Дорогие Вера Алексеевна и Борис Константинович1181,

Ты, память, муз вскормившая, свята,

Тебя зову, но не воспоминанье1182.

Зная себя, я всю жизнь боялся воспоминаний, этого недуга всех романтических душ, но начинающаяся старость берёт своё, и воспоминания все плотнее окружают душу. Вы, как москвичи, да ещё как москвичи, связанные с Калугой, под которой прошло моё счастливое детство1183, сейчас как–то особенно близки моей душе. Об этой близости я почти чтоснежностью писал вам в ответ на запрос Веры Алексеевны1184о нашей жизни и об адресе Марги и Галины1185. К сожалению, письмо не дошло до вас. Повторять написанное я не могу. Моё тогдашнее лирическое излияние было внушено повторным чтением «Путешествия Глеба»1186, быть может, самой мне близкой книгой из всех ваших книг, дорогой Борис Константинович.

Хотя война и кончилась, хотя и сгинул, рассыпался в прах чудовищный национал–социализм, мы здесь конца войны по–настоящему ещё не чувствуем. В каком–то смысле ещё больше, чем под грохотом бомб, среди горящих городов гнетёт наша полная отрезанность от мира, незнание, что в нем происходит, что таит в себе завтрашний день. Величайшей загадкой стоит перед завязанными глазами Россия. Великое множество советских людей, с которыми пришлось за последние годы встретиться сами впотьмах. Все они по–разному отражают тёмную тайну современной России, но все одинаково не раскрывают её. Может быть, вам виднее, может быть, ваша интуиция прозорливее. Очень хотелось бы знать, в каких вы живёте настроениях, куда клонит вас ваша любовь к России. И не только вас, но и всех тех,скоторыми мысвами связаны общей традицией и общими воспоминаниями. Чем больше живёшь, тем отчётливее сознаёшь, что по–настоящему близки могут быть только те люди, которые на вопрос «А помните ли?» могут сразу же ответить «Ну, конечно же, помним».

За последние годы войны, за годы полной отрезанности от нашей эмигрантской нации, моим величайшим утешением была моя большая русская библиотека, все же около тысячи томов и томиков. Каждый вечер можно было снять с полки или Тургенева (не самого значительного русского писателя, но самого крупного среди наших прозаиков поэта любви и перечесть несколько страниц «Дыма», «Дворянского гнёзда», «Поездки в Полесье») или лесковского «Очарованного странника» или Пушкина, Толстого, «Улицу св. Николая»1187,сизображением Кривоколенного переулка на обложке, Тютчева, Анненкова, Блока, Белого. Теперь все это сгорело1188, и временами я чувствую себя деревомсподрубленными корнями. Утрата книг гораздо печальнее, чем утрата квартиры. А все же жаль, что вы у нас так и не были. Вы провели бы несколько дней почти что в русской усадьбе. В больших комнатахсбольшими голландскими печами стояла старинная мебель красного дерева, а под окнами — яблони. Помню, как наша квартира приятно поразила Марью Михайловну Фидлер1189, дочь Маргариты Кирилловны1190, когда она впервые приехала к нам из Берлина. Это не жалоба, а только лирический вздох навстречу лирическому Зайцеву.

Главное, что делается в Париже? Существует ли ещё эмиграция как духовное начало и социальное тело, есть ли уже газеты и журналы? Есть ли свобода в них? Собирается ли кто–нибудь продолжать Современные Записки, возможно ли издание книг? Меня все это интересует и в общем и в частном порядке, так как я заканчиваю большую книгу, смесь воспоминаний, раздумий и вымыслов, в которой пытаюсь нарисовать и облик России и облик революции1191. В книге более тысячи страниц, очень хотелось бы выпустить её на русском языке1192. Что делается среди парижских знакомых? Один швейцарский издатель1193мне писал, что Николай Александрович1194пользуется ныне большим признанием Советской России. Если это верно, это было бы очень важно. Что делает Алексей Михайлович1195и Шмелёв1196. Растёт ли писательская молодёжь? В Париже ли Бунин? Что всеми вами написано и чем вы все живёте?

