Мой текст будет посвящён двум проблемам, которые внутренне весьма между собой связаны.

Первую можно обозначить как проблему достойного выживания русских мыслителей в Германии 20–30–х годов, достойного, то есть сопряжённогосколоссальным духовным усилием, чтобы остаться на уровне своих российских интеллектуальных достижений, а может, в чем–то и превзойти их. Как уже упоминалось, они были изгнаны из России в Германию по договорённостисгерманским генеральным штабом,скоторым у большевиков были тайные связи. Вряд ли изгнанники думали об этом, но они очень хотели передать свой невероятный для начала ХХ века духовный опыт приютившей их стране. Стоит привести слова, которыми С. Франк завершил свою книгу «Крушение кумиров»: «Великая мировая смута нашего времени совершается все же недаром, есть не мучительное топтание человечества на одном месте, не бессмысленное нагромождение бесцельных зверств, мерзостей и страданий. Это есть тяжкий путь чистилища, проходимый современным человечеством; и может быть, не будет самомнением вера, что мы, русские, побывавшие уже в глубинах ада, вкусившие, как никто, все горькие плоды поклонения мерзости Вавилонской, первыми пройдём через это чистилище и поможем и другим найти путь к духовному воскресенью»846. Беда была в том, что никто не хотел их слушать. Они не искали доходов и денег, нищая жизнь, скажем, Франка слишком известна847, они хотели быть востребованными как идеологи. Но Европа русским опытом пренебрегла, пока не свалилась в кошмар нацизма.

Читая письма Степуна Франку, нетрудно заметить, что их основная тема — это возможность (или невозможность) публикации русских текстов (прежде всего текстов самого Франка) в европейской печати. И это естественно приводит меня к попытке понять, почему немецкая культура почти напрочь, вплоть до 90–х годов прошлого века, отвергала тексты Франка. А также заставляет задуматься о тщете усилий, которые предпринимал Степун для их публикации, и его соображениях о том, что же мешало немецким издателям и интеллектуалам воспринять философию большого русского мыслителя, ныне признанного, переводимого, издаваемого, комментируемого… Причины на то были связаны, на мой взгляд, со спецификой западноевропейского восприятия русской культуры. Но — по порядку.

Надо, однако, сказать хотя бы пару слов о предыстории контакта двух мыслителей. В журнале «Логос», одним из организаторов и издателей которого был Фёдор Степун, в 1910 г. в первом номере была опубликована его небольшая рецензия на книгу по экономике, а во втором номере за этот же год большая статья Франка «Природа и культура». В том же году в «Логосе» появилась и рецензия Степуна на книгу Франка «Философия и жизнь», книгу, сохранившую своё значение и поныне. Заметим, что в этом же номере была напечатана программная статья «От редакции», написанная С. Гессеном и Ф. Степуном. Именно это философское credo редакции нового журнала вызвало резкую отповедь со стороны славянофильски ориентированных мыслителей, чью позицию выразил В. Эрн848в статье «Нечто о Логосе, русской философии и научности», опубликованной в нескольких номерах «Московского еженедельника». Эрну ответило несколько человек849, но задел его прежде всего отклик Франка под названием «О национализме в философии», которому он ответил очень резко в замётке «Культурное непонимание».

Именно в этой полемике обозначилась позиция Франка, которая в дальнейшем, как мне кажется, мешала его восприятию у западного читателя. Запад любит экзотику, как мы знаем: Таити, Гаити, кольца в ноздрях и таинственную русскую психею, которая во много раз превосходит западную рассудочность. Мне не раз приходилось сталкиваться с немецкими славистами, которым откровенно импонироваласамобытность, русскостьпозиции Эрна, а более всего его инвективы в адрес Запада, обвинения его в «меоничности», в том, что реальным предшественником пушечного магната Круппа был философ Кант и тому подобные экстравагантности, которые фиксируются и по сути дела… оправдываются850.

Степун был учеником неокантианца Виндельбанда, многому научился у Риккерта, и главный его упрёк русской философии был в том, что она миновала Канта как воплощённую «интеллектуальную совесть философии». Но примерно той же природы было и философствование Франка, хотя Кант и не был среди его любимых философов. Сын С. Л. Франка писал об отце: «Будучи прочно укоренённым в русских духовных традициях, он вместестем былубеждённым западником(курсив мой. —В. К.)и был во многом обязан европейской, в частности, немецкой культуре: Маркс разбудил его интеллект, Ницше — его духовную жизнь, а Гёте помог ему осознать его основную философскую интуицию. И не случайно, что своим единственным учителем в философии он признавал тоже немецкого учителя — философа и богослова XV века, Николая Кузанского»851. Надо учесть, что Кузанец в известном смысле был тот мыслитель, в построениях которого можно уже увидеть предвестие немецкого классического идеализма, в том числе и кантовских конструкций.

К этому мы ещё вернёмся, пока же напомню второй эпизод их совместной деятельности. В 1922 г. вышел сборник четырёх авторов «Освальд Шпенглер и Закат Европы». Степун так вспоминал об этом: «Книга Шпенглера <…>стакою силою завладела умами образованного московского общества, что было решено выпустить специальный сборник посвящённых ей статей. В сборнике приняли участие: Бердяев, Франк, Букшпанн и я. По духу сборник получился на редкость цельный. Ценя большую эрудицию новоявленного немецкого философа, его художественно–проникновенное описание культурных эпох и его пророческую тревогу за Европу, мы все согласно отрицали его <…> мысль, будто бы каждая культура, наподобие растительного организма, переживает свою весну, лето, осень и зиму. <…> За две недели разошлось десять тысяч экземпляров»852.

Сборник, культуртрегерский по своему пафосу, вызвал неожиданную для их авторов реакцию вождя большевиков: «Н. П. Горбунову. Секретно. <…> О прилагаемой книге я хотел поговоритьсУншлихтом. По–моему, это похоже на «литературное прикрытие белогвардейской организации». ПоговоритесУншлихтом не по телефону, и пусть он мне напишетсекретно(курсив мой. —В. К.), а книгу вернёт. Ленин»853.

И 15 мая, т. е. спустя два месяца, в Уголовный кодекс по предложению Ленина вносится положение о «высылке за границу».

Заключение СО ГПУ в отношении Ф. А. Степуна от 30 сентября 1922 г.: «С момента октябрьского переворота и до настоящего времени он не только не примирилсяссуществующей в России в течение 5 лет Рабоче–Крестьянской властью, но ни на один момент не прекращал своей антисоветской деятельности в моменты внешних затруднений для РСФСР»854.

Был составлен «Список литераторов, характеристики которых обсуждены на заседании 22 июля в ГПУ под председательством т. Уншлихта в присутствии специально приглашённых товарищей Ю. М. Стеклова, Знаменского, Ионова и Лебедева–Полянского». И вот, скажем, что говорилось там о Франке, который был занесён под номер 48: «Франк Семён Людвигович. Профессор, философ–идеалист, проходит по агентурному делу «Берег», принимал участие в конспиративных собраниях у Авинова. Противник реформы высшей школы. Правый кадет направления «Руль». Несомненно вредный. Он был из Саратова снят за противосоветскую деятельность. По общему своему направлению способен принять участие в церковной контрреволюции. Франк не опасен как непосредственно боевая сила, но вся его литература и выступления в юридическом обществе и в Петроградском философском обществе направлены к созданию единого философско–политического фронта, определённо противосоветского характера. Тов. Семашко за высылку. Главпрофобр за высылку».

В результате — заключение ГПУ от 22 августа 1922 г. по делу Франка: «С момента октябрьского переворота и до настоящего времени он не только не примирилсяс существующейв России в течение 5 лет Рабоче–Крестьянской властью, но ни на один момент не прекращал своей антисоветской деятельности, причём в момент внешних затруднений для РСФСР гражданин Франк свою контрреволюционную деятельность усиливал»855. Далее стоит привести выдержку из протокола допроса С. Л. Франка за тот же день — 22 августа 1922 г.: «Эмиграция ещё сохраняет свои умственные и духовные силы в условиях вынужденного бездействия и оторванности от родины, должна сосредоточиться на культурной подготовке себя к моменту, когда условия позволят ей снова работать на родине»856.

В тот же день у Франка была взята подписка следующего содержания: «Дана сия мною, гражданином Семёном Людвиговичем Франком, ГПУ в том, что обязуюсь не возвращаться на территорию РСФСР без разрешения Советской власти. Ст. 71 Уголовного кодекса РСФСР, карающая за самовольное возвращение в пределы РСФСР высшей мерой наказания, мне объявлена, в чем и подписуюсь. Москва, 22 августа 1922 г.»857.

* * *

Высылка состоялась. Татьяна Сергеевна Франк очень просто повествует об этих событиях: «Были много раз на краю гибели и от тифа, и от безумия толпы — от зелёных, от красных. Могли быть повешены и тут, и там, могли быть брошены в тюрьму, но рука Провидения выводила нас из всех испытаний и вела нас все дальше и дальше. Арест, освобождение — наконец, свобода, мы за гранью бессовестной сатанинской власти»858. Надо сказать, что Франк боялся эмиграции. В декабре 1917 г., словно предчувствуя свою высылку, он писал Гершензону: «Наши слабые интеллигентские души просто неприспособлены к восприятию мерзостей и ужасов в такомбиблейскоммасштабе и могут только впасть в обморочное оцепенение. И исхода нет, п. ч. нет больше родины. Западу мы не нужны, России тоже, п. ч. она сама не существует, оказалась ненужной выдумкой. Остаётся замкнуться в одиночестве стоического космополитизма, т. е. начать жить и дышать в безвоздушном пространстве»859.

Но никакого примирения (даже ради России) он не искал, это была абсолютная бескомпромиссность позиции. Впрочем, судя по подписанному им протоколу, возврат в Россию означал путь на тот свет, означал смерть. Возникла экзистенциальная ситуация, из которой, как понятно, нет выхода. Точнее, выход один — пытаться её преодолеть, причём не только бытовым образом, т. е. выживанием, но и сохранением своей сущности, несмотря на удары судьбы. Сегодня мы часто повторяем: зато они выжили и сохранили уровень русской мысли.

Они жили в дешёвых меблированных комнатах и в мансардах, «парижских чердаках» (В. Ходасевич). Нужно также понять, что мансарда была придумана архитектором Мансаром для почти последних бедняков. Это крутая лестница на самый верх, все удобства во дворе, невозможность бытового жизнеустройства — в крайнем случае спиртовка, чтобы согреть воду. Такой жизнью и жила русская эмиграция. Были исключения, вроде Бунина, но это были именно исключения. Голод, холод и «стоический космополитизм», сыгравший в своё время немалую роль в становлении христианства, религии гонимых и скитальцев, — вот жизнь русской интеллектуальной элиты в диаспоре. Молодые пошли работать так называемой «второй профессией» (Гайто Газданов был шофёром), но почти пятидесятилетний Франк860уже не мог искать подобного рода работы. В 1925 г. Франк писал своему старому другу Петру Струве: «Я и в прежние времена, в юности, никогда не «делал карьеры» и не умел её делать, а теперь, на старости лет и в чужой стране, это тем более трудно»861.

Что касается Степуна, то высылка в Германию вернула его в дни юности, в дни обучения немецкой философии у первых философов Германии. Он вступил в переписку с хорошо знакомой ему немецкой профессурой862. Круг его знакомств был много шире, нежели у его сотоварищей по несчастью. Почти сразу возникли русские издательства863. В русском берлинском издательстве «Обелиск» в 1923 г. вышли две книги Степуна «Жизнь и творчество» и «Основные проблемы театра».

В Германии у Франка вышло в 1922 г. «Введение в философию в сжатом изложении», в 1923 г. сборник статей «Живое знание». Затем немецкие издательства стали печатать его все неохотнее: в 1924 г. его знаменитая книга «Крушение кумиров» вышла уже в американском издательстве YMCA PRESS864. Продолжение этой книги («Смысл жизни»), написанное в 1925 г., вышло в 1926 г. в Париже. «Духовные основы общества» тоже в Париже в 1930 г. Эта книга стала своего рода «учебником обществоведения» для эмигрантской молодёжи. Говоря о необходимости солидарности и соборности общественной жизни, Франк вместе с тем отстаивает основную парадигму либерального миросозерцания — парадигму личности и свободы: «Существо человека лежит в его свободе, и вне свободы немыслимо вообще человеческое общество. Какую бы роль в общественной жизни ни играл момент принуждения, внешнего давления на волю, в последнем итоге участником общества является все же личность. <…> Самая суровая военная и государственная дисциплина может только регулировать и направлять общественное единство, а не творить его: его творит свободная воля»865. Франк очень много преподавал и писал для русской молодёжи. Как вспоминал его сын, «с 1931 по 1933 г. С. Л. читал лекции по–немецки в Берлинском университете при кафедре славянской филологии по истории русской мысли и литературы. За 15 лет жизни в Германии С. Л. много разъезжал для чтения публичных лекций и по–русски и по–немецки (немецким он владел в совершенстве). Бывал в Чехословакии, в Голландии, ездил в Италию, в Швейцарию, во Францию, на Балканы, в Прибалтику»866.

