И далее: «Куда вылить, вынести, во что преобразить?». Эти вопросы заданы в одном из практически последних писем (№ 87 от 13 июня 1963 г.) Анны Алексеевны Оболенской фон Герсдорф к Степуну, где ещё звучит надежда влюблённой женщины на взаимность. Потом переписка прерывается почти на год, возникает вновь незадолго до смерти Степуна, когда корреспондентка находит человека, Анатолия Рудольфовича Реннинга, так же, как и она, влюблённого в творчество Степуна. Она пишет Ф. А. стихи на его восьмидесятилетие, добавляя, что сочинять стихотворение ей помогал «Толя». Это уже говорит об особой близости, ведь она считает себя поэтом, стихи её хвалил Степун. И в своём последнем письме к ней 25 июня 1964 г. Степун желает «своей Анюте» счастьябез него:«от всей души желаю Тебе светлых вечерних зорь» (Письмо 93). Реннинг и вправду становится её мужем.

После такого немного интригующего зачина попытаюсь рассказать трогательную, возвышенную и поучительную историю несостоявшейся любви.

Предлагаемая вниманию читателя реальная переписка, можно сказать, открывается давним романом о любви Степуна «Николай Переслегин», который читает и перечитывает героиня переписки1293, и завершается рассказом Степуна о последней любви под названием «Ревность», написанном им за несколько месяцев до смерти и опубликованном уже посмертно. Поначалу их переписка — в сущности, второе издание романа «Николай Переслегин». Только там мужчина, пишущий любовные письма и тщетно ждущий ответного любовного письма, а здесь эту роль играет женщина. Это не раз замечает Анна Алексеевна. Абсолютная женственность, абсолютная возвышенность чувств, редко встречающаяся у женщин, явлена нам в её письмах во всей непосредственности.

Но это не только правда любви, но и правда жизни, рассказывающая нам об очень непростой и небогатой жизни русской эмиграции. Дочери князя Оболенского, баронессе фон Герсдорф приходилось зарабатывать на жизнь почти ремесленным рисованием (порой до десятка в день) детских портретов. У неё часто нет денег, чтобы приехать из Стокгольма, где она живёт, в Мюнхен, где живёт Степун, мужчина её мечты и страсти. Нет денег послать дочери («Аленьке» писем), кое–как существующей тоже в Мюнхене, которой время от времени финансово помогает Степун, начиная от постоянного приглашения на обед до сообщения, что его портмоне всегда для неё открыт. Существующая до сих пор подленькая легенда об очень богатой жизни эмигрировавшей русской аристократии разбивается простыми строчками (не на публику написанными) писем. Вот письмо № 12, где она пишет о друзьях: «Люди не богатые (слава Богу, — не люблю богатых)».

Эта строчка напомнила мне одну из самых страстных русских женщин–поэтов — Марину Цветаеву: «Два на Земле у меня врага, два близнеца неразрывно слитых / голод голодных и сытость сытых». Поразительно, но факт, что аристократка, очень ценившая свою родословную, по умонастроению принадлежала к типу людей, чьё кредо было выражено этими словами Марины Цветаевой. Ещё для подтверждения — цитата из писем. Скажем, письмо 23: «Так соблазнительно снова приехать в Мюнхен, но что делать, когда находишься в тяжёлых тисках безденежья! Только в октябре, возможно, будет облегчение. <…> Сейчас у меня два детских портрета, над которыми я работаю, но это — капля в море против того, что нужно».

Кажется, что эти письма показывают, как жизнь реализует себя по лекалу романной формы. В сущности, перед нами роман, хотя это обычная переписка, но чем–то напоминающая его роман в письмах «Николай Переслегин», написанный в период первых лет любви и брака с Наталией Николаевной Степун (урождённой Никольской), на всю свою жизнь ставшей преданной спутницей Степуна. И вот в последние годы жизни, после смерти жены, снова вспыхивают и звучат темы и мотивы его первого и единственного романа. «Николай Переслегин» был и роман, и философский трактат о любви, чем–то напоминавший переведённую Степуном «Люцинду» Фр. Шлегеля. В романе «Люцинда» Шлегель рассказал о своей любви к Доротее, вольной и свободной женщине, в нем звучала и тема любви Шеллинга к Каролине, жене Августа Шлегеля, ушедшей к Шеллингу. Роман о страсти и любви, имеющей право на реализацию. Что поразило современников в романе Шлегеля, что раздражало современников в романе Степуна, это, говоря учёным языком, его приватность, за героями узнавались реальные лица. Роман Степуна был своеобразной рифмовкой шлегелевского романа, ибо строился на теме его любви к Наталье Николаевне Никольской, которую он отбил у мужа искоторой прожил всю жизнь. «Николай Переслегин» писался в трудные российские годы, в голоде и тесноте. Когда ему необходимо было сосредоточиться, нормальная потребность писателя, Наталья Николаевна либо уходила гулять, либо залезала в шкаф, где терпеливо сидела часами. За годы счастливой супружеской жизни, вместе пережитыми опасностями двух войн, двух революций, Степун так ни разу и не вернулся к собственно художественному творчеству. Хотя его великие мемуары есть, в сущности, сплав искусства, образной и пластической зрелости, философского анализа эпохи и исторических наблюдений: «ума холодных наблюдений и сердца горестных замёт».

