1130830–V. — 52

Дорогая Анна Алексеевна — мне не надо Вам говорить, как я радъ возможности Вашего приезда в Мюнхен. Не ответили мы сразу, потому что я ещё был в отъезде, когда пришли Ваше письмо и открытка (фильмовой конгресс на Боденскомъ озере). В Роттахе я получил Ваше письмо. Ответил в Бремен, но Вы его уже не получили. Из Мюнхена неоднократно собирался Вам писать, но так и не собрался, как не собрались и Вы — оно понятно и объяснять не надо. В Мюнхене Вы будете нашим гостем. Только сообщите заранее, когда приедете, чтобы подыскать поблизости комнату (скромную).

Клавдия Гавриловна — ныне матушка — проживает вместесотцом Анатолием на: Mauerkircherstr. 5. Haus der Samariter. Всю неделю она проводит в качестве учительницы русского языка в Oberammergau (Американская школа), а субботу и воскресенье в Мюнхене. Отец Анатолий может вырасти въ настоящаго богослова — он умён и горяч — вырастет ли он въ настоящего священника, я ещё не знаю. Пока ему не хватает тишины, доброты и ласковости.

Иду Гиперт1309Вы тоже застанете здесь. Сегодня мы у неё обедаем вместе с её сыном, который впервые с большим трудом приехал из Дрездена.

Должен кончать. Черезъ 5 минут у меня начинается экзамен. Надеюсь твёрдо, что Вы осилите приезд в Мюнхен. Как знать, когда снова представится возможность встречи. Наташа и я шлем Вам сердечный привет. Душевно преданный Вам

Фёдор Степун

Наш новый адресъ. München 13. Ainmillerstr. 30 / o.

21310Мюнхен, 22 Августа 1952 года

Дорогая Анна Алексеевна,

мне не надо говорить Вам, что я так долго не писал Вам не потому, что мне не хотелось писать, а потому что мне хотелось не только написать, но повидаться и по душам поговорить. Как жалко, что мы не повидались в дни Вашего пребывания в Германии. Вышло все глупее, чем Вы знаете, т. к. во время Вашего пребывания во Франкфурте я дважды проезжал через Франкфурт. По пути в Аахен, где я читал лекцию и на обратном пути. Время у меня было и если бы я знал, что Вы во Франкфурте, ясудовольствием заехал бы повидаться и воскресить прошлое. Чем старше становишься, тем более ценишь людей, которые на вопрос «а Вы помните?» сейчас же утвердительно кивают головой. Те же, что твоего не помнят, потому что они его не знали, несмотря на самые свои лучшие качества, остаются всё–таки вдалеке. Можно каяться в такой несправедливости чувств, но исправляться как–то не хочется. В каком–то смысле своё навсегда остаётся ближе хорошего. Вот сейчас наехало в Мюнхен много новых эмигрантов. По–первоначалу я старался знакомиться с кем только мог, даже ездил не раз читать лекции в лагеря. Подолгу беседовалслюдьми новой России у нас за чайным столом. Нашёл среди советской молодёжи много интересных, бесспорно талантливых, вероятно хороших людей, и все же настоящей близости ни с кем не получилось. Почему? По той простой причине, что на вопрос, «а Вы помните?» — они отрицательно кивали головой. Я очень ценю глубокомысленнейшую строчку Вячеслава Иванова:

«Ты, память, муз родившая, свята, —

бессмертия залог, венец сознанья,

нетленнаго в истлевшем красота!

Тебя зову, но не воспоминанья»1311.

И все же я часто обращаюсь не только к памяти, к которой обращается панихида, но и к воспоминаниям. Как странно и страшно, что Дрездена в памяти больше нет, как немецкого города, в котором мысВами соседствовали целых 19 лет, а что он и город находится в моем ощущении по крайней мере в отрезанной от нас России. Не знаю, как Вы ощущаете, но во мне вся окупированная большевиками зона совершенно сливается с Россией, вернее, конечно,сСССР. Недавно у нас был Фриц Винерт. Внутренне, духовно он вырос, упростился, созрел, внешне же остался как будто тем же, которым вы его знали, и все же он совсем другой. Разговариваешьсним и чувствуешь — на его плечах пуды и пуды его,скаждым днём, темнеющей судьбы. Каждую субботу у него на мельнице происходят, обязательно в его присутствии, митинги, на которых вожди пролетариата последними словами «кроют» кровожадных капиталистов и грозят сокрушить весь не–коммунистический мир. Хотя он все ещё собственник своего предприятия, он получает так мало, что не может себе купить интересующие его книги. Жена его жить в восточной зоне не может, т. к. она пианистка и лишь во вторую очередь жена, житьсним не может, так что они вероятно разводятся. С. Клипгеном1312Вы, вероятно, переписываетесь, так что рассказывать Вам о нем не надо. Не знаю, почему он не переехал вовремя в Гамбург, где у него есть дело, которое как будто могло бы его питать. Он много пишет, а раньше ещё больше писал моему бывшему ученику, д–ру Мюллеру1313. Странным образом, все находящиеся за железным занавесом обвиняют людей западной зоны в том, что здесь о них забыли. Все как будто бы ждёт избавления, на что нет никаких шансов. А здесь, в Западной Германии помнят, прежде всего, в аспекте политической борьбы, но не в аспекте живой тоски по несчастным. Но может быть и мы имеем основание упрекать себя в том. Добрые знакомые, бежавшие из России вместе с немцами, разсказывают страшные вещи о том, что там происходило, ты слушаешь и тут же ловишь себя на том, что по–настоящему, кровью и скорбью всего этого не переживаешь: не хватает вместительности души. Она как сосуд, может воспринять только то, что заполняет её до краёв. То же, что её переполняет, вытекает из неё, умирает для неё.