Ну, кончаю. Буду страшно ждать вашего ответа. Бог даст, вы словчите как–нибудь переслать его.

Наташа и я крепко обнимаем и целуем вас.

Ваши Н. и Ф. Степуны

22.6.56

Дорогой Борис Константинович,

Большое спасибо за Ваше письмо, которое меня очень обрадовало. Что Вы не отвечали, тому я не удивлялся: сам часто собираюсь откликнуться, но не откликаюсь. Заедает страшная напряжённость и динамичность моей жизни. Четыре часа в неделю читаю в Мюнхенском университете. Раза два в неделю — где–нибудь в другом городе. Недавно читал в Бонне, в университетском семинаре. На вокзале меня встретил проф. Шилкарский1197—не знаю, знаете ли Вы его. Он большой почитатель Соловьёва, редактирующий сейчас полное собрание его сочинений — и сказал, что в Бонне сейчас «действуют» три православных богослова из советской России. Они объезжают немецкие богословские факультеты, в порядке ответного визита слегка большевизанствующим немецким богословам. Пройдя в директорский кабинет славянского института, я застал там трёх очень разных соотечественников. Вождём делегации был, по–видимому, инспектор Ленинградской духовной Академии, проф. Лев Николаевич Парийский1198. Плотный мужчина, в старомодном чёрном пиджаке, сытый, ласковый, как кот,сумными и пристальными глазами. Когда мы ему были представлены, я и Шилкарский и ещё один московский немец, служащий в министерстве иностранных дел, он попросил разрешения записать наши имена, отчества и места работы. Когда я назвал своё имя, он без всякой двусмысленности и подчёркнутым положительным отношением сообщил, что моё имя хорошо известно в советской России. Доклад по–русски для студентов–славистов читал проф. Константин Андреевич Зборовский1199. Человек лет 65, очень русский, очень мягкий, сердечный и даже умилительный. Тема доклада была «Роль русского монастыря в воспитании народа». Доклад был из рук вон слаб. Полон ошибок, но и полон восторга. Татьяна Ларина, Лиза Калитина, Анна Каренина, преступившая закон брака, — обо всех их он говорил не то как о сёстрах, не то как о женщинах, которых он в молодости любил. Немцев удивило, что он ни разу не произнёс «святых» имён, как будто бы никогда советская Россия не чтила Маркса и Энгельса, Ленина и Сталина. Весь доклад был прямо–таки засироплен монастырским духом и бытовым исповедничеством. После доклада были объявлены прения. Один из участников спросил, какова была судьба русских монастырей за последние 30 лет. На этот вопрос бедный Зборовский прочёл будто бы пропущенное им в докладе слово патриарха Алексия при открытии какого–то монастыря. К этому он прибавил, что сейчас в России существует 69 монастырей. На этом прения и кончились, ибо всем стало ясно, что они невозможны.

Фамилию третьего богослова, человекасприятной и видной наружностью, я не помню. Это был очень бледный, худой человек с горячими, тёмными глазами и с поповски–нигилистической шевелюрой тёмных волос. Очень молчаливый, очень печальный и явно как–то вокруг себя осматривающийся. По кафедре — догматик.