Жизнь была нелёгкой, но особенно страшно стало после прихода в Европе к власти нацистов, но и в этой ситуации и Франк, и его жена сохраняли абсолютную верность самим себе, не склоняясь перед обстоятельствами, не идя ни на какие поблажки себе. После прихода Гитлера к власти Франк был поражён поддержкой, которую немецкий народ оказал нацистам. Он видел в этом вульгаризацию культуры, называл «новым варварством», но думал, что покидающие Германию евреи слишком преувеличивают опасность. Однако почти сразу после установления нацистского режима Франка, как еврея, лишили права преподавать. Начался почти настоящий голод. В последней квартире в Берлине, которую они снималис1933 по 1937 г. не было ни холодильника, ни горячей воды. В 1937 г. Франка дважды вызывали в гестапо. Стоит подчеркнуть, что Т. С. Франк была стоически тверда, стоически, но очень по–русски, в духе типичной русской преданной жены. Об этом сама она пишет так: «В мире появился новый, небывалый, страшный по сравнению с властью на нашей родине, изувер–безумец Гитлер. <.> И вот опять неравная страшная борьба, в которую я должна вступить, страх за самое дорогое в жизни давал нечеловеческие силы и изощрённость в способах спасения. Угроза гибели только за то, что родился в народе Его и стал Его учеником — этого не могло вместить ни моё сердце, ни мой разум… Все отдать, но только не потерять его, спасти, и спасла»867. Самой серьёзной проблемой военных лет, где жизнь стоила ровным счётом нуль, было не впасть в отчаяние. Франк рассматривал эти годы как очередное посланное ему интеллектуальное искушение.

В конце 1937 г. они спешно уехали, скорее даже, бежали из Германии. Сам философ шутливо сказал дочери Наталье: «Главное в жизни — помнить, что жизнь это путешествие». В 1938 г. с помощью Бердяева Франк получил вид на жительство во Франции и маленькую стипендию на два года от Национальной кассы научных исследований. Здесь он дорабатывал свой труд «Непостижимое», самим Франком написанный по–немецки, ему казалось, что немецкий язык даст ему как мыслителю более широкую аудиторию. Но на этом языке тогда эта книга так и не вышла. Франк очень переживал эту издательскую неудачу, но тем не менее взялся сам переводить этот текст на русский язык. «Непостижимое» было опубликовано издательством «Дом книги и Современные записки» в авторском переводе на русском языке в Париже в 1939 г.

По рекомендации французского правительства после падения Чехословакии все евреи выехали из Парижа в провинцию. Франки сначала уехали в Нормандию, потом в Гренобль. Шла страшная жизнь во Франции, где они переживали бесконечные облавы на евреев, а жена прятала Франка на лесной горе, нося ему туда пищу и питьё. Жене он говорил: если она умрёт раньше него, то он умрёт на её могиле, как верная собака. Начинаяс1942 г. Франки пытались выбраться в Англию. Однажды чудо чуть не случилось: они купили билет в Лондон через Лиссабон, но португальская транзитная виза опоздала. И снова начались бедствия беженцев. По воспоминаниям Л. Бинсвангера, Франк «неоднократно повторял, что двух революций слишком много для одной жизни»868. Но именно в этих условиях он и создал свои основные труды, отвечая на вопрос, поставленный им ещё в России. Более того, быть может, постоянное размышление над причинами, породившими апокалиптический взрыв в октябре 1917 г. в России, позволило Франку в эпоху интеллектуальной растерянности западноевропейских философов сформулировать и развернуть принцип бытия человека на Земле, чтобы он мог осознанно и достойно быть хранителем света во тьме. По воспоминаниям сына: «Много тяжёлого пришлось перенести С. Л. и его жене во время войны. Голод и смертельная опасность со стороны немцев, пэтеновского правительства, тревога за детей, от которых почти не было вестей, и сознание, что Европа попала во власть разбушевавшихся сил зла — вот неизменный фон страшных лет 1939—1945 гг. Спасли его, с одной стороны, героическая и самоотверженная любовь жены, асдругой — его глубокая и спокойная вера»869.

Париж, разумеется, и в самом деле оказался центром русской диаспоры. Но книги дохода не приносили. Алданов писал: «Тираж в пятьдесят тысяч для имевшей успех книги известного писателя в последнее пятилетие перед войной у нас исключения не составлял. Теперь, за рубежом, он в 50 или 100 раз меньше. Результаты налицо. За самыми редкими исключениями, эмигрантские писатели на свой литературный заработок не могут существовать даже самым скромным образом»870. На русские издания жить было невозможно. Хотя и писались эти статьи и книги не для заработка, а чтобы поделитьсясЗападом своими духовными прозрениями, которые были результатом страшного исторического опыта.

Поразительно, однако, что прозрений этих не хотели замечать. Вера Пирожкова, на мой взгляд, удачно объяснила это неприятие российских прозрений: «Несмотря на интенсивную интеллектуальную жизнь Германии в 1918–1933 гг., несмотря на живой интерес к России, многие доклады и лекции тех, кто остался в Германии, и их личные дружбыснемецкими мыслителями (укажем хотя бы на дружеские отношения между С. Франком и Николаем Гартманом), интерес к русской философии и русским философам оставался более интеллектуальным, чем экзистенциальным. Феномен «Россия» изучался со всех сторон как некий привлекающий или пугающий объект, не имеющий, однако, отношения к непосредственному ходу собственной жизни и собственных интеллектуальных построений»871. Отстранённый взгляд давал «возможность заглушить свою собственную смутную тревогу, смутное предчувствие, что происшедшее имеет фундаментальное значение не только для одной России». Происходило «сведение большевистской катастрофы на узко национальное и чисто русское явление»872.

Это поняли уже первые русские эмигранты. В 1921 г. в период первого советофильского оживления в связи с призывом Горького помочь голодающим в России, Мережковский обращался к Гауптману, пытаясь показать,чтоскрывается за этим призывом: «Как же не видите вы, г. Гауптман, из–за бесстыжих слез, из–за «планетарных» пошлостей Горького спокойной и хитрой усмешки Ленина. <…> Закинул удочку и ждёт, не клюнет ли рыба. Знает, что если дадут, то очень мало, как раз только, чтобы снова подкормить своих, а над остальными властвовать голодом, вести быка на железном кольце»873. Но Запад (да и остальной мир) не желал знать реальности происходившего в России: «Не тот или другой народ, а все народы, все человечество в русской трагедии оказалось бессовестным, — вот, что самое страшное»874.

В 20–е годы немцы однако потихоньку переводили и публиковали тексты русских авторов. Но далеко не всех. В основном это были советские писатели. Из эмигрантов наиболее печатаемым и переводимым автором был Бердяев. У Степуна по–немецки в эти годы вышло несколько книг: Wie war es möglich? Briefe eines russischen Offiziers. München: Hanser Verlag, 1929; Die Liebe des Nikolai Peres–legin. München, 1928; Theater und Kino. Berlin. 1932; Das Anlitz Russlands und das Gesicht der Revolution. Berlin; Leipzig: Gotthelf–Verlag, 1934. Заметим, что в основном это были книги художественные, связанные при этомсПервой мировой войной, где Степун описывает своё пребывание на германском фронте. Не забудем при этом и того обстоятельства, что Степун был немец по крови, обстоятельство весьма существенное для немецкой ментальности, особенно в период явно набиравшего силу национализма. Да и издательских связей у него было больше, чем у других русских эмигрантов.

* * *

Судя по его переписке, он прилагал немало усилий, пытаясь помочь своим товарищам по несчастью. Что–то удавалось, что–то не очень. И практически полная неудача постигла егостекстами Франка. Нет, статьи его по–немецки в журналах выходили. Скажем, в немецком «Логосе», которым заведовал Рихард Кронер, старый приятель Степуна, удалось издать весьма важный текст Франка: «Erkentniss und Sein» (Logos. 1928. Bd. 17. № 1. S. 165—195; Bd. 18. № 1. S. 231—261). Именно о нем он писал Франку в январе 1927 г.: «С Кронером я переговорил о Вашей статье для «Логоса». В Вашем распоряжении 2 листа, т. е. 32 страницы. Ближайшие два № «Логоса» уже составлены. Ваша статья сможет появиться, вероятно, лишь через ½ года. Все же было бы приятно иметь её месяца через 2; есть шанс напечатать её и раньше, небольшой, но есть. Гонорар, кажется, 100 д. мр. [Deutshe Mark] за лист, я ещё справлюсь. Я получил Ваш предмет знания: мне кажется, было бы весьма интересно, если бы Вы изложили свой Птоломеевский переворот в гносеологии»875. Такжесего помощью Франк издаёт статью о Леонтьеве (статья «Konstantin Leontjew, ein russischer Nietzsche» была опубликована у Карла Мута: Hochland. 1928/1929. N 6. S. 613— 632), где Степун был постоянный автор. Вот строчки из письма Степуна: «Что касается Вашей статьи о Леонтьеве, то очень прошу прислать мне её переписанную на машинке, или, если от руки, то очень чётко. Это почти основное условие успеха. Я приложу к ней письмо к Muth’у и отправлю в Мюнхен. Если там не уладится, то могу переслать ещё Мартину Буберу»876.

Можно согласиться со словами немецкого исследователя Кристиана Хуфена: «Фёдор Степун хотел работы этого авторитетного представителя русской религиозной философии (С. Франка. —В. К.)распространить среди русской эмиграции и при этом поддержать их действие и в Германии в целом. Одновременно пытался он повлиять на Семена Франка в своём духе»877. Действительно, ему хотелось удержать Франка от бердяевских фантазий, которые так нравились западным читателям, но, на взгляд Степуна, имели мало отношения к реальности: «Я написал маленькую статью о «Пути» для «Совр<еменных> Зап<исок>”878. Во время изучения четырёх № очень волновался пленительным, но по мне вредоносным сочетанием выдумки и мысли, свойственным русской философии. Очень много выдумки и выдумки очень большого масштаба; хотелось бы больше детали, больше работы через лупу. Особенно все это чувствую, читая любимого мною Бердяева. Есть в нем какое–то кустарничество, вещь, конечно, святая и артистическая, но все же не могу я уйти из–под гипноза высокодифференцированного западноевропейского мышления. Ваша статья в 1 №879очень верная, если хотите, даже мудрая, но в ней нету приводного ремня к современности, не к категории современности, а к тому, что будет «завтра» в России, на съездах либералов, демократов, с. р. и с. д…»880. Но в текстах Франка, как показал дальнейший опыт писания, все же «бердяевского» было немного. Напротив, в своих текстах он был слишком западноевропеец. Это и стало препятствием к изданию его текстов на Западе. Когда в предисловии к «Непостижимому» Франк писал, что считает себя последователем Николая Кузанского, это казалось не новым.

Ни одной книги Франка издать Степуну не удалось. Хотя текст «Непостижимого» рассылал он в разные издательства. В интересной статье Веры Пирожковой, реального свидетеля событий тех лет и большого знатока, возникают странные аберрации: «Появились на немецком языке и почти все произведения С. Франка»881. Вместе с тем мы знаем, что первая публикация большой работы Франка (трактата «Непостижимое») в немецком издательстве Wilhelm Fink Verlag произошла в 1971 г. двадцать лет спустя после смерти философа, сначала на русском языке. А по–немецки эта книга вышла лишь в 1995 г.: Das Unengründliche / Übersetzt von A. Haardt, V. Ammer u.a. und Vorwort von A. Haardt. Freiberg; München: Alber, 1995. Сейчас, как известно, в немецком переводе выходит большое, хорошо продуманное издание Семена Франка в восьми томах (Verlag Karl Alber, Freiburg; München) благодаря прежде всего инициативе профессора Леонида Люкса.