Мы живём напряжённо и интересно. По окончании войны мне была предложена ординарная профессура по социологии в новом университете, основанном французами в Майнце. Мне не захотелось туда ехать, да и не очень влекла социология, я сразу же решил сосредоточиться на России, чтобы объединить все свои интересы и сконцентрировать свою работу. План мой удался и я получил профессуру по лично для меня созданной кафедре, «История Русской культуры». Дело оказалось рискованным, но оно удалось. У меня очень много слушателей — человек 200, а то и 250, и есть интересные докторанты: два Иезуита, из которых один пишет работу о философии свободы Бердяева, а другой о пяти новых, найденных в Москве письмах Чаадаева. Несколько времени тому назад у меня хорошо кончила студентка из советской России, написавши работу о «Мещанстве, как категории русской социологии» (Герцен, Константин Леонтьев, Достоевский). Недурную работу написал галицийский украинец на тему «Гоголь и Юнг–Штиллинг»1314. Последний докторант подал работу о философии Льва 6–го1315. Как–никак через меня проходят каждый год от восьмисот до тысячи студентов, в сознании которых все западает чувство важности русской темы. Кроме как в университете я читаю довольно много публичных лекций в разных культурных обществах и народных школах. Довольно много также и пишу по разным журналам. Недавно напечатал статью о русском цезарепапизме и московском Патриархате, высказав гипотезу о связях патриарха Алексиясфилософией византийца Константина Леонтьева. К сожалению, дают очень мало очерков1316, но если бы Вас статья заинтересовала, я прислал бы Вам номер журнала. Напечатал я также и большую статью об Александре Блоке, стараясь понять его путь от Соловьёва к Ленину1317. Ещё раньше напечатал статью, освещающую отношение православия к католичеству, озаглавлена она «Лик и Учение, как два образа Истины», и, наконец, довольно парадоксальную о частной собственности. Ну вот Вам моя краткая библиография моих писаний за последние пять лет. То, что я выпустил три тома воспоминаний1318, к сожалению, пока только по–немецки, Вы, вероятно, слышали. Мне очень грустно, что до сих пор не удалось напечатать их по–русски. Хоть перевод и очень хорош, он все же перевод. Впрочем, в двух номерах «Нового Журнала» была напечатана глава о Москве1319, а в «Возрождении» (Париж) очень мне дорогая глава о русской деревне в первые годы русской революции. Я не знаю, получаете ли Вы, или по–крайней мере имеете ли Вы возможность видеть эти журналы («Новый Журнал» выходит в Нью–Йорке), если имеете, то прочтите эти отрывки: всё–таки протянется ниточка из Стокхольма в Мюнхен. Стыдно сказать, что «Новый Журнал», продолжение «Современных Записок» расходится в количестве 800 экз. Это на эмиграцию на полмиллиона людей. Стоит журнал — 2 доллара, а «Возрождение» полтора. Выходит «Новый Журнал» 4 раза в год, заплатить восемь марок за 3 месяца могут очень много и много людей, но не платят, что является признаком, отчасти, отмирания всяких духовных интересов, а отчасти все растущей денационализацией. У украинцев дело обстоит гораздо лучше. У них до сих пор процветает в Мюнхене украинский университет и хорошо расходятся все издания. Разница конечно не в том, что украинцы духовнее нас, великороссов, а в том, что они живут ненавистью к Россиии, мы же скорее любовью к ней. И вот любовь пожертвовать не может, а ненависть жертвует. Это парадокс всей жизни 20–го века. Большевики ненавидели и боролись с Россией, как львы, Хитлер1320ненавидел Францию, Россию, да вообще всех кроме себя и поднял громадное дело, гибель которого все же не уничтожает его размеры. Я все яснее вижу, что беда в том, что зло кипит уже при 30 градусах Цельсия, а добро требует 100 градусов согревания оттого зло и обгоняет добро. Когда же мы закипим?!

Мы уже несколько раз бывали в Швейцарии. Весной я по случаю выставки икон читал лекцию о богословии икон. Читаю довольно часто и <на> цюрихском радио. Осенью, быть может, недели на две съездеем в Париж. Я переписываюсьсбельсер Бердяева1321, которая очень просит приехать и прочесть о нем лекцию. Отношение церкви к Николаю Александровичу1322, пусть во многом и еретику, но все <же> крупнейшему русскому мыслителю, глубоко возмутительно. Меня очень волнует тема все растущего отрыва богословия от философии и все растущего срощения егосисторией, но об этом напишу, может быть, в следующий раз, пока же кончаю. Наташа и я шлем Вам наш самый сердечный привет. Конечно, также Николай Николаевичу, Лизочке1323, бабушке и всем остальным.

Искренне ВашФ. Ст.1324

3 Мюнхен, 26 июля 1959 г.

Дорогая Анна Алексеевна!

Очень Вы нас обрадовали своим неожиданным письмом. Неожиданным потому, что я уже перестал ждать отклика на моё письмо, о котором Вы упоминаете в приписке. Да, Вы, конечно, правы вспоминая слова Иоанна Златоуста: «Мы разделяемся пространством, но соединяемся любовью». Правы, однако, Вы и в том, что немая любовь теряет свою субстанцию, свою жизнь и может в конце концов даже и умереть от недостаточного питания словом, ибо сказано в Евангелии: «вначале бе слово и слово бе Бог»1325. Любовь же есть Божий ставленник на земле. Итак, мысВами теоретически во всем согласны. Важно только, чтобы теоретическое согласие перешло в жизнь, т. е. чтобы мы хотя бы изредка другсдругом перекликались. Я, конечно, понимаю, что писать Вам было трудно. Часто и со мной так бывает, что ежедневная веялка отвеивает в сторону самые ценные душевные цветы.