Ничего удивительного, что к завершающему художественному произведению, рассказу «Ревность», написанному за год до смерти, привёл его (на взгляд публикатора) эпистолярный роман последних трёх лет — перепискасочаровательной женщиной, талантливой художницей1294, дочерью его земляка и старшего друга, князя Алексея Дмитриевича Оболенского. Женщиной, покорённой его талантом, очевидно, уже в эпоху дрезденского знакомства, заметившей его тогда и как мужчину, и как очень талантливого и яркого человека, но теперь после смерти его жены позволившей себе не скрывать своих чувств, хотя и готовой вроде бы подавить свою женскую страсть. Эта переписка по сути дела — рассказ о несостоявшемся романе, о нереализованной женской любви. Но пойдём по порядку, по ходу размышлений над корреспонденцией.

Поначалу этот сюжет напомнил мне историю Элоизы и Абеляра (хотя возраст корреспондентов совсем другой), но любят друг друга двое абсолютно верующих христиан. И письма женщины и нежнее, и религиознее, напоминая тексты абеляровской возлюбленной, недаром образ Элоизы и её женская глубина прошли сквозь историю мировой культуры. Через Руссо («Новая Элоиза») до пушкинской Татьяны и Онегина.

На излёте Средневековья монахиня Элоиза пишет удивительные письма возлюбленному — знаменитому теологу Абеляру. Их отношения — символ первой ренессансной любовной пары, решавшей своей судьбой важные философско–теологические и моральные вопросы. Элоиза думала о духоподъеме Абеляра, сознательно искупала грех Евы. По словам современного исследователя, «взаимоотношения Элоизы и Абеляра выдвинули ещё одну проблему, одну из центральных для XII века — проблему связи и противоречия между любовью человеческой и Божественной»1295.

Элоиза по–своему решила её, служа Богу во имя любви к Абеляру, всячески желая способствовать его богословской славе: «Бог свидетель, что я никогда ничего не искала в тебе, кроме тебя самого. <…> И хотя наименование супруги представляется более священным и прочным, мне всегда было приятнее называться твоей подругой, или, если ты не оскорбишься, — твоею сожительницей или любовницей. Я думала, что чем более я унижусь ради тебя, тем больше будет твоя любовь ко мне и тем меньше я могу повредить твоей выдающейся славе»1296. И подписывала свои письма: «Своему единственному после Христа и его единственная во Христе»1297.

Как и в ситуации Элоизы и Абеляра, возникает тема монашества: «Монашеский клобук, Ты спрашиваешь, улыбаясь? От всего отреклась? Нет, отвечаю я, не от всего. И клобука ещё нет. Но нет сейчас тех осенних ярких цветов, тех красок и запахов, кот. так волновали душу (не тело, — знай это!) ещё месяц или полтора тому назад» (Письмо 47).

Тут звучит и тема Беатриче и Данте. Ведь Беатриче не обладает и сотой долей дантовского таланта,но именно она ведёт Дантевверх, из Ада через Чистилище в Рай. Было бы кого вести.В этом великая метафизика отношений мужчины и женщины.Женщина ищет достойного,но не всякий есть Данте, иной ведёт женщину в пропасть, ибо женщина усваивает духовную потенцию мужчины, а потом разжигает её в яркий костёр.Так и Анна Алексеевна готова служить своему избраннику, ибо только он кажется ей достойным её любви: «Я Вам, кажется, уже писала, как много Вы мне дали и даёте, в особенности дали во время этой Мюнхенской встречи. Если это все расписать, то получатся не строчки, а страницы… Страницы, конечно, чудесные. Но меня очень смущало одно обстоятельство: что же даю я Вам, что могу дать? Восхищение, преданность, любовь, дружбу, — что хотите, — но всего этого, я чувствовала, у Вас много кругом. Много, и мож. быть гораздо ценнее, потому что активно, близко, осязаемо. Но что я «своя», что за мной «стоит Россия, её природа, её история, имена… созданных русск. творчеством женщин» и т. д., это такие дары, — от меня независящие, кот–ым и я умиляюсь. За отыскание их во мне — нижайший Вам поклон, — и опять — спасибо!» (Письмо 19. 17.8.62). И чуть позже ещё яснее: «Любовь на старости лет, совсем особая, просветлённая, совсем не конкурирующая с той большой единственной любовью. Помочь друг другу дожить, помочь ещё творить, закончить задание от Бога!» (Письмо № 38. 23. 10. 62). В этой переписке звучит и тема «Евгения Онегина».