Между тем, рекомендуя тексты С. Л. Франка разным издательствам, готовым работать с русскими авторами, Степун очень внятно писал о его значении. В письме издателю журнала Eckart он пытался дать немецкому читателю с помощью Франка представление о Пушкине: «Я посылаю Вам манускрипт, который возможно заинтересует Вас. Это работа, может быть, значительнейшего русского философа 20 столетия Семена Франка о так мало известном в Германии Пушкине. К сожалению, последние страницы перевода я затерял и не могу их быстро в сей момент найти. На длительные поиски у меня нет времени. Но я надеюсь, что Вы и без последних страниц поймёте и сообщите мне, возможно ли поместить в «Eckart» статью Франка. Франк — хороший писатель, глубокий мыслитель и также знаток Пушкина»882. Значительнейший русский мыслитель эмиграции! После смерти Франка это было уже понятно. Мода проходила, подлинное оставалось, а, по словам Б. П. Вышеславцева, «Франк никогда не искал быть модным мыслителем, и потому он останется подлинной гордостью русской философии»883. Но любопытно, забегая вперёд, указать на причину медленного понимания и восприятия Франка через такое же непонимание Пушкина. Сошлюсь опять на Степуна: «Разговариваясиностранцами, прежде всегоснемцами, знающими русский язык и читавшими Пушкина, я часто встречался с мнением, что он, конечно, величайший поэт, но что в нем мало типично русского. Это глубоко неверное и русскому человеку непостижимое суждение объясняется тем, что в Германии за подлинную Россию считают прежде всего Россию Толстого и Достоевского»884.

Почему так? Впрочем, понятно. От России ждут тайны, загадки, всех пленяют тютчевские строки, что «умом Россию не понять», что «нет в творении творца и смысла нет в мольбе». Так и должны рассуждать дикари,неевропейцы,это должно быть то место, где можно отдохнуть от рацио и послушать затейливую мифологическую историю — вроде тех, что рассказывались в Обломовке маленькому Илюше про Ивана–дурака, который живёт без труда и без труда же преобразует окружающий мир «по щучьему веленью, по своему хотенью». И вперекор этим представлениям — страстная, очень личная, почти декартовская фраза Пушкина: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Таким не умилишься — он равноправен, он чувствует и думает как Шекспир, Данте, Гёте! Запад не желает принять Пушкина за то, что оневропеец, что он с Западом — на равных, что «равным был неравный спор». Легче принять нечто чудесное. Как Россия искала на Западе «страну святых чудес», так точно Запад подобные чудеса нравственной и социальной гармонии, подлинной общинности или чистого христианства (скажем, Гакстгаузен или Рильке) думал найти в России. Пушкин этим упованиям не отвечал. Слишком он был реалист.

Примерно то же самое можно сказать и о Франке. Во всяком случае, именно так объяснял Степун вдове философа уже в 1963 г. нежелание печатать его труды: «Должен не без грусти сообщить Вам, что доктор Вильд вернул мне обе книги Семена Людвиговича. Его оценка «Непостижимого» была очень высока, но бюджетные соображения не позволили ему все же принять книгу к изданию: нельзя будет продавать. Она по своей сущности чужда настоящему времени. Она в прошлом и, может быть, в будущем, но не в настоящем. В известном смысле это, быть может, верно. Потому что настоящее время чуждается спокойной, уверенной, долготерпеливой и по своему голосу ровной и тихой истины. Вот Бердяев кричит: утверждает, что Бог открылся миру, но что миром управляет черт. Утверждает, что образ Бога, как хранителя и устроителя мира, неприемлемый социоморфизм, ведущий прямо к атеизму. Считает, что творчество в христианстве важнее послушания и даже требует бессмертия для своей кошки885и за все это его печатают, потому что он не длительно–значительный, но сейчас остросовременный. Это все, конечно, мои слова, но всё–таки, я думаю, что они правильно интерпретируют решение Вильда с благодарностью отказаться от печатания книг Семена Людвиговича. Я могу, конечно, посоветоваться ещё кое с кем и попытаться обратиться в другое издательство, но начинаю терять оптимизм»886.

С издателем Вильдом по поводу Франка Степун вёл весьма долгие переговоры. В 1952 г. онсгрустью в очередной раз констатировал: «Издание «Непостижимого» (des «Unerkennbaren»)887было бы для западноевропейской философии довольно значительным и явилось бы истинной заслугой издательства Кёзель. Мне очень жаль, что Вы не смогли решиться на эту публикацию»888. Тем не менее усилий он не оставлял, поддерживая попытки своих эмигрантских приятелей и коллег напечатать Франка. Так, в 1963 г. он писал Д. И. Чижевскому: «Татьяна Сергеевна была осчастливлена Вашей готовностью издать «Предмет знания». Она все спрашивала меня: окончательно ли это решение. На всякий случай я сказал, что Вами решено окончательно, но что Вы все–таки зависите от людей,скоторыми Вы до сих пор не считались, но как знать — не придётся ли посчитаться?»889.

* * *

Однако Запад не видел тогда интереса в работах Франка. Причины этого я отчасти уже назвал. Он казался слишком западным, не экзотичным, а потому не интересным. К этому надо добавить не остывавшее в Германии советофильство. Опыт Советской России привлекал больше, чем ламентации мыслителя, работавшего, как казалось, в западноевропейской парадигме. Генрих Манн, не заметив сталинской тирании, в 1937 г. написал, что «при всей своей реальности СССР для чужестранца представляется иногда сказкой»890. Именно сказки, чудес преображения ждали от русских. Как вдруг Россия построила социализм, добилась в несколько лет того, о чем мечтал Запад несколько столетий!.. В статье 1930 г. в «Современных записках» Степун писал: «Гораздо хуже и прежде всего для нас, русских, гораздо оскорбительнее та третья форма немецкого советофильства, которую я назвал бы формою советофильства снобистического. <…> Величайшей же и преступной ошибки их отношения к России им не объяснишь; они не понимают, что нельзя со скуки интересоваться казнями, от европейского рационализма лечиться подкожными вспрыскиваниями русского безумия и, пребывая в атмосфере пока ещё длящегося европейского благополучия, рукоплескать героям–лицедеям мировой трагедии»891.

А именно в рационализме обвинял Франка в своё время В. Эрн: «Новая философия Запада, определивссамого начала принципом своего философствования ratio, во имя этого принципа стала ужесДекарта и Бекона подрубать как корни живого дерева человеческой философии, так и ветви. <…> С. Франк в духе Риккерта, Виндельбанда и прочих «культурных» философов Запада утверждает культуру какотвлечённое начало»892.Франк был и вправду вполне определён в своих симпатиях, возражая Эрну: «Вообще говоря, начало ratio характеризует не какую–либо отдельную ветвь или историческую эпоху философии: оно есть конститутивный признакпонятия философии.Философы могут быть мистиками и рационалистами (в узком, точном смысле этого слова), эмпиристами и скептиками, но если они —философыи хотят строитьфилософию,то все они рассуждают и доказывают, осуществляют божественное искусство диалектики, т. е. оперирует отвлечёнными понятиями и опираются на логические нормы. Вэтомотношении нет разницы между античной и новой, западной и восточной философией»893.

Сам он не принимал крайностей ни славянофильства, ни даже западничества, несмотря на большую критичность собственной мысли и учёбу у немецкой философии. На Западе Франк вычленяет стиль и способ неприятия России и её культуры. Речь идёт о статье Рейнольда фон Вальтера «Русский взгляд на мир» (1929), на которую в 1930 г. (кстати, по–немецки) и отвечает русский философ: «Специалисту становится ясно, что своё оружие для борьбы со своеобразием русского духа автор заимствовал из арсеналарусскойже мысли. <…> Сначала ему такое оружие предоставили русские западники — от Чаадаева до Вл. Соловьёва и их тогдашнего эпигона Салтыкова. Автор просто некритически воспринял чрезмерность «западнического» отрицания русского прошлого. <…> Но непонятно, как автор опирается также и на славянофилов: его критика Петра Великого и петровских преобразований, представление о Петербурге как фактически сказочной нереальности прямо заимствованы у славянофилов и Достоевского. <…> Из соединения «западнической» и «славянофильской» критики различных русских духовных явлений у автора складывается суммарное осуждение всей русской истории, в которой он уже ничего не может заметить, кроме бессодержательного формализма и вандализма»894.

Конечно, такой несказочный философ был неинтересен, даже безумия в нем незаметно, тем более русского варварства. Да к тому же от варварства бежал. А в Западной Европе такого быть не может. Поэтому так любопытны взрывы русского неистовства. Степунсяростью писал об этой черте западной культуры: «За китайскими пойдут японские, малайские, негрские и всякие иные, — лишь бы только не европейские пластинки, под экзотический стон, вой и щебет которых обязательно вспыхнет где–нибудь в углу глубокомысленный разговор, в котором доктор философии со ссылками на «христианского гностика» Бердяева будет доказывать, что винить за ужасы религиозного фронта большевиков совершенно невозможно, ибо ещё Достоевский пророчествовал о том, что Россия способна во имя одной только дерзновенности расстреливать свои святыни. <…> Надо сказать, что в этих кругах вообще хорошо знают советскую литературу (Леонова, Гладкова, Эренбурга, Федина, Катаева) и поголовно увлекаются русской кинематографией. Эйзенштейн представляется самым настоящим гением и изумительный «Potemkin–film» — явлением вполне достаточным для оправдания стрельбы крейсера «Аврора» по Зимнему дворцу. Вообще левое советское искусство в очень большом почёте»895.

Возможно, Степун имел в виду и рассказ Лиона Фейхтвангера «Panzerkreuzer Potemkin», где описывалось, как баварский министр Кленц, весьма предубеждённый против этого фильма, против всяческих забастовок и революций, вдруг в процессе восприятия фильма принимает революционную правду Эйзенштейна. Текст Фейхтвангера, конечно, все из той же серии советофильства, когда на рассказы о большевистском порабощении русского народа, отвечают, «что лучше рабство во имя идей, чем свобода отрицания всяких идей; что Запад оттого и гибнет, что у него нет ни одной живой политической мысли»896.

За год до смерти, 2 мая 1964 г. Степун писал Т. С. Франк: «Очень грустно, чтосизданием «Непостижимого» так ничего и не вышло. Я боюсь, что это связаноссовременным состоянием западноевропейской или, во всяком случае, с немецкой философией. Даже и духовным людям чуждо спокойствие, тишина, душевный мир и духовная твердь. Ищут парадоксального, взволнованного, отчаивающегося и, во всяком случае, по стилю нового. Чем и объясняется то, что вышли почти все книги Бердяева, но кроме «Трагедии философии» ни одной книги Булгакова. (Только статьи)»897.

Сегодня, как я уже поминал, ситуация меняется. Франка издают, проводят, как видим, конференции, пишут о нем статьи, даже больше, чем об остальных русских философах. Объяснение сему факту двояко. Возможно, это связано с тем, что вместо сказок в русской мысли стали искать реальный анализ мира. А возможно, стали и тексты Франка читать, как нечто специфически русское и эрноподобное, рассказывающее о специфике таинственной «русской души». Если последнее предположение верно, то это весьма грустно.

* * *

Конъектуры в квадратных скобках [] принадлежат публикатору, все явные орфографические и синтаксические ошибки, не несущее на себе манеры автора, исправляются без особых о том упоминаний. Подчёркивания слов в текстах писем принадлежат только Степуну.

Все переводыснемецкого фраз и слов, встречающихся в письмах, сделаны публикатором. Подпись Степуна всегда рукописна.

Публикация сделана по рукописи писем, хранящихся в Рукописном отделе Бахметьевского архива библиотеки Колумбийского университета, Нью–Йорк, США. Хотелось бы поблагодарить Программу Фулбрайт, Бахметьевский архив, его руководителя Ричарда Вортмана и моего куратора, хранителя Бахметьевского архива Татьяну Чеботарёву за предоставленную возможность несколько месяцев работать в Нью–Йоркесписьмами и бумагами русских пореволюционных мыслителей–эмигрантов.

Письма Ф. А. Степуна С. Л. Франку и Т. С. Франк8981

Дорогой Семён Людвигович.

Простите, пожалуйста, моё неприличие: не умею я справляться с техникой жизни — своевременно отвечать на письма, не терять адреса и т. п.

Вашу, очень интересную, статью сейчас же передал Кронеру899. Он очень благодарит, но просит не сетовать, если она пойдёт не сразу. Ближайшие три книги900уже окончательно составлены.

Что касается второй статьи, то «Логос» её тоже конечно охотно напечатает. Вопрос — только в сроках. Живя в Дрездене, я, впрочем, пока жму на Кронера и в этом смысле. Простите краткость замётки. Сегодня очень некогда. В следующем № Совр<еменных> Зап<исок> идёт интересная замётка Чижевского901о Вашей статье (русск. философия)902.

