще, то вероятно между 12 и 25 августом. Мы должны тогда при всех обстоятельствах увидеться. Я полон бесконечных впечатлений и надеюсь, что теперь могу произнести нечто большее, чем скудные бормотания в моих общих письмах (Rundbriefen). Во всяком случае, буду делать все возможное, чтобы нам увидеться. 23 июня было уже потому невозможно, что я должен был держать в Марбурге общеуниверситетскую речь в актовом зале. Это было неожиданно и не было возможности это отклонить. Итак, пиши мне, пожалуйста, Твою точную программу.

Постоянный адрес: Марбург/Лаан, отель Риттер.

Сердечные приветы Наташе, пребываю верным Твой

6 Женева, 30.7.1948 улица де Шеен, 57

Дорогой Пауль,

сердечное спасибо за Твоё последнее письмо. Как жаль, что я Тебя в Мюнхене у Менцеля не могу слышать, а также говоритьсТобой. Было бы также очень мило, если бы мы Тебя приняли в нашем новом, разумеется, очень аскетическом жилище. Ну, дела идут не всегда так, как хотелось бы. Теперь дело в том, чтобы мы здесь друг друга не упустили. Мы живём в настоящее время, как говорит адрес наверху, у Густава Кульмана. Мария538приезжает сюда только 5–го через Париж из Лондона. Мы собираемся здесь оставаться до 12–го, а потом через Люцерн и Цюрих примерно к 20–му вернуться в Базель. Там мы у нашей подруги Руперти539, Arlsheim im See bei Basel, Bodenweg 16. 28–го едем мы домой. Было бы весьма замечательно, если бы Ты нас застал или в Женеве или в Базеле. Может, мы могли бы ждать Тебя здесь до 15–го. Это зависит ещё от одного издателя из Люцерна,скоторым у меня переговоры.

В ожидании Твоего сообщения приветствуем Наташа и я Тебя самым сердечным образом. Я здесь в Bossey и в экуменическом совете Женевы сделал по–настоящему интересные наблюдения, но уже нет времени что–то ещё писать.

В величайшей спешке

Твой Фёдор

Перевод с немецкого 1–го письма В. К. Кантора и Б. Л. Хавкина Перевод с немецкого 2–го письма Б. Л. Хавкина Перевод с немецкого 3, 4, 5 и 6 писем В. К. Кантора Публикация и комментарии ко всем письмам В. К. Кантора

Опубликовано: Вопросы философии. 2012, № 11. С. 121—135.