Мужчина смутил покой женщины, более того, дал ей право надеяться, поскольку она явно ему понравилась, как Татьяна Евгению. Что Онегин и сообщает Ленскому: «Будь я, как ты, поэт, я выбрал бы другую». В Татьяне он чувствует поэтическую натуру, как Степун в Оболенской–Герсдорф. И он ей пишет, подтверждая её надежду: «Правды стыдиться не надо. Ваши письма были для меня большою радостью. И Вы правильно уловили в моем голосе какие–то еле уловимые нотки, давшие Вам право писать мне. Нет, Вы не ошиблись» (Письмо 17. 7 августа 1962 г.). Из писем ясно, что намёк на чувство зародился между ними ещё в Дрездене, 25 лет назад. Она вспоминает: «Есть ли это тот «настоящий яд», о кот–ом Вы мне как–то признались на балу в Hotel Bellevue лет 25 тому назад? Вопрос был поставлен так: я тогда спросила, после нескольких минут очень содержательного, хоть и краткого, разговора с Вами, — почему мы никогда не можем вести более продолжительного разговора и в более спокойном месте, чем на балу. На это Вы мне ответили, что если так разговаривать, то может случиться, что не захочется и расстаться! Потом Вы неожиданно прибавили, что уже были у нас с Вами ситуации, пропитанные «настоящим ядом», и что надо остерегаться» (Письмо 19. 17.8.62).

Но далее он отступает и в ответ на её все более и более страстные письма следует обескураживающий ответ, о котором она ему напоминает, ощущая при этом двойственность его чувств: Ты «сказал мне тогда, сидя со мной последний раз в ресторане, как бы ловя последние минуты, что мы были одни: «Ты понимаешь, все это хорошо, но я не могу и не хочу иметьсТобой романа. Это было бы прекрасно, но это невозможно.Я не свободен, я менее свободен, чем был когда бы то ни было…»Что–то вроде Евг. Онегина. «Когда бы» и т. д. Асдругой стороны, что–то чувствуется искренное, — привязанность ко мне, даже какая–то невысказанная нежность» (Письмо 38. 23. 10.62; курсив мой. —В. К.).

Но дело здесь было все же не в «Онегине», а в особом, прямо скажем, мистическом настрое его души. Не случайно последняя его книга называлась «Мистическое мировидение». И все же этот кантианец был одновременно выучеником немецких романтиков и мистиком1298. Его посещали видения. К нему стала являться его покойная жена. Напрасно А. А. пыталась воззвать к его рационализму: «Мне кажется она не может ревновать ко мне, кот. любит его совсем особой, совсем допустимой любовью. Любовью, кот. была бы утешеньем, радостью, рассветом и ему, и мне, и кот. могла бы совсем не связываться со страстью и даже не быть телесной. <…> Я верю, — она, там, видит больше и лучше. Увидит, — самообман ли это с моей стороны, хитросплетения греховной любви под личиной святости и бесстрастности, или действительно какое–то особое чистое чувство. Дружба, привязанность, благоволение — с подъёмом. Веришь ли, — нет у меня других и больших мечтаний» (Письмо 38. 23. 10.62).

Он не принимает её религиозной светлой трактовки (немецкая мистика мрачновата): «Ты спрашиваешь Твоего немого собеседника, что он, — т. е. я — думает. Хотя мы уже много говорилисТобой — и говорили до дна откровенно — я все же хочу ещё раз ответить Тебе на Твой не мне заданный вопрос. Я и думал и думаю много — но ответить хочу только на главный вопрос, возникший во мне в связи с Твоим пониманием померещившегося мне появления Наташи. Тут между нами единственное расхождение, Тобою, впрочем, осознанное, но не признанное. В Твоём понимании Наташино появление означало некое «Да будет» нашим отношениям. В моем же оно означало скорее «да не будет». Тебе оно принесло оправдание и успокоение, мне тревогу и предупреждение. Это, родная, не иная точка зрения — а просто передача того чувства, которое неожиданно возникло во мне» (Письмо 59.Сочельник, 63).