Пересылаю Вам свою статью о романтизме и Славянофилах903. Третьего дня читаю доклад о русской Интеллигенции в социологическом Институте Лейпцигского университета. ПознакомилсясФед. Алек. Брауном [?]. Очень кажется милый и живой человек.

Сердечный привет Татьяне Сергеевне904и Вам от нас обоих.

Ф. Степун

2

Дорогой Семён Людвигович,

виноват — всё время помнил, но в последнюю минуту — забыл.

Согласен читать в Субботу 29 или 22 января. Смогу прочесть только одну лекцию Тема согласно Вашему желанию: «Hauptrichtungen der russischen Bühnenkunst»905.

С Кронером я переговорил о Вашей статье для «Логоса»906. В Вашем распоряжении 2 листа, т. е. 32 страницы. Ближайшие два № «Логоса» уже составлены. Ваша статья сможет появиться, вероятно, лишь через ½ года. Все же было бы приятно иметь её месяца через 2; есть шанс напечатать её и раньше, небольшой, но есть. Гонорар, кажется, 100 д. мр. [Deutshe Mark] за лист, я ещё справлюсь. Я получил Ваш предмет знания907: мне кажется, было бы весьма интересно, если бы Вы изложили свой Птоломеевский переворот в гносеологии908.

Прочёл Вашу статью о русском миросозерцании909. В последнем счёте я с ней согласен. В последнем счёте очень верно подчеркнутостъ духовной трезвости как конститутивной категории русской духовности, но верно и то, что у Достоевского «идее» всегда противостоят исступление и восторг. Не согласен яспониманием немецких романтиков; они тоже были трезвенниками: они писали и любили сказки; сказки же действительность, а не мечта. Я уверен, что многое, что Вы в Славянофилах относите на счёт Православной онтологии, необходимо отнести на счёт немецкой романтики910. Величайшее доказательство этому язык.

Но обо всем этом писать не возможно.

Татьяне Сергеевне и Вам от нас обоих сердечный привет.

Ваш Ф. Степун

P. S. Lenerer’е911на днях напишу.

3

Дорогой Семён Людвигович,

Спасибо за письмо. Хотелось бы очень написать Вам в ответ на него настоящее послание, но очень некогда. Главное: 1) — я ничего не имею против упрощения, как формы изложения; тут Вы правы, нам писать не для кого. Но я протестую против упрощения, как формы созерцания явлений. Я тоже складываю свои философские сложности в ящик… если и не письменного стола, то сознания, но зато сложно пишу о Струве, Пешехонове, Бердяеве, грехах демократии и т. д. Вероятно, Вам эти писания представляются излишними. Вы пишете, что вопросы политики сейчас вопросы практики, а не философии. Вот тут у нас с Вами расхождение. Я уверен, что все вопросы политики — вопросы философии, ибо в основе всякой практики всегда лежит философия. Образ будущей России безусловно будет зависеть от того, сколько жалованья будет получать священник, сколько учитель и сколько жандарм. Соотношение вместе этих цифр центральная философская проблема. Пока на этом прерываю мои намёки. Бог даст, поговорим при свидании поподробнее. Теперь о деле. В качестве темы одной публичной лекции я предложил бы «die Dämonen von Dostoevskiy & die bolschewistische Dämonie»912. Что же касается лекций о театре, то при всём моем желании прочесть курс даже в том усечённом виде, как Вы предлагаете, в этом семестре не могу. Очень завален, задушен работой.

С удовольствием возьмусь за это дело в следующем зимнем семестре.

Наталья Николаевна и я шлем Вам и жене Вашей душевный привет.

Искренне Ваш Ф. Степун

4 Dresden, 12–го сент. 1926

Дорогой Семён Людвигович,

Большое спасибо за письмо: рад, что Вы прочли «Прапорщика»913синтересом. При свидании мне будет важно побеседоватьсВами о нем. Да и вообще очень хочется побеседовать о многом. Я написал маленькую статью о «Пути» для «Совр<еменных> Зап<исок>»914. Во время изучения четырёх № очень волновался пленительным, но по мне вредоносным сочетанием выдумки и мысли, свойственным русской философии. Очень много выдумки и выдумки очень большого масштаба; хотелось бы больше детали, больше работы через лупу. Особенно все это чувствую, читая любимого мною Бердяева. Есть в нем какое–то кустарничество, вещь, конечно, святая и артистическая, но все же не могу я уйти из–под гипноза высокодифференцированного западноевропейского мышления. Ваша статья в 1 №915очень верная, если хотите, даже мудрая, но в ней нету приводного ремня к современности, не к категории современности, а к тому, что будет «завтра» в России, на съездах либералов, демократов, с. р. и с. д… Ужасно необходимо, чтобы из политики исчез политиканствующий публицист и вообще всякий профессиональный политик, с утра вспухающий от набивающих его карманы газет. Для того, чтобы он исчез, надо, чтобы было кому его заменить. Вот этой заботы в «Пути» нет. «Путь» игнорирует политику, а политика (не политиканство) сейчас та сфера, та территория, на которой разрешаются вовсе не политические, а религиозные и метафизические проблемы. Простите это неожиданное вступление.

Что касается Вашей статьи о Леонтьеве, то очень прошу прислать мне её переписанную на машинке, или, если от руки, то очень чётко. Это почти основное условие успеха. Я приложу к ней письмо к Muth’у916и отправлю в Мюнхен917. Если там не уладится, то могу переслать ещё Мартину Буберу918для его журнала «Die Kreatur». Во всяком случае постараюсь сделать все, что могу Темою своей берлинской лекции я выбрал бы: «Romantik und Slawophilentum»919. О дне предполагаемой лекции прошу мне сообщить заранее. Имейте в виду, что я свободен только во вторую половину недели.

С душевным приветом Вам и жене от нас обоих

Ваш Ф. Степун

P. S. О теме подумаю. Только что получил письмо от Либерта (Karl Sedellschnap) и вспомнил, что на предложенную Вами тему читаю 6 Ноября в Берлине.

5 Dresden, 6–го ноября 1927 г.

Дорогой Семён Людвигович, простите ради Бога, что так долго не отвечал Вам. Много на это причин, но главная — все же моя корреспондентская неряшливость. Дело в том, что я получил Ваше письмо незадолго до моего отъезда в Данциг920, Ригу и Двинск921. Накануне отъезда успел только переговорить насчёт Вашей лекции в Дрездене со здешней Schopenhauer–Gesellschaft. Председатель оной обещал мне переговоритьсчленами правления и ответить лично Вам. Вернувшись, я узнал, что вопрос ещё не решён; третьего они отказались пока что от устройства лекции. Но «русское собрание» решило просить Вас прочесть Вашу лекцию на немецком языке в кругу своих русских и прежде всего немецких членов. Об этом деле Вам ещё будет писать подробнее Алексей Дмитриевич922. Зал снят на 18–ое ноября. Заплатят Вам, к сожалению, только 50 марок, но «собрание» само нищее. Надеюсь, что Вы и на этих условиях не откажетесь заехать к нам. Было бы хорошо, чтобы Вы познакомились с Кронером. Вашу статью можно будет, кажется, скоро напечатать923. Я постараюсь собрать на доклад интересную публику

Что касается Вашего большого дела, то тоже Ваш заезд сюда был бы не лишним: здесь есть кое–кто из крупных финансистов, с которыми можно было бы поговорить. К тому же Кронер очень близоксКемплером, зятем Мендельсона924, и если бы он дал Вам письмо к нему, т. е. «зятю», — это было бы много действеннее моей рекомендации. Но если Вы хотели бы переговорить с Кемплером раньше, то я мог бы конечно и сам написать ему.

О своём участии в предполагаемом журнале хотел бы поговоритьсВами лично несколько ближе. Будьте добры, ответьте срочно, согласны ли Вы читать 18–го и сколько времени Вы можете пробыть в Дрездене.

Татьяне Сергеевне и Вам искренний привет от нас обоих.

Ваш Ф. Степун

6. Dresden, 12–го ноября 1927 г.

Дорогой Семён Людвигович,

Как всегда в эмигрантских делах, так и в деле устройства Вашей лекции «Русским собранием» завертелась какая–то путаница. Оказалось, что 18–го читать нельзя, потому что 18–го надо танцовать. Князь925хотел было взять на себя устройство Вашей лекции, но я побоялся, что выйдет всего только второе расстройство, и отсоветовал ему. Рассказывать Вам в письме, почему вдруг все сорвалось скучно: тут не без большой и не без малой политики. В результате положение вещей сейчас таково: уже не «Русское собрание», а студенческий союз предлагает Вам прочесть в будущем пока отставленную лекцию. Серьёзность своего намерения он обеспечивает авансом 30–50 марок.

Мы же очень Вас просим не менять своего маршрута. 16–го вечером здесь в частном доме берлинский приват–доцент читает доклад о будущности Сов. России. На докладе Вы познакомитесьсКронером и, может быть, с тем банкиром, который устраивает доклад и, кажется, заинтересовался Россией. В четверг 17–го князь претендует на монопольное обладание Вашей личностью и, кажется, хочет ехатьсВами во Фрейберг. Я в этот день очень занят — читаю в Дрездене и Хемпице. В пятницу 18–го Вы, быть может, повидаете ближе Кронера и Тиллиха, хотя пятница вообще день не удобный — Тиллих читает в Лейпциге (с 2–х часов дня). Жду от Вас по возможности срочного ответа на это письмо. Получив его, я буду ближе договариватьсясКронером и Тиллихом. Князь просил передать Вам (кажется, он и сам пишет), что он не то, что не приглашает Вас, а лишь переуступает Вас нам. Я думаю, Вам у нас будет удобнее. По приезде на вокзал, если бы я Вас не встретил, садитесь на трамвай № 5 в направлении Zertnitz (Чертниц) и выйдя на остановке Zellischer Weg приходите прямо к нам. Сердечный привет.

Ваш Ф. Степун

7 Dresden, 26–го декабря 1927 г.

Дорогой Семён Людвигович,

так как Вы не раз говорили мне, что Вам онтологически претит всякая спешка, то, надеюсь, Вы простите меня, что я с такою медлительностью хлопочу о Вашем журнале. У меня очень рассеянные руки, и, говоря откровенно, я все эти дни никак не мог найти кронеровского письма, которое использовал в качестве книжной закладки. Кронер написал Кемплеру все, что нужно, за исключением темы Каминки926, так что я ему особо писать не буду Чем больше я думаю о Вашем предприятии, тем яснее мне, что главное дело — издатель. Что касается моих лекций, то могу предложить Вам только 2 темы: «Die Weltanschaung Dostoevskij»927и «Die russische Intelligenz in ihrer Bedeutung für die Revolution»928. В религиозно–философской академии могу прочесть по–русски «Лицо и истина». Очень прошу заранее написать мне, когда Вы предполагаете назначить мои лекции. Вы вряд [ли] помните, что я могу читать только понедельник, вторник и среду Занят я кроме этого 14–го, 29 и 30–го января и 9 февраля.

Вам и Татьяне Сергеевне от нас обоих сердечный привет и искренние пожелания всяческих благ к Новому Году.

Ваш Ф. Степун

8 Dresden, 5–го января 1928 г.

Дорогой Семён Людвигович,

31–го читать никак не могу, так как читаю не только 30–го, но и 31–го. Очень прошу потому уступить мне 24–е или перенести меня на какой–нибудь другой день.

Читать я предполагаю только по–немецки о Достоевском, об интеллигенции читать в Академическом союзе мне не представляется интересным и правильным, так как лекция определённо сделана для немцев. В ней есть и «Вехи» и Богданов. Переделывать мне сейчас некогда; то же, что важно, я напечатал в Мыслях о России929. «Лицо и истину» мысВами думали ведь для религиозно–философской академии930, для Союза931она, конечно, не подходит. Я буду только рад, если заседание академии превратится в нашу беседусВами.

Что касается журнала, то я представляю себе Вас редактором, а себя, как и Бердяева и др., о ком мы говорили, ближайшими сотрудниками. В этом смысле я и писал о «Вашем» журнале. Но дело, конечно, не в этом разграничении, а в том, что должен быть во главе каждого предприятия некий главно и неустанно озабоченный им человек, который ложился бы спать, а утром вставал бы с мыслями о нем. При всем сочувствии затеваемому журналу я таким вращением вокруг него заболеть сейчас не могу и потому ничего настоящего не сделаю. У меня очень много ежедневных необходимостей, а ведь работать надо прежде всего технически: писать издателям, ездить к ним, выработать для них платформу, составить список сотрудников, описать достоинства всех сотрудников, искать путей к этим издателям — это страшная заваруха, которая мне сейчас не под силу. Об этом ещё поговорим при свидании.