Вы пишете, что живётся трудно. Как будто бы это надо понимать и в материальном отношении. В письме ничего нет о том, процветает ли Ваш сын, зарабатывает ли и помогает ли Вам. А чтосЛизочкой? Не знаю, кто–то говорил, что она развеласьсмужем. Обо всем этом мы ничего не знаем, а хотелось бы знать. Лиза была всё–таки очень талантливый человек иснастоящей глубиной, не только художественных, но и религиозных запросов. Мы с ней иногда подолгу говорили о самых существенных вещах. Что из неё сделала Швеция? страна и муж? А быть может и не та сцена, к которой она душевно стремилась. Конечно, писать обо всем этом трудно, но быть может Вас какие–нибудь попутные ветры занесут в Мюнхен. МысНаташей часто вспоминаем Вашего незабвенного отца1326. Он частенько заезжал к нам на велосипеде, уютно, со вкусом ужинал и постоянно горел духовными вопросами. От него осталось впечатление чего–то очень своего. В его образе и во всем его душевно–духовном складе к нам в Дрезден заходила та Россия,скоторойсгодами все крепче чувствуешь себя связанным. Очень как–то странно:содной стороны, я все глубже затягиваюсь в немецкую жизнь, а, с другой стороны, все больше ухожу в свои отроческие и детские годы. Тоскую тоже и о той Москве, которая после японской войны расцвела такою богатою творческою жизнью. Между прочим, Николай Сергеевич Арсеньев1327, которого Вы, вероятно, знаете, (сейчас он как раз гостит в Мюнхене) выпустил в издательстве «Посева» очень душевную и даже благоуханную книгу: «Из русской культурной и творческой традиции»1328. В ней Вы найдёте живые описания русской жизни, начиная со славянофилов. Много о Толстом, о Тютчеве и о других писателях. Много монастырей, салонов, много дружбы, писем, речей и т. д. Для тех, которые опоздали рождением, чтобы увидеть эту коренную Россиюсдворянскими библиотеками в 30 тысяч томов, набитую энциклопедистами, немецкими мистиками, французскими богословами, книга даёт многое. Так как вся эта арсеньевская Россия у Вас в крови, а по рассказам отца и всего Вашего круга и сознания, она, я думаю, доставит Вам большое наслаждение. С радостью ждём Вашу младшую1329.

Наталия Николаевна и я шлем Вам наш самый сердечный привет.

Ваш Фёдор Степун1330

П. С. К сожалению, и у нас ничего не осталось из того, что было в Дрездене, кроме иконы, которая была со мной на войне и нескольких книг, которые случайно спаслись у знакомых.

4 Мюнхен, 29 декабря 1960 г.

Дорогая Анна Алексеевна!

С наступающим православным Рождеством Христовым и со стоящим у двери Новым Годом. МысНаташей сердечно поздравляем Вас. Дай вам всем Господь Бог доброго здоровья, душевной тишины и покоя судьбе. Мир до того страшен, до того взбаламучен, что без развития в себе этих сил и даров прожить сейчас невозможно.

Спасибо сердечное за присылку Аленькиной подруге и за шоколад, который она нам передала. Простите, что с таким запозданием благодарим Вас. Рванулся было сейчас же откликнуться на Ваше письмо, но, верите ли, такое приходит количество писем, брошюр, запросов и требований, что на дружескую переписку, как это ни грустно, почти не остаётся времени. Но Вы ведь знаете, что и без слов много думаем о Вас и о той дрезденской жизни, которая нас связала. И Ваш собственный дом, и сад, и русские вечера, и церковь, и розговены в Вашем доме со всякими кулинарными сверхрадостями и пышными разноцветными гиацинтами.

Очень жалко, что печень и скрытые в ней камушки помешали Вашему прилёту в Мюнхен. Будем надеяться, что Вы все же осуществите Ваш план. Раз Вы можете жить у Вашей подруги в Берхтесгадене, то это уже не будет Вам непосильным расходом. Мы были бы очень рады видеть Вас у себя.

Вы пишете, что хотели бы получить мою последнюю книгу1331. Я, конечно, с удовольствием пришлю Вам её. В своё время Вы писали мне, как Вам было приятно получить мою книгу о театре1332. Но занятые, быть может, ещё больше, чем я, Вы не написали о ней тех нескольких слов, которые обещали.

Владыка Иоанн1333был у нас недавно. Мысним очень хорошо, хотя и кратко поговорили. Вероятно, он прислал Вам свой стихотворный дневник1334. Там есть очень хорошие вещи. Даже талантливая и привередливая Адоевцева1335написала об этой книге большой фельетон в «Русской Мысли».

Ну, кончаю. Шлю Вам и всем Вашим наш самый сердечный привет и привет братьев Арсеньевых, которые несколько дней тому назад были у нас. Кто–то из них видел, кажется, Алечку1336в Гамбурге.

ВашФедоръ Степун1337

51338

Am 30. Juli ist meine Frau

NATALIE STEPUN

geb. Nikolskaja

an den Folgen ihres Herzleidens nach einem akuten Anfall gestorben.

Fedor Stepun

Beisetzung: Mittwoch, den 2. August 1961, um 11 Uhr im Nordfriedhof1339.

6

9.5.62 г.

Дорогая Анна Алексеевна!

Какие–то враждебные силы сопротивляются нашей встрече. Несколько лет тому назад и Вы и я были во Франкфурте, но не знали об этом. Второй раз Вы собирались заехать в Мюнхен после свадьбы сына, но заболели. Теперь Вы собираетесь позвонить мне 17–го мая, а я завтра, 10–го, уезжаю недели на три в Рим для работы над Вячеславом Ивановым1340. Вся моя надежда, что Вы погостите не одну неделю в Берхтесгадене, куда ясудовольствием приехал бы, чтобы повидаться с Вами. Напишите пожалуйста сейчас же по получении этого письма, до каких пор Вы собираетесь погостить у Марьяны Ностиц. Я думаю пробыть в Риме недели три, но окончательный срок зависит от того, как пойдёт работа. О Вашей операции я слышал, не знаю только, от кого.

Отец Анатолий за последние годы как богослов и историк церкви очень развился. Мысним дружны и ведём общую работу, так как я числюсь председателем общества по религиозному и национальному воспитанию детей. Собираемся даже строить летние воздушные помещения, в которых наши ребята могли бы проводить каникулы, учась и молясь. С матушкой последнее время я долго не виделся. Ужесгод, как она не поёт в хоре. В последний раз по старой дружбе пела на похоронах Наташи. Ну, кончаю, дорогая, буду очень рад, если удастся <sic> увидеться, все же мы много лет, и не худших лет нашей жизни, провели вместе, сердечный привет.

Душевно Ваш,

Федоръ Степун1341

7 Май 1962–го г.1342

Дорогая Анна Алексеевна!

Все обстоит вполне удачно. Я самое позднее возвращаюсь в Мюнхен 5. Іюня, а может быть уже и 1–аго. Раз Вы не спешите, то было бы, думается, лучше, если бы приехали в Мюнхен дня на 3 — конечно, моим гостем. Мы провели бы время уютнее и содержательнее, чем в Berchtesgadene, где будет почти не знакомая мне v. Nostitz.

Попытайтесь мне позвонить 2–о числа. Если я не откликнусь — то позвоните вторично 5–ого — тогда сговоримся.

Очень рад повидать Вас. — Всего Вам хорошего.