Человек пишущий невольно переводит в слова происходящеесним, причём в слова, по возможности имеющие смысл общезначимый — в статьи или художественные тексты. Степун, после «Переслегина», прозы не писавший, вдруг пишет рассказ под названием «Ревность». Последнее его письмо Анне Алексеевне написано 25 июня 1964 г., где он ещё раз объясняет ей своё поведение и желает счастья с новым избранником (при этом поклонником творчества Ф. А.): «Хочу дополнить машинный текст рукописным. Пишу его не без боязни, что Ты не поймёшь меня — истолкуешь письмо не в том направлении, в котором оно пишется. Я говорил Тебе, да и писал, думается, что полноценная любовь, дар её во мне умер с Наташиной смертью. Вход в монастырь любви закрыт. На алтаре чёрное великопостное сукно. Но под церковной стеною, где продают бублики и крестики, я все же испытывал к Тебе некое нежное чувство» (Письмо 93. 25 июня 1964).

Очевидно,сэтого момента он начинает писать свой рассказ. Чувство нежное он испытывал, хотя и не дал ему развиться, а его избранница в результате избрала другого, пусть и поклонника его творчества: «Я очень ценю Твоего друга и его ум и его страстное искание правды жизни, и его доброе отношение ко мне, — я от всей души желаю Тебе светлых вечерних зорь» (Письмо 93. 25 июня 1964). Мужская психология — жуткая вещь, даже у людей благородных. Пожелав Ей счастья, он все же не смог избавиться от чувства ревности, которое и выразил в своём мистическом рассказе. В октябре этого же года рассказ был готов, что ясно из его письма редактору «Нового журнала» Р. Б. Гулю. Это письмо приводит редакция перед посмертной публикацией рассказа: «Рассказ «Ревность» мы получили от Ф. А. месяца за два до смерти. Вот что писал о нем Ф. А. 22 октября 1964 г. Р. Б. Гулю: «В ближайшее время пришлю Вам нечто для Вас неожиданное. Я недавно кончил небольшой рассказ, 18 машинных страниц, озаглавленный «Ревность» — чувство, которое я реально никогда не переживал. Фабула — роман героясфотографией — взята из жизни, но развивается она в рамке моих философских размышлений о сущности любви. Не думайте, что рассказ безбытно витийственный, то есть чисто философский; там есть и сцена, и парки, и музыка — Шопен и Рахманинов, и так далее»»1299.

Но современникам был не очень внятен подспудный смысл рассказа, который становится очевидным только с публикацией предлагаемой читателю переписки.

Рассказ написан абсолютно в духе немецкой романтической прозы эпохи Шлегеля и Шеллинга, где сюжетом являются мысли и переживания героя, на фоне некоего мистического (или кажущегося таковым) события.Сюжет удивительно прост, хотя и наполнен ложным мистическим переживанием. В Германии живёт пожилой уже русский эмигрант (с несколько странной, хотя и говорящей далее фамилией —Исцеленов)со своей женой Мариной. Марина для него в сущности его всё. Вот он идёт по улице: «Попадались аллеи ещё голых берёз, молоденьких, не больше тридцати лет, как дома в Подмосковье. Дома? Но есть ли у него ещё дом? Вот только Марина!»1300. Очевидно, он чем–то знаменит. К нему приходит фотокорреспондент, сообщив, что его фотопортрет будет на стенде знаменитостей. Исцеленов идёт смотреть и, подойдя к фотостенду, попадает в некое мистическое пространство: «Он уже издали увидел в нитеобразном углублении стены фотовитрину с его собственным портретом, в правом нижнем углу которого, к его удивлению, была помещена фотография молодой женщины,скак будто бы простым, но пленительным и зовущим куда–то вдаль лицом, скорее славянского, чем германского типа. Стоя у витрины вот уже десять, а может быть и пятнадцать минут — время для него как будто бы остановилось — и все глубже проникая в глубину заворожившего его лица, Исцеленов взволнованно чувствовал, что за холодным стеклом свершается какая–то таинственная жизнь»1301.