Сердечный привет от нас обоих Вам и Татьяне Сергеевне.

Ваш Ф. Степун

9 Obrany, 16 апреля 1930 г.

Дорогой Семён Людвигович,

Большое спасибо за статью932. Получил её накануне отъезда в Прагу и Obrany и сейчас же прочёл. Переслал в «Совр. Зап.», написал Вишняку933, что голосую за помещение и прошу его отнестись внимательно к Вашим мыслям. Пойдёт ли статья — сказать ничего не могу. Бунаков934будет, конечно, голосовать «за», но не знаю, как отнесутся другие члены редакции. Для меня лично в Вашей статье мало парадоксального и очень много верного. Все деление на «левых» и «правых» в предреволюционном смысле, конечно, устарело и только путает и мутит нашу эмигрантскую общественность. Аналогичные Вам мысли я и сам высказывал в «Мыслях о России». Очень верно, конечно, и очень ценно, по–моему, указание на исконную биполярность социализма и левого и правого по существу. Если бы социализм не был и правым, т. е. если бы в его основе не лежала столь популярная ныне идея нового средневековья935, я не имел бы ни малейшего основания считать себя социалистом. Всякий русский человек не реакционер по духу, предпочитающий ныне Бердяева Милюкову, должен числить себя социалистом. Это, конечно, очень коротко, но я думаю, Вы поймёте меня. С одним я потому с Вами глубоко и по существу не согласен, а именно с тем, будто бы большевики осуществили в России социализм. Они всего только сделали попытку перевести на практику марксову идеологию, которая по существу является транскрипцией весьма буржуазного мироощущения. На мой взгляд то, что большевики натворили в России, похоже на социализм не больше, чем «трепанация черепа на логическую операцию». Думаю, что это будет и единственным камнем преткновения для Вишняка и Руднева936, ибо они не увидят, что Вы «моего социализма» не отрицаете, а отрицаемый Вами «Современным зап.» защищать не приходится. Левые люди почти все догматики и потому для них социализм есть всегда социализм, т. е. их с. р. — ый [социал–революционный] социализм.

Надеюсь, Вы в своё время получили моего «Переслегина», «Жизнь и творчество» и оттиски статей. Спасибо Вам большое за Вашу книгу937, в следующем письме или при свидании поговорим о ней; сейчас письмо и так очень затянулось.

Сердечный привет Вам от нас обоих и лучшие пожелания к Светлому празднику.

Ваш Ф. Степун

P. S. Мы пробудем в Обжанах до первого мая.

P. P. S. № журнала, в котором должна была быть Ваша рецензия, на днях выходит. Будьте добры, вернуть мне назад книгу, так как она была дана мне для дела без возврата в случае написания рецензии.

10938Dresden, 13–го февраля 1934 г.

Дорогой Семён Людвигович,

опять я не осилил неурядицы своей внешней жизни. Получив Ваше письмо, сейчас же написал Кассиреру939. Четвёртого февраля получил от него ответ. Он пишет: «ich werde mich selbsverständlich freuen Herrn Prof. Frank zu sehen und mit ihm über seinen Vortrag zu sprechen»940. В разговоресКассирером в случае, если бы речь зашла о переводе, поддерживайте Лютера941, Оцупа942и меня. Мы ведём тяжёлую борьбу со стаей малограмотных переводчиков. Даже литературно способная Штейнберг943переводит иконостас — алтарь, наваждение — наводнение, агний — агнец и т. д. К тому же пропускает чуть ли не целые страницы и сокращает описания природы. Кассирер нас слушает, но вполуха. Он, кажется, немного обидчив. О Вашем сыне только писал Чижевскому и буду писать Lieb’y944в Париж. Пока сердечный привет Вам и Татьяне Сергеевне от нас обоих.

Ваш Ф. Степун

1194529.7.34 Dresden — A.24. Snorstrasse 80.

Дорогой Семён Людвигович!

Собираюсь ехать в отпуск, на этот раз на север, в Швецию и Норвегию, и перед отъездом привожу в порядок свою корреспонденцию. Надо было бы опять начинатьсизвинения, но, дабы не повторяться, извиняться не буду. Вашу просьбу касательно Вашей статьи в Logos’е мне довелось исполнить сейчас же по получении Вашего письма, так как в Halle946я встретилсясKroner’ом, спешившим в Италию. От него я узнал, что Logos выходом прекращён, что у него, Кронера, была весьма неприятная переписка с Siebeck’ом947, и что, к сожалению, Rickert948оказался не вполне на высоте. Logos будет, вероятно, выходить дальше под редакцией Glockner’а и под другим заглавием. Kroner предложил Siebecky назвать его или «Утренней Зарёй» или «Светлой Бестией». Оба заглавия звучат хорошо, соединяя Нитше и современность. Из всего этого следует, что напечатать Вашу статью в Logos’е не придётся, и гонорара за неё Вам, по мнению Кронера, не получить.

Насчёт Вашей статьи о Пушкине я писал месяц тому назад Рудневу и недавно, правда, несколько дней назад, напоминал ему о ней. Ответа пока не имею. Быть может, Руднев за это время писал непосредственно Вам.

Что касается Вашей книги в Gotthelf–Verlag’е, то я виноват перед Вами тем, что напомнил об этом деле Бердяеву лишь совсем недавно. На днях напишу ещё раз Lutz’y который после долгого пребывания во Франции снова вернулся в Швейцарию. У меня впечатление, что издательство все же будет действовать с оглядкой. Скоро выходит Бердяевский «Человек», а затем, почти что наверное, «Сковорода» Чижевского949. Мне вообще не ясна компетенция нашей редакции (Бердяев, Либ и я) во всем предприятии. Тут нужно ещё много выяснить. Быть может, я в октябре буду снова читать в Швейцарии и тогда в личной беседесLutz’ом смогу добиться большего для нашего русского дела.

В Лозанне начинается новое издательское дело, во главе которого стоит некто Rössler950, бывший редактор берлинского National Theater. У них новоградская установка. Заказывают мне книгу «Die Form europäischer Selbstbehauptung»951. Я ещё не знаю, возьмусь ли за её написание. К издательству довольно близко стоит Евсей Давыдович Шор952, который сейчас в Риме. С Вашего предполагаемого разрешения я пишу Шору, чтобы он связал ВассRössler’ом. Быть может, Вас заинтересует сотрудничество в новом деле. Rössler пишет, что они рассчитывают на небольшой круг сотрудников, который будет ими по мере возможности не только оплачиваться, но и оплачиваться хорошо. В середине сентября мы будем возвращаться из Норвегии через Берлин. Надеюсь увидать Вас. Пока, сердечный привет Вам и Татьяне Сергеевне от Наталии Николаевны и меня.

Жму Вашу руку — Искренне Ваш Ф. Степун

12953[Münich, 1945]

Дорогая Татьяна Сергеевна,

Письмо это до некоторой степени случайно. Я вторично пишу Виктору Семёновичу954, не зная его адреса, вторично адресую письмо Вам. К русскому Рождеству напишу Вам по–настоящему. Сейчас очень много дела и очень много суеты. Предполагаю, что Вы вполне в курсе дел Вашего младшего сына955. На днях он был у меня и просил, чтобы я подумал о его судьбе. Перед отъездом в Париж была у меня (что Вася не должен знать) Галина Николаевна Митина. Сущность Васиной просьбы сводилась к желанию, чтобы я назвал ему хорошего доктора, психолога или даже психоаналитика, в котором он сейчас, по его мнению, нуждается. Постараюсь сделать все, что могу. Я надеюсь, что я поступаю правильно, сразу сообщая Вам обо всем этом. Как–то мне неудобно и кажется неверным скрывать все это от Вас. Да и думаю я, что Вы все это знаете. Ваш совет будет мне тоже, конечно, важен и ценен. Пока ни о чем больше писать не буду, так как на настоящее письмо в данную минуту нет времени.

С Рождеством Христовым поздравлю Вас к нашему празднику. АсНовым Годом поздравляю уже сейчас. Я буду доволен, если он окажется не хуже прошедшего. Положение мира все же очень трудное.

Знаете ли Вы, что наша церковь переехала в новое помещение, которое я снял в качестве председателя нашего общества по воспитанию русских детей. Мне очень нравится новое помещение: уединённо стоящий дом в восемь комнат. Алтарь помещается в небольшой комнате, освещённой только свечами и лампадами. Священник в нем присутствует как бы силуэтно. Это производит очень особое впечатление.

Ну, кончаю, дорогая Татьяна Сергеевна. Всегда с радостью вспоминаю наше Мюнхенское сосуществование и благодарю Вас за наши встречные беседы. Обнимаю Вас.

Сердечно Ваш Фёдор Степун

Очень прошу как можно скорее передать прилагаемое письмо956Виктору.

Васе об этом письме пока лучше не говорите.

13 9 августа 1951 г.

Дорогая Татьяна Сергеевна,

спасибо за письмо от 31–июля. Жду высылки «Непостижимого» и сообщения об издательстве, которое в своё время собиралось его печатать957. До присылки работы ничего предпринять не могу. Пока что поговорюсмоим издателем, он же и издатель католического журнала «Хохланд»958, в котором были напечатаны, по крайней мере, две статьи Семена Людвиговича: одна о Константине Леонтьеве, а другая, кажется, уже после войны, об еретичности социальных утопий959. Я не считаю исключённым, что издательство это заинтересуется книгой. Сейчас католики много работают над запросами русской литературы. Только что вышла книга иезуита Шульца о русских мыслителях. В ней 25 статей, посвящённых разным мыслителям, среди которых имя Франка, к сожалению, не встречается960, но названы, почти что впервые в Германии, имена Фёдорова, Розанова, а из наших современников Булгакова, Бердяева, Шестова, Карсавина, Иванова и Мережковского.

Если у меня делоскатолическим издательством сорвётся, то думаю переговоритьсЗибеком в Тюбенгене. Отец Зибека был издателем немецкого Логоса; у него же вышел и ряд книг Николая Александровича Бердяева. Нет ли у вас рецензий на работы Семена Людвиговича, в особенности на немецком и английском языках? О значении творчества Франка для России достаточно свидетельствует история философии Зеньковского, да и мне поверят.

Очень жалею, что Мария Михайловна неправильно информировала меня о здоровье Семена Людвиговича. В сущности, я оттого и не послал вам моей автобиографии, что был уверен, что 1000 страниц мелкого шрифта С. Л. и не прочесть.

Наташа и я шлем вам и детям наш сердечный привет.

Искренне Ваш: Ф. Степун

14 Мюнхен, 15 Августа 1952 года

Дорогая Татьяна Сергеевна,

простите, ради Бога, что я целых 2 месяца не отвечал на Ваше письмо. Ужасно быстро текут перегруженные работою дни. Английскую книгу Семена Людвиговича я получил. Большое Вам спасибо. Прочесть не смог, т. к. по–английски не читаю. Не думайте, что я ничего не делаю для издания «Непостижимого»961. Сейчас оно находится в третьем издательстве. Сначала я предложил книгу католическому издательству Kösel, в котором вышли мои воспоминания962и в журнале которого «Hochland» Семён Людвигович напечатал две статьи: одну о Константине Леонтьеве и другую об утопии. Я началсэтого издательства, потому что его редакция имела все же определённое представление о творчестве Семена Людвиговича. Они держали книгу очень долго, давали её читать двум экспертам, нашли её очень интересной, но после всяких колебаний и сомнений все же не решились на выпуск963. Конечно, по материальным соображениям. После этого книга была мною, по рекомендации Кёзелевского издательства, отправлена в новое, материально хорошо подкованное, издательство в Берлине, откуда она вскоре вернулась с отрицательным ответом. Теперь она уже довольно долго лежит в третьем964издательстве и в 1–ом965, которое книгою действительно интересуется. Очевидно только, что эксперты этого третьего издательства чрезмерно добросовестны и чрезмерно медлительны. Я все ещё жду ответа. Как только получу, сообщу его Вам. Думаю, однако, что ежели бы и тут получился отказ, то унывать не должно, а надо продолжать поиски.