Мы жили в одной гостинице, стена об стену. Сойдя утром пить кофе, я сознательно сел за маленький столик, думая, что соотечественникам может быть будет неуместно фамильярничать со мной. Но я ошибся. Как только они сошли вниз и поздоровались со мной, Лев Николаевич Парийский сразу же попросил меня перейти к ним. Я сел и Лев Николаевич тут же стал меня любезно расспрашивать о церквах и священниках в Мюнхене (в Германии странным образом все церкви находятся в карловацкой юрисдикции1200). Я рассказал ему, как у нас обстоят дела, и он сразу же перешёл к принципиальному вопросу об эмигрантской церкви, т. е. по существу к вопросу, не пора ли всем истинно верующим переходить в патриаршую юрисдикцию1201. На что я ответил, что, не осуждая патриарха, которому видней, какими путями лучше всего возвращать советский народ к Церкви, я все же думаю, что у эмигрантской Церкви свои задачи и свои пути1202, что для меня, регулярно читающего журнал Московской Патриархии, такой переход невозможен, ибо Патриаршая Церковь уж слишком усердствовала в прославлении Сталина, и как будто бы и ныне не замечает, что советские тюрьмы и концлагеря полны духовными лицами, о чем у меня точные сведения. На этом разговор прекратился. Не желая его прекращать, я рассказал, что уже два года тому назад я, через советского представителя в Восточной Германии получил приглашение проехаться в Ленинград для прочтения ряда лекций по вопросам германской культуры, на которое я не ответил, так как о таковой поездке для меня не могло быть и речи. Коллега Парийский очень оживился и стал мне упорно доказывать, что я напрасно отказался, что встретили бы меня очень радушно и что такая поездка, во всяком случае сейчас, никакой опасности для меня не заключает, так как все бывшее быльём поросло и советская Россия настолько сильна, что бояться свободного эмигрантского слова ей не приходится.

Я не стал оспаривать того, что весенние ветры, которые веют над Европой,сявно пропагандистскими целями, когда–нибудь и впрямь переменят взаимоотношения между эмиграцией и советской Россией. Но мне кажется, до этого дело ещё не дошло, так как у нас в Мюнхене, да и в Берлине все ещё продолжается умыкание людей на ту сторону1203. Как только я это сказал, проф. Парийский страшно взволновался и стал стыдить меня, как это я, такой умный и осведомлённый человек, верю таким эмигрантским сплетням. Его волнение было столь искренне, что я склонён думать, что он и впрямь о похищении Трушновича1204в Берлине и попытке покушения на директора здешнего научного института — Яковлева1205ничего не знает. Конечно, я не преминул детально рассказать ему о том, как все было проведено. Он снова умолк.

Немым доказательством того отсутствия свободы, которое тяготело над всей делегацией, был тот страх, с которым проф. богословия принял в подарок завёрнутую книгу от одного участника богословского совещания в славистском институте. Оный участник преподнёс ему книгу, завёрнутую в бумагу, и сказал, что хотел бы иметь мнение о ней. Печальноокий богослов никак не хотел принять этот подарок, отговариваясь тем, что в Германии ему не будет времени прочесть эту книжку, на что немец, прекрасно говоривший по–русски, предложил ему взять книжку в Россию и написать ему оттуда. В конце концов, богослов книжку взял, но явно с чувством, как будто он взял бомбу. На следующее утро за кофе он спросил меня, что это за книга. Осведомлённый о том, что это была работа хорошего знатока вопроса о положении катакомбной церкви в России1206, хорошо известного мне автора, я сказал, что вручённая ему книга и не научная и не нейтральная, что в ней много нападений на патриаршую церковь и т. д. На это растерявшийся богослов попросил меня взять книгу обратно, так как емуснею нечего делать. При прощании он вернул мне её не распечатанной и на мой вопрос, не заглянул ли он в неё, ответил, что — нет, нет, этого он не сделал, так как ему очень хотелось спасть. Вид у него при этом был несчастный.

Самое же грустное это то, что этот бесспорно духовный и научно заинтересованный человек решительно ничего не знал о всем том сложном и новом, что творится в западном богословии. Я назвал ему 5—6 крупных имён и ряд выдающихся работ, о которых он решительно ничего не знал. Странным образом, он не записал себе названных мною работ. Вероятно, не надеясь на то, что он сможет их выписать в Россию. Я пытался расспросить богослова (фамилию его я забыл) о русских писателях, в частности о Леонове, которого я впервые напечатал в советской России1207. Но он опять–таки не без испуга сказал: мы от всех этих кругов очень далеки. В заключение должен сказать, что я чувствовал себя в обществе впервые мною увиденных советских учёных, в конце концов, очень хорошо. Испытывал к ним приязнь и жалость и ни малейшего налёта недоброжелательства.