Она ему нравится, он ходит регулярно смотреть эту далёкую от него красавицу. Интересно, однако, что он утаивает это своё ощущение от жены, думая при этом: «Если бы все было во мне простой игрой художественного воображения, наверное, не только все рассказал бы, но и повёл бы Марину посмотреть на моюбумажную красавицу»1302.Но не забудем, что пишущая ему письма Анна Алексеевна в фантазии мистически настроенного художника и есть бумажная красавица. Фотография — это нечто иное. Интересно, что пишущая ему женщина ещё и художница, рисующая для заработка портреты. Не забудем и того, что покойная его жена емуявляется,оставаясь частью его жизни. Поэтому в рассказе она вполне живая, хотя и наделённая невероятным даром понимания.

Он, в сущности, здесь описывает своё отношение к переписке с А. А.:

«Душевное состояние Исцеленова становилось все мучительнее, все сложнее. Зовущий вдаль фотопортретскаждым днём все самоувереннее и самовольнее превращался в живое существо,стремящееся, если не сегодня, то завтра войти в его жизнь. Чувство вины перед Мариной, трагической вины без вины, неустанно росло у него в душе.Но поделиться всемсженой он все же не мог, может быть, потому, что она силой своей любви и своей духовной трезвенности могла бы освободить его из плена, а освобождения он не хотел: уже любил свой плен, таящееся в нем единство счастья и страдания»1303. Исцеленов называет эту свою странную любовь «последним актом егосюрреалистической драмы»1304.

Но все же не зря называется Исцеленовым. Усилием воли он исцеляется от наваждения: Он вдруг понимает, что изображённая на фотографии актриса сходится со своим режиссёром. И он топит её портрет, принося символическое жертвоприношение, о чем и рассказывает, наконец, жене: «К моему и твоему счастью, она подло изменила, и я возненавидел её и, приревновав её, решил, что она должна умереть. Она! Но пойми, Марина:она — это не только её застеклённый образ, а и та живая женщина, которую я ощутил сквозь фотографию и в которую, признаюсь, по–настоящему, влюбился. Это единство образа и реальности тебе, пожалуй, трудно понять. Да и я эту странную магию понял только совсем недавно в моем общении с портретами. Но древняя магия эту тайну давно знала, всегда верила, что во всяком отображении человека: в портрете ли, в сновидении ли, в зеркальности вод таится и он сам. Это правда, Марина. Если бы эта вера не была правдой, я не мог бы пережить моего романа»1305. После этого преодоления, художественного преодоления несостоявшегося романа, он, очевидно, успокоился и прекратил переписку, легко уже принимая добрые слова и поздравления с юбилеем от своей эпистолярной возлюбленной.

Пожалуй, слова жены героя могут быть естественным завершением этого эпистолярного сюжета. Жена подводит итог его метаниям (причём не забудем, что реальному Степуну она, покойная его жена, являлась как дух): «Когда ты блуждал среди твоих мистических теней, я очень боялась за нас, за конец нашей жизни, о котором я в последнее время много думаю.Ведь если в час последнего расставания людям может быть дарован свет, то он только и может быть светом за всю жизнь ничем незатемнённой любви…»1306.

Степун остался при этом свете ничем не затемнённой любви.

* * *

Исправления синтаксиса и очевидных орфографических описок и ошибок не оговариваются. Текст был перепечатансрукописей и проверен Мариной Анатольевной Бобрик, профессиональным лингвистом–филологом. Публикатором не оговариваются исправления, сделанные для удобства чтения. А. А. Оболенская фон Герсдорф пишет вездекк.вместокак, тк.вместотак. М. А. Бобрик как лингвист оставила это написание. Публикатор счёл возможным исправить это без объяснений, как и многие специфически орфографические и синтаксические неправильности. У Степуна вездеивместой.Везде публикатор ставилй.Тем более без объяснений правились описки. Убраны также яти и еры, тем более, что их написание в достаточной мере случайно.

Когда публикатор получал разрешение на публикацию этих писем от наследницы и хранительницы архива Александры Николаевны фон Герсдорф–Бультман, она специально оговорила, чтобы имя Марины Бобрик стояло в публикации, по возможности были бы сохранены её соображения о тексте и постраничные комментарии. Собственно, публикатор и не мыслил другого варианта. Сохранены вступительная замётка и примечания к тексту, они помечены инициалами МБ. М. А. Бобрик предложила назвать эту переписку «Крылатая дружба», так её называла и А. А. Оболенская фон Герсдорф. Но это заглавие оставляет нас внутри текста переписки, не выводя на общие проблемы творчества Степуна, которые становятся внятными только в соотнесении этих писем с романом «Николай Переслегин» и рассказом «Ревность». Но я оставляю эти слова как заглавие к тексту М. А. Бобрик, который следует ниже (с некоторыми сокращениями замечаний собственно лингвистических, невозможных при соблюдении нынешних правил публикаций текстов).