Михаил Михайлович Карпович писал мне, а потом написали и Вы, что мои воспоминания о Москве навеяли на Вас грусть и показались Вам неверными и односторонними. Я думаю, что воспоминания всегда окрашиваются точкою зрения вспоминающего. В моих воспоминаниях, которые пытаются объяснить нашу революцию, неизбежен некоторый мрак. Ведь я описываю не все, что довелось пережить и продумать, а главным образом то, из чего родилась революция. Если хотите, мои воспоминания можно, пользуясь термином Зиммеля, определить как «молекулярную социологию большевизма». Но есть, конечно, и другое, что нас, может быть, разделяет. В Москве, во время отпускасфронта, я видел всех тех людей, которых Вы перечисляете, присутствовал на заседаниях и прениях религиозно–философского общества, слушал доклады Сергей Николаевича Булгакова и Ильина966, был и в Петербурге, был близоксГ. А. Ландау967. И все же мне было грустно, я ярко чувствовал бессилие всех этих людей, близких мне по духу и миросозерцанию. А чувствовал я это бессилие потому, что я гостил в Москве и в Петербурге в качестве офицера в отпуску. Присутствуя на докладе Булгакова и разговаривая о войнесЕвгением Трубецким, я все время видел перед глазами бессилие России на фронте, все растущее разложение и чувствовал, что все кончено. С этими же чувствами я работал впоследствии в Петербурге, в качестве начальника политического управления Военного министерства. Эти же чувства продиктовали мне и мою политическую программу,скоторою, однако, все были не согласны: сепаратный мирснемцами, быстрый, хотя бы в правовом отношении и не корректный созыв Учредительного Собрания и немедленный арест Центрального комитета большевиков. Но Милюков, Гучков, Львов, да и Керенский ещё верили в возможность победы права над Россией и России над немцами. Все это была сплошная иллюзия, основанная на том, что люди недооценивали реального положения вещей. Мне кажется, что правда моей картины в том, что она объясняет происшедшее. Провинция была здоровее столиц (в ближайшем номере «Нового журнала» будет, вероятно, напечатана моя «Провинция»968). Но она, к сожалению, не имела никакого значения и не оказала влияния на судьбу России.

Наталья Николаевна и я шлем Вам сердечный привет.

Ваш Фёдор Степун

P. S. По получении письма пришлите, пожалуйста, только открытку в свидетельство о его получении.

15 3 декабря 1955 г.

Дорогая Татьяна Сергеевна,

простите великодушно, что мы не поблагодарили Вас за письмо ко дню Наташиных имянин. Я хоть и стараюсь вести себя прилично, но это мнеструдом удаётся. Уж очень много самых разных требований предъявляет ко мне каждый день. Много читаю лекций и вне Мюнхена. Веду сейчас три докторские работы. Председательствую в правлении фильмового института. Пишу свою книгу о русских мыслителях и поэтах ХХ века969и почти каждый день подолгу разговариваюсразными проезжими людьми и диктую письма. Каждый день приходят от 5—8, требующих быстрого ответа. Так иной раз и не напишу человеку, которому и хотелось бы написать. Нина Евгеньевна970передавала мне, что Вы остались довольны моею статьёй о Семёне Людвиговиче971. Мне было очень приятно услышать этот отзыв. Я довольно долго над нею работал, что по статье, конечно, не видно, так как я мог написать только распространённую рецензию. Со временем я ещё подробнее засяду за изучение системы Семена Людвиговича, что требует, конечно, и углубления знаний всей современной европейской философии, от которой я, получив мюнхенскую кафедру, несколько отошёл.

За последний месяц написал по–русски две статьи. Одна пойдёт в 6 номер Опытов — «Искусство и современность» и одна в «Новом журнале», быть может, уже в декабрьском номере «О родине, отечестве и чужбине».

Должен, к сожалению, сообщить, что статьи Семена Людвиговича о Пушкине как религиозном мыслителе, мне устроить не удалось. Три лучших журнала вернули её. Придётся заплатить переводчице гонорар за работу, о чем я уже говорилсВашим сыном, и стараться дальше.

Очень грустно, что Вашему Алёше972не лучше. Мы не точно себе представляем сущность его болезни и потому не знаем, можно ли рассчитывать на улучшение его здоровья и его душевного состояния. Что говорят пользующие его врачи? Думаете ли Вы, быть может, на Рождество, прилететь в Мюнхен или Вы надолго остаётесь прикованной к Лондону.

Наташа и я шлем Вам самый сердечный привет и благодарим за память и любовь.

Душевно преданный Вам

Фёдор Степун

16 10.2.57

Дорогая Татьяна Сергеевна,

мы бесконечно виноваты перед Вами. Вы нам писали, хоть и кратко, но душевно, поздравляя нас с праздниками, а мы, словно рыбы, уткнувшиеся ртом в тину, — ни слова не промолвили Вам в ответ. Не сетуйте, дорогая: у нас осталось о свиданияхсВами очень тёплое воспоминание, но жизнь моя все усложняется, сеть обязанностей и неотложностей все уплотняется. Каждый день пишу письма, требующие срочного ответа, и эта суета во времени невольно отодвигает на второй план чувства и слова, которые не безусловно связаны с текущей минутой.

Затянулся мой ответ и потому, что я пытался собрать точные и солидные сведения у знакомых мне врачей о г–не Кютемайере, который будто бы специалист по тем анормальностям, которыми страдает Ваш сын. Окончательный ответ я получил, правда, почти что месяц тому назад от руководящего психиатра и невропатолога, моего большого друга д–ра Штаудера. Он пишет: ради г–на К. нет ни малейшего смысла ехать из Англии в Германию. Врачей его знаний и умений можно найти в любом месте Европы. Никакой известностью он не пользуется. Штаудер очень преданный мне человек и отнёсся к моему запросу очень серьёзно. Что ответ будет отрицателен, я сразу же понял потому, что он не знал имени г–на К. Знать же имя всякого значительного врача–специалиста он должен был бы, так как уже много лет редактирует журнал по вопросам психиатрии.

Как живёте и как Ваше здоровье? Нина Евгеньевна говорит, что Вам, быть может, придётся подвергнуть себя операции. В чем дело?

Вашего сына видаю сравнительно редко. Последний раз мы были вместе на праздновании Татьяниного дня, а тем самым и Ваших имянин. Было довольно уютно и сердечно. Было много речей. Говорил Вейдле, Михайловский, я и главным образом Лоллий Львов973, в сущности, он говорил непрерывно и наши речи вставлялись в его поток, как отдельные медальоны, или охватывались потоком его речи, как небольшие острова. Говорила и советская молодёжь, между прочим и один студент, совсем недавно из Москвы, очень образованный и начитанный даже и в европейской литературе.

Ну пока кончаю. В конце этой недели мысНаташей уезжаем на несколько дней, вероятно дней на 10 в Швейцарию, где я читаю ряд лекций.

Барат974звонил мне и просил написать рецензию о последней книге Семена Людвиговича975. Я, конечно, согласился.

Наташа, я, и пишущая эти строки Нина Евгеньевна шлем Вам наш самый сердечный привет и пожелания быстрого выздоровления, мира душевного и дальнейшего успеха в Ваших трудах по увековеченью памяти Семена Людвиговича.

Ваш Фёдор Степун

17 Мюнхен, 2 июля 1957 г.

Дорогая Татьяна Сергеевна!

Ради Бога, простите, чтостаким запозданием, преступным запозданием, исполняю Вашу просьбу. Не справляюсь я со своей корреспонденцией. Думаю, что вчера получил письмо — а оказывается прошло уже две недели, как оно пришло. Так было исВашим. Если бы Вы мне сразу напомнили, я бы устыдясь тут бы и написал. Ну, все это дело прошлое. Надеюсь все же, что ВЫ внутренне не упрекнёте меня в нерадивости.

Рецензию на последнюю книгу «Человек и реальность» Семена Людвиговича я написал976. Она пойдёт в немецком сборнике Института по исследованию советской России, редактором которой, к слову сказать, назначен проф. Мирчук — убеждённый враг России и воинствующий украинофил.

Виктора Семёновича видаем мало, и он и я очень заняты. Но вот в конце этого месяца будет конференция, на которой мы, вероятно, встретимся, а на этой неделе будет приём у высшего начальства г–на Сержанта.

Не посетуйте, что ничего больше не пишу. Очень поздно, необходимо написать ещё несколько писем, а глаза моей машинистки закрываются над её усталыми руками.

Всего хорошего

Ваш Ф. Степун

Диктую не Н. Евг., которая страдает глазами, а её заместительнице.

18 Мюнхен, 17 февраля 1958 г.

Дорогая Татьяна Сергеевна!

Большое спасибо за Ваше письмо и за то настроение, вернее за то состояние духа, которым оно исполнено. Верно, что к старости, к приближению к последней черте, все в душе меняется и что смысл всякой помощи друг другу приобретает новую глубину. Не знаю, где–то я недавно читал, что всякий умирающий завещает своим близким радость и тяжесть не осуществлённой им при жизни любви и тем обязует их как бы долюбить за него все то, что он не успел согреть и осветить своим сердцем. Я наскоро пишу, но эта мысль была тем, от кого я её получил, сказана как–то очень хорошо.

Я, конечно, с радостью сделаю для Вас и для Вашего сына все, что могу. По получении Вашего письма я позвонил Виктор Семёновичу, чтобы узнать, что он думает предпринять, и как я могу быть полезен. Я, конечно, мог бы заново проконсультировать моего друга д–ра Штаудера и продумать вместесним, как бы улучшить положение Вашего Алексея Семёновича в Бетеле. Мне думалось, что может быть можно было бы связать егоскаким–нибудь умным психологом или психоаналитиком в Ганновере, который мог бы раз в две недели или хотя бы раз в месяц посещать его и беседоватьсним. Но Виктор Семёнович решил пока что ничего не предпринимать, а подождать решения Вашей знакомой, проживающей, кажется, в Голландии. По его сведениям, санатории или больницы для душевнобольных составлены там лучше, чем в Германии, так что может быть имело бы смысл перевести Вашего Алёшу туда. Мы сговорились, что по получении более детальных сведений из Голландии, мы снова подумаем, что надо предпринять. Но, конечно, нельзя закрывать глаза на то, что всякий душевнобольной человек чувствует себя неустроенным в заведении для нервнобольных. Брат Габричевского вот уже 15слишним лет сидит здесь в больнице и чувствует себя очень тяжело. Он шизофреник, на которого часто накатывают припадки, но в промежутках вполне здоровый человек: много читает, много работает (он по профессии биолог), а кроме того и рисует. Сейчас после 15—20 лет он как бы начинает выздоравливать, идут даже слухи о том, что можно попытаться устроить его с близкими людьми на частной квартире. Насколько я понимаю, в случае Алексей Семёновича важно то, что его состояние является результатом тяжёлого ранения, а не только душевного недуга. Телесные же изменения, произведённые оружием, должны трудно поддаваться, как я слышал, психологическому воздействию.

Спасибо Вам за книгу Семена Людвиговича977. Она пришла как раз кстати. Я долго не решался читать о Пушкине немцам, но недавно попробовал прочесть о нем в Швейцарии. Попытка очень удалась. В рецензии большой газеты даже напечатали, что лекция о гениальном Пушкине была и сама не лишена гениальности978. Это, конечно, зря, но все же свидетельствует о том, что Пушкин в моем понимании и изложении дошёл до немецкой аудитории.

Наташа и я шлем Вам наши наилучшие пожелания и сердечные приветы.

Ваш Фёдор Степун

19 Мюнхен, 5 сентября 1958 г.

Дорогая Татьяна Сергеевна!

Последнее время было бесконечно много всяческих дел и больше чем дел — всяческих проезжих людей, милых расхитителей времени. Были мысНаташей и в санатории, чтобы поправить её сердце, а на днях только что вернулись из Швейцарии и южного Тироля, где я читал лекции.

Совсем мельком и в суёте я говорил насчёт книги Семён Людвиговича во время институтского конгресса, на днях говорил более настойчиво и обстоятельно. «С нами Бог» я не читал, так как у меня имеется только подоренный Вами английский экземпляр. По–английски же я не читаю. Но мне и не надо знать эту книгу, чтобы рекомендовать её издателю. Зная Семён Людвиговича, я заранее согласен рекомендовать всякую его книгу. Окончательно дать своё согласие Леонид Иванович979ещё не может. Но он уже говорил со своим Учёным Советом, который как будто бы все же упирается, как бык, которого ведут, обмотав рога верёвкой, на убой. Все же Леонид Иванович надеется, что, быть может, что–нибудь и выйдет. Сейчас в Институте отпуск, 11 сентября снова начинаются заседания. Разговоры, решения и нерешительности. О результате своих переговоров он напишет Вам сам.

Наташа и я шлем Вам наш самый сердечный привет.