Садясь за письмо, никак не думал писать Вам обо всем этом. Но, почувствовав себя входящим в Вашу квартиру и садящимся за чайный стол, неожиданно для себя разговорился. Всегда чувствую близость к Вам и к Вере Алексеевне, конечно. Оба мы из Калужской губернии1208. Ваш отец, как и мой отец, были директорами фабрик1209. Оба мы связанысОкой испаромом. Да и в Москве жили при Арбате1210. Все это как–то связывает.

А теперь о рецензии: Ваше письмо по этому вопросу кончается так, как будто бы у Вас писать некому. Кому Вы поначалу предложили рецензию, я не разобрал. Вы ясно начертали: «говорилсВодовым»1211. Но я Водового не знаю. Очевидно я не разобрал фамилии. Сведения, что будет писать Вишняк — не верные. Я недавно получил от Вишняка письмо, в котором он сообщает, что заканчивает чтение Воспоминаний по–русски и собирается писать о них в Новом Русском Слове. Он уже два раза писал о них, прочтя немецкий перевод, в «Новом Русском Слове» и в «Новом журнале». Конечно, его я интересую, прежде всего, как общественный деятель в связиссудьбами Временного правительства. Написать обо мне, как о философе, социологе и, главным образом, как о художнике, он не может. Я не знаю, заглядывали ли вы в «Бывшее и Несбывшееся»?1212В нем много и мистического бытия и русского быта, целая галерея русских писателей и философов. Все то мне гораздо важнее, чем нападки на большевиков и защита Временного правительства. Я думаю, что и Адамовичу1213и Терапиано1214, а может быть и Померанцеву1215было бы что о них сказать. Я не получал до сих пор Русской Мысли, но может быть в ней обо мне уже что–нибудь и писалось. Из 800 страниц, как–никак 200 были напечатаны в Новом Журнале.

На Тройцу к нам приезжает Лев Александрович Зандер, объезжающий Германию на своём вроде–автомобиле. Он прочтёт русский доклад о Достоевском и немецкий об о. Сергие Булгакове.

Вере Алексеевне и Вам от нас с Натальей Николаевной самый сердечный привет.

Ваш Фёдор Степун

2.10.56

Дорогой Борис Константинович,

Снова пишу Вам по поводу, по которому уже дважды писал. Здешняя русская «читалка» снова устраивает День русской культуры. Читалка эта, честное слово, дело хорошее и нужное. Это не наш Научный Институт, где украинцы терзают русских, и всякая отсебятина поощряется как наука. Но и не Радио «Освобождение»1216, где всё–таки делается определённо политическое дело, — а действительно, как говорили в старину, «Русский культурный очаг». Оплачивают все дело американцы, но в работу не вмешиваются. Но любят, правда, большие имена. А потому снова от имени «читалки» и американского комитета обращаюсь к Вамсвопросом: не приедете ли прочесть какой–нибудь рассказ или поделиться воспоминаниями о дореволюционной России. Ведь новая эмиграция никого не знает, но относится к нам, старикам, по–моему, все жесинтересом иссимпатией. Я уже раз пять читал на Днях русской культуры после второй войны и читал в нашей Библиотеке. Читал о Достоевском и Зандер. Вечера проходили с большим успехом. Вечер предполагается в воскресенье, 25 ноября. Будет мой доклад, вероятно, об особенностях русской культуры, затем Ваше выступление, а во второй части — провинциально, но надеюсь мило, три отрывка из Достоевского под режиссурой старого актёра Камерного театра Елина1217.

НамсНаташей лично очень хочется, чтобы наша Москва приехала в Мюнхен. Посидим вместе, вспомним и все же и помечтаем. Тут сейчас Вейдле1218и Газданов1219. Можно устроить уютный вечер. Забот у Вас никаких не будет. Американцы купят Вам билет (Вам — значит Вере Алексеевне и Борису Константиновичу). Вы в Париже сядете в спальный вагон, утром мы Вас встретим и привезём в гостиницу. Вы отдохнёте, прочтёте, посмотрите Мюнхен, проветритесь все же, а потом уедете обратно. Подумайте, пожалуйста, все же у вас есть, наконец, и ответственность — прибегаю к совершенно мне не подобающему педагогическому тону — перед новой эмиграцией.