Сердечно Ваш,

Фёдор Степун

Мои1343№ 33. 99. 19.

Вечером Вы можете застать мою секретаршу. Frau v. Wienskowsky

P. S. Может, пришлёте и Ваш телефон.

8 22.5.62

Дорогой Фёдор Августович!

Очень обрадовалась Вашему письму. Рада, что Вы уже до здешней Троицы будете в Мюнхене.

Меня отсюда «вышибают», как раз в это время, и мысль спокойно повидаться с Вами в Мюнхене мне очень улыбается.

Впрочем, здесь я почти все время одна, т. к. моя приятельница Марианна Ностиц, находится чуть ли не во главе этих учрежденій и страшно занята, — еле урывает для меня минутку. Она меня об этом предупредила, т<ак> что обижаться не приходится.

В эту субб. и воскр. ко мне должна приехать Клавдия Древинг, т. е. матушка. Я для неё нашла комнату в прелестном домике поблизости и то же самое могла бы сделать и для вас, если бы Вы оказались в Мюнхене в самом начале июня, т. к. самое позднее 7–го я должна отсюда уехать.

Местность здесь конечно очаровательна. У меня чудная отдельная комната, но в общем конечно пахнет «общежитием» набожного протестантизма (т. е. лютеранства), обеды и ужины общиессёстрами, — диакониссами, ученицами и т. д. За отдельным столом сидят «главные», к кот. м<ежду> пр<очим> относится пастор, толстый, красный, но изучающий Достоевского, другой пастор, котого величают «Herr Kirchenrat», худой и бледный, какия–то женщины из администрации, иногда Марианна и всегда я.

Еда, можно сказать, «аскетическая» и несмотря на интерес к Достоевскому, проходит быстро и без всякой изюменьки! Молятся конечно и до, и после.

Описав все это, мне действительно кажется, что уютнее будет в Мюнхене, и для Васъ менее утомительно. Все же тащиться сюда не так уж быстро и легко.

Напишите или позвоните, как Вы думаете. Во всяком случае я буду рада побыть в Мюнхене после пребывания здесь. Здешний тел. 2192.

Ещё раз спасибо!

Душевно Ваша,

А. Герсдорф

9 8.6.62

Заметила, что у Вас в вазе на письменном столе стояли завядшие красные розы. Хотела, чтобы к Вашему приезду они были заменены свежими, — от благодарного сердца!

С приветом

Душевно Ваша,

А. Герсдорф

10

Unterwössen

Chiemgau

9.6.62.

Дорогой Фёдор Августович!

«От избытка чувств уста глаголят…» Поэтому не могу Вам сейчас не написать.

Я ещё совершенно под впечатлением «благоухания» этих дней в Мюнхене, нашей встречи, после кот–ой в руках у меня осталась Ваша книга, со знаменательным названием «Встречи», иснадписью от руки, где встречается то же слово.

Это поистине была для меня большая Встреча.

Помните ли Вы, что 6–го июня (если не ошибаюсь) день св. Симеона Дивногорца, храмовой праздник Дрезденского храма1344, где мы с Вами иногда часами простаивали Преждеосвященную обедню и другие богослужения о. Михаила?1345И в этот день я приехала в Мюнхен… Не постарался ли наш святой?

Не зная хорошо Четьи–Минеи, т. е. «Жития Святых», не знаю также, чем объясняется слово Дивногорец. Дивные ли горы или дивный Симеон на горах1346, для меня в Мюнхене это были «дивные дни»! Дивные, от слова «диво» или «чудо».

Странно, — с самого начала нашего знакомства в Дрездене, я мечтала именно таксВами поговорить, — т. е. вернее я не смела об этом мечтать, — но, прибегая к сослагательному наклонению со словечком «бы», — все же где–то в подсознании не совсем погасла надежда.

И вот вдруг… Я только могу ещё и ещё раз сказать, — спасибо Вам, добрый, милый друг, за все, что Вы мне дали в эти дни.

Хорошо, что мы не попали в Englischer Garten, а застряли в кофейне. Я довольно люблю гулять в одиночестве, смотреть и думать. Но разговаривать по–настоящему, а наши разговоры (не сказать ли лучше «беседа», чем «разговор»?) были настоящие, нрзб (?) сидя и глядя друг на друга.

Многое ещё мне хочется у вас спросить, о многом дослушать, что не было досказано.

Темы о Влад. Соловьёве, о г–же Шмидт1347, о его отношении к эротике, были затронуты еле–еле, да и ещё многое и многое из личных переживаний. Но даже в чуть затронутых темах и суждениях меня очень радовала моя полная «созвучность» с Вами, кот<орую> я раньше даже не так ощущала и кот<орая> по–моему, расширилась в своём диапазоне. Также поразило меня приятно некоторое сходство во вкусах и в характере, что бывает так редко!

Думаю много о всем сказанном, иногда о еле затронутых темах, в эти «дивногорские» дни. «Не тебя целую, а страданье Твоё целую…» Помните? А я бы ещё прибавила, как одно из сильных переживаний последнего времени (моих личных) «Твоё русское страданье целую…» Это русское страданье, т. е. русского человека, попавшего в нашу эпоху, так дорого и свято. Для меня оно уже переходит в какие–то ощущения особо остро–волнительного характера.

Единственная тень, — а если солнце так ярко светит, то не может не быть тени, — это то, что Вы стоите на горе, а я только у подножья (но как будто той же самой горы), — я у Вас учусь, я вас спрашиваю, — Вы мне даёте… а я что? Что могу Вам дать, кроме благодарности?

Впрочем, нет, — мне кажется, что и Вы радовались, хоть немножко, — моей радости!

Ещё что–то общее нас соединяет: мы оба потеряли наших самых любимых и близких1348, мы оба знаем, что это такое, оба чувствуем их доброе и благожелательное «присутствие», если можно так назвать это особое ощущение.

Поверьте, что и Ваше страданье сейчас, ещё такое острое, — и я чувствую остро, — и знаю, — и ему тоже «кланяюсь»,слюбовью и нежностью.

Ещё раз спасибо и за прочитанные стихи о России из России, — м. б. когда–ниб. я их смогу получить?

Вы сейчас в Меране, где, у кого, — я ничего не спросила!