Ваш Фёдор Степун

20 Мюнхен, 29 апреля 1959 г.

Дорогая Татьяна Сергеевна!

Не посетуйте на меня, что я так поздно отвечаю на Ваше такое сердечное, такое тёплое письмо, которое очень тронуло и Наташу, и меня.

С 75–летием поздравлять, конечно, нет оснований, хотя я должен сказать, что жизнь в старости, поскольку человек остаётся духовно живым и более или менее здоровым, мне нравится отнюдь не меньше, чем жизнь в более молодые годы. Как–никаксгодами отмирает все лично мучительное, связанноессубъективностью чувств и страстей. Становишься объективнее, — психоаналитик сказал бы экстровертированнее. Естественно стоишь спиною к себе и лицом к миру. Единственно трудное это предчувствие болезни и смерти. Самого процесса умирания я не боюсь, но загробная тайна — вещь сложная и, быть может, не только светлая.

Своей жизнью я доволен. Конечно, можно было бы сделать больше, чем мне удалось, но я думаю, что всякий мало–мальски творческий человек уходит из этого мирассознанием, что он не исчерпал себя. В конце концов это ведь понятно. Божий творческий акт настолько глубже человеческого, что человеку невозможно исчерпать в этой жизни того, что было в него вложено Творцом. На основании этих соображений Гёте, не бывший христианином, защищал бессмертие: не может же Бог разбрасывать по человеческим духам семена, которым не даны всходы.

Письмо это Вы получите в конце Страстной недели, а может быть, и на самую пасху. Наташа и я от души обнимаем Вас и желаем душевной тишины и света.

Недавно я во сне умирал. Вероятно потому, что в церкви часто слышал: непостыдный и мирный конец. Умирал под музыку, под какое–то нездешнее пение. Это было очень светлое и радостное умирание.

Ваш Фёдор Степун

21 Мюнхен, 1 февраля 1961 г.

Дорогая Татьяна Сергеевна!

Я бесконечно виноват перед Вами. Мы получили от Вас несколько писем, и я ни на одно из них не ответил Вам. Каюсь и искренне прошу простить сие прегрешение. Отчего не ответил, даже трудно сказать. Конечно, я очень занят, с трудом справляюсь с обилием всяких присылок, с запросами многих русских людей, как бы им устроиться, где бы им напечататься и что им делать с собой. Говоря между нами, было не совсем просто писать Вам и об Алёше. Из Вашего письма понял, что он Вам писал о моих хлопотах о нем. Он был раза два–три у нас, мысним оживлённо разговаривали и мне показалось, что, быть может, было бы правильно устроить его на работу в Институте, если не на постоянную службу, то в качестве переводчика. Но очевидно эти хлопоты были с моей стороны психологической ошибкой, обусловленной моим недостаточным знанием о его болезни. Во всяком случае, Виктор Семёнович остался моими стараниями по устройству брата недоволен, и я не понял, что мне надо устраниться. Пишу это я Вам к сведению, но никак ни к обсуждениюсВиктором Семёновичем. Это было бы мне неприятно по целому ряду соображений.

Теперь вероятно Вы уже знаете, что Нина Евгеньевна умерла после долгой и тяжёлой болезни. Было что–то злое и даже ироническое в этом долгом страдании. Когда она поступила в больницу, она боялась за рак позвоночника. Оказалось, что его нет. Боялась, так как была опухоль, и за рак в женских органах. Оказалось, что это безвредная миома. Два момента счастья. А потом оказалось, что всё–таки кроме миомы сидит и рак. Её долго облучали, вкладывали радий. Она очень страдала. Но все надеялась, что, может быть, все образуется. Поехала на поправку к сестре в Белград. Вернулась как будто слегка поправившейся, но потом все покатилось под гору. Я её посещал. Иногда она была очень грустна, иногда, вплоть до последней недели, оживлена. Но оживление было очевидно от возбуждающих средств. К счастью могла приехать её сестра, которая оказалась очень милой, хотя гораздо более простой женщиной, чем Нина Евгеньевна. Перед самым концом случился страшный сердечный припадок. Вода подступила к сердцу. Доктор сделал шприц, и под утро она тихо умерла. Говоря объективно, это лучшее, что с ней могло случиться. Но лучшее только потому, что было уж очень плохо. Она очень, как Вы знаете, надеялась на расцвет своей духовной жизни и своего творчества. Её роман, который Вы, вероятно, знаете, не лишён литературных достоинств980. Но я все же не решился предложить его к печатанию. Уж очень он личный, женский. В сущности, интимный дневник в форме романа. Я боялся, что журналы откажут, что её очень огорчило бы.

Вы пишете, что любите мои слова о разнице между воспоминанием и памятью. Они принадлежат изначально не мне, а Вячеславу Иванову. Ими открывается его незаконченная поэма «Деревья». Вот они, поистине замечательные строки:

Ты, Память, Муз родившая, свята, —

Бессмертия залог, венец сознанья,

Нетленного в истлевшем красота!

Тебя зову, — но не Воспоминанья!

В них с погребов души печать снята,

Где райский хмель стал уксусом изгнанья;

В них страсти боль, все ноющей в корнях;

В них шлак руды, перегоревшей в днях…

Вы знаете, может быть, из газет, что мы с Наташей ездили в Париж, куда меня пригласили для прочтения доклада о Толстом. Моею темою была «Религиозная трагедия Толстого»981. Я очень радовался провести неделю в Париже. Повидать старых знакомых и познакомиться с ещё неизвестными мне людьми. Собирался я и почитать отрывки из моих воспоминаний «Бывшее и несбывшееся». Но, к сожалению, я в дороге простудился, читал уже охрипшим, что было, конечно, трудно, так как без голоса нет и интонации, а в интонациях содержится и много содержания. От чтения воспоминаний пришлось отказаться, как и от целого ряда уже наметившихся свиданийсдрузьями и знакомыми. Просидев два дня в гостинице, мы вернулись в Мюнхен, где разыгрался довольно–таки канительный грипп, но сейчас, Слава Богу, все пришло в порядок. Должен кончать. Ещё много надо написать довольно сложных писем.

Наташа и я сердечно обнимаем Вас и желаем, как и себе, не слишком бурного 61–го года, относительного здоровья и опять–таки, как себе, духовной крепости.

Искренне Ваш Фёдор Степун

22982а)

Der Tod meiner Frau brachte mir hunderte von Briefen ins Haus. In ihnen fanden sich Worte von so tiefen Verständnis vom Wesen der Verstorbenen und für die Nacht des Schmerzes, die mich umfängt, daß ich am liebsten sofort allen persönlich und ganz individuell antworten würde. Dies ist wenigstens zur Zeit leider völlig unmöglich. Und so sehe ich mich gezwungen, mit diesem knappen und notwendig kalten Drucktext all denen zu danken, die mir mit liebevollen Worten und Blumen schon geholfen haben und, ich weiß, auch weiter helfen werden.

FEDOR STEPUN983

München, im August 1961.

b)

Дорогая Татьяна Сергеевна!

Среди многих полученных мною писем (несколько сотен) Ваше письмо одно из самых мне дорогих. Да, Наташа ушла таинственно и неожиданно. Умерла на подъёме своего выздоровления, светлым утром, первым утром, когда намсней было так радостно, что опасность миновала. Я живо чувствую её присутствие и как будто бы не только в моей человеческой памяти, но и в той вечной памяти, которую панихида обещает отошедшему Я уже не раз думал, что бессмертие человека может быть только в том и состоит, что Бог о нем помнит.

Обнимаю Вас с тёплым дружеским чувством.

Ваш Фёдор Степун

23 Мюнхен, 8.9.1961 г.

Дорогая Татьяна Сергеевна!

Спасибо за Ваши строки к 9–му дню Наташиной смерти. Лучше Вас никто не может понимать то, что во мне сейчас делается. Может быть, между тем, что Вы и переживали и переживаете, и тем, что приходится переживать мне, есть и некая разница, которая причиняет мне много сомнений и много мучений. Наташа очень хотела, чтобы я в случае её смерти не погрузился бы в мрак, а высветлил свою скорбь, вернулся бы к своему творчеству, к тем книгам, которые мы вместе задумывали, а отчасти и писали. Но писанию мешает живая скорбь, мешают образы всей прожитой жизни, чтобы вернуться к творчеству или просто к работе, нужно как–то освободиться от своей боли, но эта свобода ощущается и каким–то недопустимым рабством у злободневности, хотя бы и злободневности высшего порядка, т. е. работы над своими книгами и лекциями.

Обнимаю Вас и ещё раз благодарю.

Ваш Фёдор Степун

24984Мюнхен, 15.10.62

Дорогая Татьяна Сергеевна,

Я бесконечно виноват перед Вами. Только что просил Василия Семёновича сообщить Вам, что моя квартира свободна, и вот снова вынужден взять своё слово обратно. Вся эта путаница связана с семейной — глубоко трагической жизнью нашего (включая Наташу) ближайшего друга — доктора В[ильда], у которого мы первое время жили и в судьбе которого принципиально моё ближайшее участие. В. С. и просил сообщить после того, что Dr. W. решил купить дом просторныйссадом для ребёнка и попробовать увлечь этим письмом жену, но внезапно по причинам, о которых касаться не могу, всё это рухнуло и [привело] к возникновению плана опытно разделить жизни: в данную минуту они — любя друг друга — друг друга не переносят. При этих обстоятельствах я отказать В. в смысле квартиры не мог. Я знаю и чувствую, что грешен перед Вами, но в данном случае вступает в силу жизненная, известная Вам категория: «долго ли до греха» — не обессудьте…

По приезде из Голландии у меня житьё даже нормализовалось. Приехала Синьорелласдочерью, была два дня подряд (а знаете — это ближайший друг Буре и автор лучших книг о нем). Потом была у Игоря Земского Софья Евгеньевна Трубецкая985.

И т. д. Разобрать не могу никакого смысла.

25 28 декабря 1963 г.

München 13, Ainmillerstrasse 30, Telefon 33 99 19.

Дорогая Татьяна Сергеевна!

Не посетуйте, что до сих пор не отозвался на два Ваших последних письма: первое — из Вены, второе — уже из Лондона. Благодарю за оба, но особенно за начальные строки лондонского. Я тоже чувствую, что глубоко привязался к Вам и что во мне живёт не только тёплое, но и дружественное отношение к Вам. Одно время, когда в Вашей квартире никого не было, у меня было как–то пусто на душе. Теперь там Марга и Галя986. Сестра приехала в очень тяжёлом состоянии: физически больная артритом и желудком, а душевно очень не уравновешенная. Теперь, слава Богу, она начинает поправляться. Выяснилось вполне, что никакой страшной болезни у неё нет, но что на восстановление душевного равновесия придётся ещё долго работать. Бог даст, работа эта увенчается успехом.

Спасибо за то, что в письме из Вены Вы шлёте Ваш привет и любовь и мне, и Наташе, прибавляя крепко верующие слова «не все ли равно, где кто находится — тут ли, там ли у Бога». Вы на том пути, на котором мы встретились и на котором Вы помогли мне, ушли уже дальше. У Вас вера крепче и у Вас нет никаких соблазнов мира сего. Во мне много неизничтожаемой живучести и я — каюсь — хоть и очень жду встречи с ушедшей, но не спешу покинуть мир и, страшно тоскуя о Наташе, живо ощущаю все, что творится во мне и вокруг меня. Вот книгу кончил, и вот в дверь души уже стучатся какие–то новые замыслы. Много вокруг меня и людей, которым я очевидно что–то даю.

Должен не без грусти сообщить Вам, что доктор Вильд вернул мне обе книги Семена Людвиговича. Его оценка «Непостижимого» была очень высока, но бюджетные соображения не позволили ему все же принять книгу к изданию: нельзя будет продавать. Она по своей сущности чужда настоящему времени. Она в прошлом и, может быть, в будущем, но не в настоящем. В известном смысле это, быть может, верно. Потому что настоящее время чуждается спокойной, уверенной, долготерпеливой и по своему голосу ровной и тихой истины. Вот Бердяев кричит: утверждает, что Бог открылся миру, но что миром управляет черт. Утверждает, что образ Бога, как хранителя и устроителя мира, неприемлемый социоморфизм, ведущий прямо к атеизму. Считает, что творчество в христианстве важнее послушания и даже требует бессмертие для своей кошки и за все это его печатают, потому что он не длительно–значительный, но сейчас остро–современный. Это все, конечно, мои слова, но все–таки, я думаю, что они правильно интерпретируют решение Вильда с благодарностью отказаться от печатания книг Семена Людвиговича. Я могу, конечно, посоветоваться ещё коескем и попытаться обратиться в другое издательство, но начинаю терять оптимизм.