Подумайте, и напишите, что едете. Если же Вы все же, несмотря на все доводы и просьбы не согласитесь, то напишите Валентине Николаевне Крыловой1220по нижеследующему адресу, что не можете, и сообщите адрес Алданова. Если он находится в Европе, то его можно будет тоже, конечно, привезти. Но это будет, я думаю, много хуже. Отнюдь не потому, что Алданов плох, а потому что он, может быть, и не сможет близко подойти к новой эмиграции.

Забыл сказать, что Вам за выступление, конечно, заплатят. Во всяком случае не меньше 100 марок, но быть может и я смогу и понажать, чтобы прибавили полтинник.

Не задержите, пожалуйста, ответа, но и не отказывайтесь сразу.

Наташа и я шлем Вам наши самые сердечные и дружественные поклоны.

Ваш Фёдор Степун

Адрес Крыловой

München

Zessingstr. 4

Frau W. Krylowa

Письма Б. К. Зайцеву1221Мюнхен, 25 мая 1959 г.

Дорогой Борис Константинович!

Сердечное спасибо за Ваши строки. Бог даст, Ваши пожелания здоровья и деятельности, хотя бы и не в полной мере, все же исполнятся. Наташа от души благодарит Вас и также шлёт любовь и привет.

Пастернак меня очень мучает1222. Он уж давно написал мне две открытки и прислал перевод «Фауста»строгательной надписью. Просил ответить. Я было сразу же бросился отвечать, но Наташа, вечно осторожная, и всем и всеми озабоченная, решила, что этого делать не надо. То, что я его люблю и ценю, он, по её мнению, и так знает, письменного подтверждения не требуется, ухудшить же его положение письмом все же можно. Так я и не написал.

Поощрённый Вашим письмом, я совсем было уже решил написать ему, но встретился неожиданносМенертом1223, москвичом, немцем и очень известным во всем мире публицистом, который только что был в Переделкине. Он уже и раньше знал Пастернака, переписывался с ним, тем не менее встреча была не прежняя. Оставив автомобиль у леска, вдали от дачи Пастернака, Менерт пешком пошёл к нему. Как только он открыл калитку, Пастернак появился на террасе, но в комнаты к себе не пригласил. Рассказав о подлости журналиста, который напечатал его частное письмо в многих переводах во всех газетах, Пастернак сказал, что это очень ухудшило его положение. Во время разговора он не в пример прежнему времени, был нервен, взволнован и все смотрел на дорогу за забор: не приближается ли кто–нибудь.

Вот я и опять не знаю, писать или не писать.

П. С. Недавно одно немецкое издательство запросило меня, переводить ли на немецкий язык Вашего «Чехова»1224или нет. «Нет» значит, конечно, — не пойдёт, не будет продаваться. Выход книг ведь прежде всего определяется деньгами. Меценатов среди издателей сейчас нет. За ответом ко мне приедет лектор издательства, который раньше служил у Фишера, в издательстве которого вышел «Живаго». Мысним исправляли первые 50 страниц перевода, и он очень привязался к нам. Надеюсь, что мне удастся уговорить его выпустить Вашу книгу.

Читал с удовольствием, хотя и не с полным согласием, Ваши замётки–раздумья о серебряном веке1225. О том, что люди этого века были отравлены всяческими ядами, я сам писал в своих воспоминаниях1226. В их жизни было, конечно, много надуманного, не подлинного, не целомудренного и распущенного; не было крепости быта и духовной трезвенности, но это все относится к психологии декадентства, рождённый же в начале века символизм, как новая форма художественного творчества, неизбежно будет продолжаться. Тот же Пастернак продолжает не Толстого или Бунина, но является, конечно, порождением, теоретически, Вячеслава Иванова, а художественно Андрея Белого, перекликаясьсРильке, а может быть даже исПрустом. Обо всем этом было бы хорошо поговорить, но некогда.