Я в чудном баварском местечке, кругом очаровательные горы. Ещё доцветает сирень, тут же где–то пахнет крапивой, — как в России, и в двух шагах уже косят мои любимые цветущие луга, — так жаль!

Живу среди родственников, кузин, и славной молодёжи. Все просто, естественно и душевно.

Должна буду вернуться в Мюнхен, чтобы там достать заказанный мной билет, но когда именно, ещё не знаю, т. к. сейчас праздники и узнать ничего нельзя.

Впрочем, если появлюсь, — не бойтесь! Я постараюсь не занимать Вашего времени. Я знаю, что «дивногорские» дни были единственны и вероятно, — неповторимы, и их благоуханием можно ещё некоторое время жить.

Вот уже 2 ч. ночи! Не сетуйте на меня за это длинное писание, а только простите.

До свидания. Да хранит Вас Бог!

11 12.6.62

Bichlhof

Unterwössen

Дорогой Фёдор Августович!

То годами — ничего, — а то, как из рога изобилия!

Но сегодня только несколько слов, — хотела лишь сообщить, что прямо проехать через Мюнхен мне не придётся, а надо будет ненадолго застрять, — вероятно, до Воскресенья утра. Почему так получилось, — сейчас долго объяснять, — да и скучно!

Приеду в Пятницу когда–ниб. днём и позвоню Вам около 4–х час<ов> дня, если буду уже в городе. Остановлюсь где–ниб<удь>, где будет место в пансионе, но уже самостоятельно. За прошлое гостеприимство, — благодарю сердечно, — но пора и честь знать!

Вспомнила, что Вы в Пятницу, 16–го, идёте вечером к г–же Франк и мило пригласили меня (на свой ответ) туда же. Если возможно и Вы думаете, что это вполне удобно, я бысудовольствием пошла с Вами.

Отвечать мне никуда не надо, я просто позвоню в Пятницу и узнаю, как обстоит дело.

Я заказала плацкарт на поезд из Гамбурга в Стокгольм на 20–ое июня. Где я буду в промежутке, ещё не точно известно. Очень рада Вас снова увидеть

Привет сердечный

А. Г.

12 Köln, 18.6.62

Дорогой Фёдор Августович!

Завтра уезжаю отсюда и уже без дальнейших свиданий, — лишь с ночёвкой в гостиннице в Hamburg’е, еду назад в наш красивый холодный Стокгольм. — Сегодня меня катали на автомобиле по поразительно красивым местам, с такими мягкими ласковыми линиями далей и возвышенностей, такими нежными переливами красок, что просто «в зобу дыханье спёрло»! Я никогда этих мест ещё не видала и переживанья новых пейзажей у меня очень остры, почти до боли.

А вчера чудно уехала в драгоценном «Gambrinus»е, — там ведь только I кл., сидела в вагоне–ресторане — одна, — без соседей, — на этот раз, слава Богу, — не хотелось разговаривать. Хотелось лишь впитывать в себя пролетающий летний пейзаж, красные маки в хлебах, золотой «чинстер» на склонах у полотна жел. дор., горизонты, синеву, зелень, думать о нашей вечерней беседе и знать, что Вы на следующий день в том же вагоне мож. быть увидите и этот мак, и эти ярко–жёлтые кусты…

Видели ли Вы их?

Затем в Bad–Godesberg’е меня встретили добрейшие и ласковые люди, кот., кажется, искренне обрадовались моему приезду и поистине совершенно незаслуженно «заклали для меня тельца»: в саду, полном самых чудных разноцветных ирисов, роз, гвоздик и всяких других цветов подали кофескаким–то особенно изысканным домашним тортом со всякими фруктовыми сооружениями разных цветов, — причём больная старушка–мать, из–за кот–ой я туда приехала, — сидела там же и сияла, а потом, через некоторое время, часов около ½ 6–го, закатили обедскрасным шампанским и ванильным мороженым — на сладкое! А больная старушка, почти парализованная, и тут присутствовала — и сияла.

Люди не богатые (слава Богу, — не люблю богатых), простые, но сколько радушия и старанья. Отвезли на поезд, усадили, махали. Я была тронута до слез. А потом новые «старые» друзья, здесь в Коіп’е, уже стояли на вокзале и ждали.

Всего этого слишком много. Я начинаю захлёбываться и становится совестно принимать столько благ, видеть столько доброжелательных и ласковых жестов, гостеприимства и т. д. — Теперь этому конец, — теперь остаётся длинный путь по железной дороге, размышления и одиночество. Reisebekanntschaften1349я в этот раз делать не буду.

Сегодня вечером Вы читали лекцию во Франкфурте и опять, вероятно, чувствовали, как Ваши слова захватывают, будоражат и зажигают. Дай Вам Бог и дальнейшего во всем успеха и радостного окончания задуманной задачи.

Простите, если я мешала Вам, — я несколько этим смущена. Обещала не отбирать времени, а вместо этого вдруг стала рассказывать то, о чем и не думала говорить и о чем обычно глубоко молчу. — Спасибо за Ваше внимание. Вы не представляете себе, что это для меня значит. Ваше такое необычайно точное и верное понимание «странного» моего поведения в ранней юности меня поразило и очень тронуло. Я уже слагаю мысли для первой главы1350.

Берегите себя, пожалуйста.

Если найдёте минутку черкнуть хоть несколько слов, — буду бесконечно рада. Это будут толчки в сторону задуманной работы, — настоящие для меня благодеяния! И большая радость к тому же.

19.6.

Пишу уже по дороге. Доехала до Hannover’a. Тут везде смотрели в окна сине–лиловые и палевые «лупины». Надо кончать, вернее оборвать письмо, а то я могу писать ещё много и долго, и Вам надоем, да кроме того не успею отправить ещё из Германии.

Правда, на душе ещё много, много.

Ну пока — до свиданья, хотя бы письменного!

Как я люблю путешествовать!

Планы и предвкушения…

Бесконечно благодарная Вам

Анна Герсдорф Оболенская

13 Стокгольм, 27.6.62

Дорогой Фёдор Августович!