Хотя я кончил книгу, мне дышать все же некогда. Надо срочно написать радиодоклад на полчаса об Андрее Белом, что, между прочим, важно и для распространения моей книги. 8–го я под Мюнхеном читаю доклад о Гёте и Шиллере в русском понимании, а через день уезжаю в Кёльн, откуда разъезжая на автомобилях, читаю пять лекций подряд. Дальнейшие месяцы тоже очень занят, а тут ещё много подкинутых работ, которые требуют хотя бы поверхностного прочтения и отзыва. Трудно со всем этим справляться, но отчаиваться тоже нельзя. Вчера была у меня Анна Алексеевна Герсдорф со своим шведским знакомым, братом той Зинаиды Рудольфовны, у которой все время работала Аленька. Она сегодня попросила у меня Ваш адрес, очень собиралась написать. Сюда приехала, между прочим, вместе со своим мужем (в данную минуту имя его забыл) [дама], которая была последней длительной секретаршей отца Василия Зеньковского. В прошлое воскресенье после церкви и в связи с проповедью отца Анатолия о том, что причастие должно не только соединять человека с Богом, но и объединять всех причащающихся, я говорил с ним о том, что у нас как–то распадается приход, что в сущности нет прихода, а есть только отдельные прихожане, а, быть может, можно было бы попытаться его создать. Всё–таки есть несколько людей живой веры, как, например, Туся Пляер, Ирина Гёниг и вот теперь эта секретарша и т. д. Он на словах очень сочувствовал, но я все же боюсь, что при его административном деспотизме это ему вряд ли удастся.

Ну, родная, кончаю. Шлю Вам сердечный привет и благодарность за рождественскую скатерть, которую фрау Штурмаум в связи с её коричневыми тонами постелила на мой стол под большое блюдо с яблоками и мандаринами.

Обнимаю Вас и шлю наилучший привет Вам и всем Вашим

Сердечно Ваш Фёдор Степун

26 Мюнхен, 2–е мая 1964 г.

Дорогая Татьяна Сергеевна!

Давно бы мне следовало написать Вам, но, поверьте, действительно как–то не выходило — и времени у меня было немного, и машинистки мои утратили резвость. Лидия Александровна, которая мне больше всего писала — переезжала на новую квартиру и ухаживала за больным сыном. Её временная заместительница устроилась на станции «Свобода», то есть обуржуилась и стала жалеть свои пальцы. Последние письма писала Валентина Николаевна Крылова, но вчера она спотыкнулась, вывихнула ногу и в кровь разбила оба колена — дело затяжное. Сразу после моих празднеств, прошедших с редкой теплотой987… (Если бы я из полученных писем вырезал наиболее сердечные и глубокомысленные места, то действительно988получился бы образ совершенного человека, в котором мне было бы трудно узнать себя). Сразу же после чествования уехал в отхожий промысел. Между Ганновером и Аугсбургом прочёл за 8 дней 6 лекций, а, вернувшись домой, через несколько дней уехал в Данию, где пробыл 10 дней. Там я прочёл в университете две лекции: о миросозерцании Достоевского и о немецких и русских корнях большевизма. Снова все были со мной очень любезны и приглашали меня нарасхват: за 10 дней я только три раза обедал за свой счёт. Сейчас главным образом работаю над письмами: благодарю за полученные поздравления. Напечатать краткий текст и рассылать всем, как это обыкновенно делается, — я не могу. Писем пятьдесят придётся написать в личном интимном порядке, а на остальные сто, если не считать телеграмм, придётся все же ответить казённым печатным текстом.

Марга в общем улучшается, но все же улучшается толчками, постоянного улучшения нет, если не считать то, что она сейчас все может есть. Наиболее упорно держится некая нервная неуравновешенность, на которую отзываются то сердце, то температура, то артрит. 14 июля они989едут в Америку для возобновления паспортов.

Сына Вашего Васю ястех пор, как Вы уехали, видел только мельком. На моем «чествовании» в Академии Искусств он не был. Кажется, не мог быть, потому что уезжал к Вам.

Очень грустно, чтосизданием «Непостижимого» так ничего и не вышло. Я боюсь, что это связаноссовременным состоянием западноевропейской или во всяком случаеснемецкой философией. Даже и духовным людям чуждо спокойствие, тишина, душевный мир и духовная твердь. Ищут парадоксального, взволнованного, отчаивающегося и во всяком случае по стилю нового. Чем и объясняется то, что вышли почти все книги Бердяева, но кроме «Трагедии философии» ни одной книги Булгакова. (Только статьи).

Должен кончать, дорогая Татьяна Сергеевна; откликнитесь на это письмо, чтобы я был уверен, что Вы не сетуете на моё молчание. На Ваше первое, такое сердечное, на нас обоих объединяющую тему, я Вам сразу же откликнулся.

Обнимаю Вас и шлю Вам и всему Вашему миру, поскольку я его знаю, самые сердечные поздравления к Светлому Христову Воскресенью. Христос Воскресе, дорогая Татьяна Сергеевна!

Душевно Ваш Ф. Степун

27 Мюнхен, 24 января 1964 года

Дорогая Татьяна Сергеевна!

В одном из Ваших писем Вы назвали меня «далёким и немым другом». В немоте виноват, но отдалённость только железнодорожная или аэропланная, вернее. Часто вспоминаю вас и наши сложные философские и «душеспасительные» беседы. Слово это в современной речи снижено, я же употребляю его в точном смысле. В конце концов, всякая человеческая душа спасается общением с другой душой. В одиночестве человек гибнет, если ему не дан дар живого общениясБогом. Вы пишете, родная, что Вам, иногда по крайней мере, становится в тягость общение даже и с близкими людьми и что Вы ищете тишины, которая как–то нарушается волнениями, которые вызываются заботами о тех же близких. У кого–то из отцов церкви я читал, что когда он не общается с людьми, ему хватает трёх сухарей на пропитание в день, а растрата сил от общения требует десяти сухарей; душа тяжелеет, и молитва трудно поднимается к Богу. Где–то это у меня цитировано990. Ради Бога, не примите это сообщение как ответ на Ваше письмо, — скорее я Вам его привожу для оправдания себя. У меня всё–таки Господь Бог и Сын Его все же живут на деловом горизонте жизни, ощущение этого горизонта меня никогда не покидало. Многословные просительные молитвы с некоторых пор отлетают от меня. Но просьбы о спасении, даровании мира, непостыдного конца и укрепления веры во встречу с ушедшими растут. Ваше стремление к тишине мне не свойственно, но, конечно, потому, что во мне гораздо сильнее интересы жизни и даже соблазны о ней. Но у каждого свой путь. Будем дополнять друг друга своим личным опытом. Этим мы можем, быть может, и помочь друг другу.

В понедельник я уезжаю на отдых. Снял комнату по направлению к Боденскому озеру: природно, одиноко, комфортабельно — хочу отдохнуть.

Последнее время написал три небольших статьи и маленький фельетон о Чижевском991, который Вы можете прочесть в «Русской мысли», если её получаете. Отослал больше двухсот писем в ответ на поздравления: шестьдесят полновесных, личных, а остальные — печатный текст, носбольшими дополнениями. Заняло это очень много времени, а потому не описываю Вам моих странствий по Германии и очень приятного и успешного десятидневного пребывания в Копенгагене. Может быть, когда–нибудь напишу и об этом. В католической академии был очень интересный краткодневный съезд по вопросу о зле. Я читал доклад о зле в русской религиозной философии и политике ХХ века; были большие прения. Завтра еду читать в Нюрнберг, где был и несколько дней тому назад в связи со съездом по вопросу о христианском гуманизме.

Васю ни разу не видал. На моем чествовании он тоже не был, вероятно, не мог быть; приглашение ему, во всяком случае, было послано.

В своё время Вы собирались приехать к баронессе, у которой пребывал или пребывает Алёша. Сообщите заранее, когда собираетесь: может быть, мы могли бы там встретиться.

Самый сердечный привет Вам, дочери и Виктору, который ко мне собирался заехать, но не успел.

Дружески жму Вашу руку.

Ваш Фёдор Степун

28. 22 октября 1964 года

München 13, Ainmillerstraße 30, Telefon 33 99 19

Дорогая Татьяна Сергеевна!

Разрешаю Вам сердиться на меня, так как Вы действительно имеете на то основание, но, к сожалению, и у меня основания сердить Вас. Моя жизнь, отчасти быть может, в связиспразднованием моего восьмидесятилетия, пошла галопом. Сидя на ней верхом, я иногда боюсь, что сия старая, но все ещё горячая кобыла сбросит меня у препятствия в канаву. Сей образ означает, что количество писем, частично от неизвестных людей, количество запросов, прежде всего американских студентов в связи с разрабатываемыми ими темами, превосходит все нормальные размеры. Странным образом почему–то обращаются ко мне, хотя пишут они свои докторские у американских профессоров. Даются темы, на которые ничего путного написать нельзя. Так, например, философия Владимира Эрна992. Недавно пришло громадное письмо: докторант работает по новому методу анкетных вопросов. Мне он поставил вопросов пятьдесят на тему моих личных знакомств и отношенийснемецким учёным миром, но и простым людом. Известно, что каждый дурак может задать самому умному человеку столько вопросов, что ответить на них умному невозможно. Очень много едет и народу, который, несмотря на закрытый телефон, все же до меня доходит. Все это не извинение, а только объяснение.

Пришлось написать и ряд статей. Навязали и четыре радиовещания. В известном смысле это хорошо, потому что радио и телевидение — единственный лёгкий заработок, а я, пока Марга и Галя ещё не работают, считаю правильным не отказываться от лёгких денег. Это опять только объяснение.

Конечно, я мог бы давно прислать Вам книгу Позова993. Если это не сделано, то только потому, что такие просьбы, а их очень много, всплывают в моей памяти как щепки на воде: нырнут и унесутся. Сейчас напишу письмо здешнему книжному магазину с просьбой немедленно выслать Вам просимую книгу. Я не без труда провёл её в нашем издательстве.

Очень приятно было узнать, что в России не игнорируют русского религиозно–философского творчества. Знаю я, что частными путями в Советы проходят довольно много книг. Только что, между прочим, я получил письмо от Стахович из Зальцбруна, в котором она сообщает, что Александр Леонидович Пастернак994очень жалеет, что не может со мной переписываться, хотя во Францию, Англию и Австрию он пишет без особых затруднений, правда, лишь родным или людям, не играющим роли в культурном мире. Очень обрадовало меня сообщение Стахович, что Александр Леонидович считает мою статью о брате, как и сам брат, лучшей из тех, которые попали ему в руки995. Думаю, что через Женеву, быть может, можно будет обменяться письмами.

Были у меня Ваши дети: АлёшасВасей и его спутницей. Алёша выглядел очень хорошо. Судя извне по крайней мере, был и в хорошем настроении. Много острил и острословил, не всегда вполне удачно. Вася был худ. Спутница со мной очень мила. Спрашивали, приду ли я к ним в гости, на что я согласился. Затем была Ваша дочьсмужем996. О моих симпатиях к дочери Вы знаете, муж мне тоже очень понравился. Понравился он и сестре и Гале, но рассказчик он не слишком красноречивый. Образа России или хотя бы Ахматовой, с которой два раза ужинал, не создал. Может быть, я ошибаюсь, но иной раз казалось, что он ещё скован советской привычкой не слишком вольно раскрывать свои мысли и чувства.

Знаете ли Вы что–нибудь поближе о заместителе митрополита Анастасия?997Он в прошлом член патриаршей церкви, раз он очутился в эмиграции, надо предполагать, что он в ней ощущал себя её противником, то есть был подлинно духовным пастырем. Но как подлинно духовный пастырь может возглавлять реакционнейшую юрисдикцию, мне не совсем понятно, как не понятно и то, что автокефальный осколок победоносного синода может канонизировать Иоанна Кронштадтского. Это может только церковь.

Ну вот, дорогая Татьяна Сергеевна, я и написал Вам большое письмо. Что я совсем не откликаюсь на Ваши письма, всё–таки мне кажется лёгкое преувеличение. Кажется, в последнем было несколько робких соображений о Вашем раздвоении между здешним миром и христианской сверхздешностью.

Сердечный привет.

Ваш Фёдор Степун

Публикация и комментарии В. К. Кантора

Опубликовано: Историко–философский ежегодник. 2007. М.: Наука, 2008. С. 404—458.