Вам и Вере наш самый сердечный привет. Обнимаем и любим.

Душевно Ваш,

Фёдор Степун

Мюнхен, 2 мая 1964 г.

Дорогой Борис Константинович!

Завтра Светлое Христово Воскресение. Христос Воскресе! От всего сердца обнимаю Вас и Веру Алексеевну. На заутрене буду думать о Вас.

От души благодарю Вас, дорогой Борис Константинович, за Ваши два письма: в газете и личное. Да, действительно, странно, что мы так поздно сблизились, как–то нашли друг друга, — два последыша нашей России1227. Вы правильно пишете, что я больше общался в философских кругах, но все же «Логос» издавался в «Мусагете»1228, где царствовал Андрей Белый, изданы Блок и Вячеслав Иванов. Кроме философии нас как–то разделила и борьба между реалистами и символистами. В Литературном кружке я все же бывал и даже читал в нем дважды лекции: одну «О трагедии творчества»сподзаголовком «Шлегель»1229, а вторую о Бунине; что я о нем тогда говорил — я не помню, но как–то в дни грассовской дружбы1230он погрозил мне пальцем — «знаю, мол».

Только что вышла на немецком языке моя большая книга (450 страниц), заглавие у неё изобретено издателем завлекательное для немецкой публики «Мистическое миросозерцание — 5 обликов русских символистов: Соловьёв, Бердяев, Вячеслав Иванов, Андрей Белый и Александр Блок»1231. Я всегда хорошо знал и Блока, и Белого, но лишь работая над этой книгой, почувствовал весь ужас трагического срыва соловьевской мистики в большевистскую бездну, как у Белого1232, так и у Блока. В конце концов у меня создалось впечатление, что творчество этих двух великих лириков (у Белого, впрочем, проза сильнее) представляет собою нечто вроде небесного пролога к большевистской революции1233. Разница только в том, что Белый к концу жизни как–то нравственно загрязнился, а к Блоку — какие бы он гнусности ни говорил — никакая грязь не приставала. Поразило меня и то, что Россия дважды пыталась его спасти от его безответственного мистицизма. В «Поле Куликовом»1234он ждёт голоса подруги вечной, а на ручке его меча оказывается облик Богоматери. В «Двенадцати» он не хочет Христа, в «Дневнике» признается, что ненавидит Его, пишет, что должен был бы быть антихрист, но вот не выходит. Как ни старается увидеть антихриста во главе красноармейцев — видит Христа1235. Новая попытка России спасти своего блудного сына. Книжка вышла с очень хорошими портретами и выпущена очень изящно. Теперь я не знаю, что мне делать дальше. Хотелось бы написать её порусски, но это потребует много времени: просто переводить нельзя, а хочется писать новое.

Праздновали меня и немцы, и здешние русские очень сердечно. О чем я послал маленькую замётку Водову, которую Вы, может быть, уже и прочли.

В Париж и Лондон едет Художественный театр. Иной раз мечтается съездить посмотреть. Но это зависит от того, когда он будет в Париже, так как у меня впереди ряд лекций. Кстати, я только что вернулся из Копенгагена, где читал в университетах о миросозерцании Достоевского1236и о русских и немецких корнях большевизма. Пробыл я там 10 дней. Перевидел много людей. Ездил к морю и побывал в замке, на котором также, как и на берлинской постановке «Гамлета», стоит вооружённый часовой.

Должен кончать, дорогой Борис Константинович, последние дни я все пишу благодарственные ответы1237. Конечно, не на все полученные мною письма (их 150, да ещё 50 телеграмм), а потому должен быть краток, что мне с трудом удаётся.

Ещё раз обнимаю Вас, ещё раз благодарю. И очень надеюсь ещё повидаться. Вере Алексеевне сердечнейший привет и благодарность за её несколько строк. Душевно Ваш,

Фёдор Степун

Простите, что письмо так запоздало, но у меня страшный хаос в переписке — 250 писем1238.

Публикация и комментарии В. К. Кантора

Опубликовано: Вопросы литературы. 2012. № 1. С. 346— 382