20–го числа, на прошлой неделе, добралась домой, после посещения друзей в Godesberg’е, и в Koln’е, потом, — ночёвки в гостинице в Гамбурге и целого дня в поезде, от 7 утра до 11–ти веч. Приехала, нисколько не устав, — полная прекрасных и даже умилительных впечатлений. Зато тут начался какой–то ни на что не похожий, неописуемый водоворот, и рассказать то в двух словах невозможно! В результате я на следующий день сразу опять уехала и попала к шведским знакомым в имение, где 3 дня подряд, — нет, даже больше, — стоял дым коромыслом, — справляли здешний «Midsommar», по–нашему «Ивана–Купалу», также день рождения хозяина. Длинные столы на 42 чёл. в саду под каштановыми деревьями (в цвету), хороводы, игры и танцы днём на лугу, причём участвует и стар и млад, а вечером танцы под гармошку на скотном дворе, в этот же день, а потом и в последующие, — бесконечные завтраки и обеды с вином и речами. В Понедельник гости доставили «второе удовольствие» (как мой отец говорил, — первое, когда приходят, а второе, — когда уходят), — а я, увы, застряла до сегодняшн. дня (среды), т. к. во вторник богатые соседи просили меня приехать и что–то у них нарисовать, — а сегодня в автомобиле отвезли домой.

Все это бурное «веселье» было мне не так уж по душе, хоть я и честно старалась «mitmachen»1351и даже каких–то людей забавляла, все жесужасом чувствуя, что я нигде по–настоящему не дома, везде где–то сбоку–припёку, и вспоминались невольно Ваши слова в день какого то моего «юбилейного» рождения — (не то 30 не то 40 л.) за большим обедом, кажется у Klippgen’ых, — Где Вы меня назвали «ein Grenzmensch»1352. Говорят, что люди, живущие на границах различных стран, почти всегда жулики или, во всяком случае, народ ненадёжный и плутоватый. В переносном же смысле быть на границе различных эпох, положений, классовых установок и пр., — с одной стороны как будто обогащает, асдругой даёт чувство одиночества, — везде на границе, нигде не в середине. Люди в большинстве случаев живут обществами, кликами, цехами, партиями и т. д. и там друг другу угождают и радуются. А для меня существуют лишь отдельные люди, кот–ым я радуюсь, — но почти везде чувствую еле заметный холодок, когда эти люди в своих «цехах», где я не считаюсь вполне «своей», — несчастный пограничник.

Зачем надоедаю Вам глупыми рассуждениями о себе, — простите, пожалуйста! И без того заняла столько Вашего времени и внимания своими рассказами. За это внимание и понимание горячо благодарю. Дай Бог, чтобы оно было плодотворным! Читаю «Встречи»1353сувлечением. Жду весточки, хоть самой маленькой.

Хотела Вас перекрестить на прощанье, но смутилась. Да хранит Вас Господь и дорогую Нат. Ник. «в селениях праведных да учинит».

Преданная Вам А. Г.

P. S. Можно ещё писать или это Вам обременение?

14 9.7.62

Дорогой Фёдор Августович!

Последний раз, что я виделасьсВами, было в Субботу 16–го Іюня вечером.

По дороге в Köln уже писала Вам письмо. Дошло ли оно до Вас?

Из Стокгольма написала Вам ещё раз 28–го Июня. С тех пор было у меня и много интересных встреч и разговоров, м. проч. исмладшей дочерью, показавших мне её со стороны «русскости» её характера: неудовлетворённость, искания и пр.

Ловлю себя на том, что обо всем хочется Вам написать и поделиться впечатлениями. Но теперь я уже сдерживаю себя, пока не получу от Вас хоть двух слов.

Всё–таки и читать письма может быть обременительно, и этого я очень боюсь.

Такое полное молчание меня немножко беспокоит, хоть я и знаю, как Вы заняты и все понимаю. Главное, надеюсь, что Вы в полном здоровье и можете писать Вашу книгу. Если бы я это знала, то мне не надо никаких ответов ни на какие мои письма, но как это узнать?

Теперь у меня к Вам один конкретный вопрос: когда Вы будете в Мюнхене этим летом, и если не в Мюнхене, то где? Вопрос, кажется, вышел нескромный, но вот, — что его вызвало.

Аленька (моя дочь) едет в Баварию в горы, а потом и в Мюнхен уже в конце этого месяца и мож. быть я к ней присоединюсь. Мы хотели бы остаться около месяца (она м. б. и дольше, чтобы учиться немецк. яз. и ещё как. — ниб. премудростям).

Все дело в том, каково будет финансовое положение, получу ли я те заказы на портреты, кот. мне обещали и т. д. В общем, конечно, риск, — но риск благородное дело, говорят!

Мне, конечно, хотелось бы, чтобы ищущая душа Аленьки прислонилась и к Вам и к о. Анатолию, как в своё время это делала Лиза,стой только разницей, что там, в Дрездене, это было значительнее ближе (!) и доступнее. Так вот, — едем к Вам, как паломники…

Ведь русская молодёжь и её духовные нужды должны лежать близко Вашему сердцу, а Аленька чувствует себя русской, хоть она, увы, по–русски почти безграмотна. Думаю, при её способностях, это дело быстро поправимое.

Едем мы (или только она) сначала в горы, — Unterwössen, к родственникам Либич–Голицыным — по их приглашению, чтобы встретить ещё других родственников, приезжающих из Америки и Германиисмолодёжью в самом конце Июля месяца. Потом вся компания отправляется в Зальцбург, а потом надеюсь — в Мюнхен или… куда–ниб. ещё.

Поэтому поставила этот нескромный, но очень важный вопрос, — где будете Вы?

Ведь Вы, Фёдор Августович, титан духа, даже «крохи, падающиесВашего стола» — это огромные ценности.

Ответьте мне, пожалуйста, по возможности поскорей, — все равно как, коротко и через кого.

Искренне преданная Вам и благодарная

Анна Герсдорф–Оболенская

15 18.7.62

Как приятно было услышать Ваш бодрый, милый, яркий голос и знать, что «все в порядке»!

Я уж начала сомневаться. Человек может молчать по многим причинам и вот гадаешь, — какая из них наиболее вероятная? В зависимости от погоды и настроения меняются и предположения…

Вот и в стихотворении «Я жду письма»1354Вы увидите одно из таких настроений. Конечно, это не письмо в стихах, а это переживание несколько усиленное, превращённое в что–то, что мож. быть общечеловеческим. Как видите, «рог изобилия» ещё не истощился и вот опять в вашем ящике толстое письмо.

Мне даже совестно, но как будто какие–то еле уловимые нотки в Вашем голосе дали мне на это право. Ошибаюсь ли я?

Как жаль, что Вы мне ничего не написали! Гадать на кофейной гуще в общем, конечно, скучновато.

У Вас, верно, неважная русская секретарша? Я могла бы её иногда заменять, — пишу быстро и, кажется, разборчиво. На машинке могу научиться. Ведь вот Владыка Іоанн взял, как секретаршу, Мар. Павл. Толстую, рожд. Шувалову, в своё время известную в Петербурге нашумевшую красавицу.

Мама пришла в ужас, узнав об этом, сказала: «Какой стыд Епископу брать такую красивую секретаршу», совершенно забывая, что ей под 70 лет и от красоты ничего не осталось, кроме благородства черт лица и осанки.

Но это, конечно, все шутки, хотя могли бы и не быть ими, если бы я не жила в Швеции.

Из кучи дрянных моих стихов выбрала наугад несколько, вовсе не лучших, а просто так. При случае могу показать и ещё. К счастью, они не длинные. С большим интересом прочитала Вашу статью о Пастернаке1355, особенно об «экспрессионизме» в стихах, кот. Вы так ясно выявляете.

Кончаю, а то опять заеду слишком далеко за пределы «удобочитаемого» письма.

Итак, — если Бог даст, — скоро увидимся.

Я рискую, совершая такие длинные путешествиясмалыми средствами… Как какой–то монах рассказывал на Валааме, что он прибыл тудасАфона «по благодати» и спрашивала о. Іоанна, также ли он доехал? (Слышала это от самого Влад. I.) Приезжаем из Гамбурга ровно в 6 час. веч. 27.7. Насчёт комнаты пишу племяннице Ангелине, чтобы она Вам позвонила и сговорилась.

До свиданья, милый Фёдор Августович!

P. S. Тел. оказался очень дешёвым! 8.75 кр. = 6. DM.

16 Стокгольм, 26.7.62

Дорогой Фёдор Августович!

Аленька передаст Вам подарочек, кот., я надеюсь, понравится: старинный (XVII–го в.) русский серебр. крестик.

Спасибо за телефон, за все хлопоты и дружбу.

Радуюсь за Аленьку, что она едет.

Очень хотелось бы знать, как Вы её нашли?

Также очень хотелось бы знать, когда годовщина смерти дорогой Наталии Николаевны?

Обнимаю Вас и ещё раз от всей души благодарю!

Сердечно Ваша

А. Герс<дорф>

<На кусочке картона выписки из письма Ф. Степуна, помеченные 31. 7. 62:>

Цитаты из письма.

…Любовь же есть Божий ставленник на земле.

…Немая любовь теряет свою субстанцию, свою жизнь и может в конце концов даже и умереть от недостаточного питания словом…

(Федоръ Степунъ. 26 июля 1959 г.)

(Подлинник в Стокгольме)

17 Мюнхен, 7 августа 1962 г.

Дорогая Анна Алексеевна!

Не сетуйте, родная, что я ещё не откликнулся на пять Ваших писем и на присланные стихи. Последние дни, вернее даже последние недели я был совершенно непостижимо занят всяческими неотложными делами и свиданиями. Спешно кончал статью для «Нового журнала»1356, опровергал благожелательных к России евразийцев и ненавидящих Россию европейцев, считающих, что Россия — Азия, которую надо прогнать за Урал. Только сегодня я дописал эту довольно большую статью, но предстоит ещё и переписка. 30–го июля был день Наташиной смерти. Служили панихиду на могиле, хорошо пели два мужских голоса. После панихиды было у нас человек пятнадцать: все милые и знакомые люди, которые, как и я, чувствовали её присутствие в ею созданной квартире.

2–го августа я уехал на пять дней в шварцвальдскую санаторию, где гостил приехавший из Америки профессор Кронер1357,скоторым я познакомился 62 года тому назад и который личными усилиями учинил мне профессуру в Дрездене. Несмотря на то, что он христианин, исповедующий немецкую христианскую философию, и офицер, заслуживший под Верденом два железных креста, его всё–таки выгнали, предварительно обокрав, из Германии1358. Встреча была тяжёлая, но трогательная. Его жена, больная сердцем, боясь умереть, до мужа, подробно расспрашивала о Наташиной болезни.

23–го я еду — надо подготовиться — во Франкфурт, а затем в Голландию. Уже после Вас у меня перебывали: три писателя из Парижа, Ржевский из Люнда, экономист Ремминг из Стокгольма и известная Вам по Дрездену графиня Толстая, сын которой часто бывал у Клипгена и был ему, кажется, близок. Сын очень развился и произвёл очень хорошее впечатление. Ваша Алинька — совершенно очаровательное существо. Она уже в первый приезд очень понравилась Наташе и мне, но сейчас она на меня произвела ещё большее впечатление. Очень она русская девушка: живая, тёплая сердцем, может быть и мучимая какими–то вопросами, как Вы пишете, но несмотря на это все же очень доверчиво относящаяся к людям и жизни. Сразу же после своего приезда она встретилась у нассМедэмом и его дочерьми. Сегодня она вернулась совершенно восторженная из Зальцбурга, где познакомиласьс«прекрасными», «интересными» и «милыми» людьми. Хотела придти ко мне сегодня же вечером, но я не мог исполнить её желание, так как мне было совершенно необходимо диктовать письма. От шести до половины девятого писал немецкие, теперь пишу русские. Вероятно, осилю только два письма — сестре и Вам.

Вы пишете, что Вам даже совестно, что Вы, не получая от меня ответа, написали мне четыре письма и прислали ряд дополнительных и пояснительных к Вашим письмам стихотворений. Правды стыдиться не надо. Ваши письма были для меня большою радостью. И Вы правильно уловили в моем голосе какие–то еле уловимые нотки, давшие Вам право писать мне. Нет, Вы не ошиблись.

Когда Вы написали, что Вы приезжаете и просите найти Вам комнату, я не вполне знал, в каком Вы приедете настроении и каково будет Ваше отношение ко мне. На мои несколько писем от Вас не было настоящего ответа, а на присланные Вам книги не было, в сущности, никакого отклика. А ведь о «Бывшем и несбывшемся» нам можно было бы хорошо поговорить другсдругом. Но уже при первой встрече я почувствовал, что Вы не писали только потому, что уж очень практически сложна была Ваша жизнь и что не было у Вас того досуга, который необходим, чтобы углублённо вести непрерывающийся диалог. Несколько дней, проведённых с Вами здесь, очень приблизили нас друг к другу, что и понятно. У меня тут много людей, которые меня глубоко любят, заботятся обо мне, проявляя осмотрительность и дружескую нежность. Я этому очень рад, очень всем этим утешан, если Вы будете здесь, Вы познакомитесьсЗемишем и его женою,сдочерью моего московского врача, у которого я раненым пролежал одиннадцать месяцев в московской больнице и ещёснекоторыми людьми.

Но все это всё–таки люди здешнего мира. Вы же — своя. За Вами стоит Россия, её природа, её история, имена тех созданных русским творчеством женщин1359, в которых мы все были влюблены четырнадцати–шестнадцати лет. Мой язык и весь утраченный, а потому и особенно близкий мир. К счастью, Вы остались человеком редко живым, горячим, исполненным противоречий и борющемсясними. Об этих противоречиях Вами хорошо сказано:

«И хочется тонуть в иллюзиях любви,

Но встань — иди тропою светлой духа

Найдёшь в вещах простых привет святой зари»1360.

Должен кончать. Скоро одиннадцать и моя несчастная русская секретарша шатается в оглоблях, как говорим мы, конники, о лошадях. Пора её распрягать.

Письмо не кончено, а оборвано, так как замученная Лидия Александровна не могла больше писать. В Ваших письмах — много волнующихся между строчек теней. Привет им. Особое душевное спасибо за замечательно тонко исполненый крест. Крест даст право приветствовать тени. ГосподьсВами1361.Фёдор.

18 15 Авг. 62–го г.

имение Hogtorp почт. ст. Stjärnhov c/o Hallström

Дорогой Фёдор (итак, я пропускаю отчество!)

Спасибо за письмо от 7–го Авг., полученное мною вчера. Вы можете себе представить, как я ему обрадовалась. Я уже начала думать, что «еле уловимые нотки» были только моим воображением и что письма, в конце концов, понятным образом, являются лишь обузой; оттого я и перестала писать.

Очень меня окрыляет мысль, что они были Вам радостью. Спасибо за доброе слово.

Сегодня, к сожалению, не могу реагировать, как бы хотела, на Ваше письмо.

«Волнующиеся тени» между строчек, заставили меня сильно задуматься. Неужели надо сказать: «с нами крёстная сила!» Неужели Вы думаете, что это (говоря языком Вяч. Иванова) не осознанные мною «Содом и Гоморрские бездны подсознания» на кот. надо проливать «очистительные воды»?.. Но об этом другой раз. Сказать по этому поводу хотелось бы мне много.

Но сегодня сделаю страшное усилие над собой, чтобы быть краткой, чтобы сказать поскорее главное, а это вот что: Вы будете в конце Августа в Голландии. Я посмотрела на карту и на расписание поездов: чтобы доехать до Стокгольма поездом, требуются лишь сутки (приблизительно), тогда как из Мюнхена 1 И. Значит, одна треть пути уже пройдена.

Сейчас в моей квартире на Hägersten (под Стокгольмом) очень хорошо. «Око за око, зуб за зуб» Теперь я предлагаю Вам быть моим гостем, по крайней мере одну неделю. Могу Вам дать хорошую комнату с больш. письм. столом, с большим окном, выходящим на скалы, сосны и берёзки, даже с синими горизонтами, просвечивающими между веток и без всякаго дома перед носом (только сбоку). В Вашем распоряжении может быть и гостинаяскнижной полкой (она же и столовая), выходящая на улицу и имеющая маленький балкон. Кроме того в той же квартире имеются ещё 2 комнаты, одна из них Аленькина, а другая, около кухни, — пустая. В одной из этих поместилась бы я. Вы бы имели, я надеюсь, и покой и отдых. Есть конечно и ванная комната. К сожалению, проточной воды в комнатах нет.

Ближе к середине Сентября, около 3–го или 10–го я должна отправляться «на отхожий промысл» — писать детск. портреты по заказу в Гётеборге и ещё где–то. Это мой хлеб, кот. должен перепадать и Аленьке.

Сейчас я в деревне у знакомых (прелестное место на берегу озера, вроде «Harpsund»а Викандеров), возвращаюсь домой около 20–го авг. и была бы бесконечно рада, если бы Вы уже «почти по дороге», заехали бы к нам! Повидали бы Лизуссемьёй, Николаясженой, посмотрели бы мысВами вместе летнюю красавицу Стокгольм, окрестности, <нрзб.> и пр. Впрочем и у нас в Hägersten’е по–моему прекрасно. Вдоль главной улицы Sparbanksräg масса разнообразных роз, — большими и малыми кустами, а за домом, — лес–парк,сдорожками, видами, травами; недалёко чудный заход солнца над озером.

Ну вот, решайтесь, — дайте мне ответ на Sparbanksräg. Можно переночевать в Hamburg’е и ехать только днём.

Возвращаюсь кратко к Вашему письму. Вспоминаю написанное Вами мне несколько лет тому назад: «настроение моё колеблется между: … прочее время живота моего в мире–покаяніи… и т. д. и языческим наслаждением природой…». Это не точно, но в этом роде. Ведь тоже противоречия?! Итак, как сказано, — продолжение следует — устно (надеюсь) или письменно.

Да хранит Вас Господь, милый Фёдор, — берегите себя!

Анюта(что–то непривычно.)

19 16–го авг. 62–го г.

Hogtorp

Stjärnhov

Дорогой Фёдор!

Только что отправила Вам спешное письмо, приглашая приехать из Голландии к нам в гости в Стокгольм.

Теперь, собственно, хочу по–настоящему ответить на Ваше письмо, имея его тут же на столе, и отвечая в том порядке, в каком оно у Вас написано, а не в порядке того, что меня больше всего задевает.

Пишу я также отчасти ещё и потому, что мне как–то не верится что Вы приедете, и когда я получу на этот вопрос ответ, пройдёт, вероятно, порядочно времени, что заставит и мои ответные мысли отчасти поблёкнуть.

Итак, ещё раз спасибо за письмо. Я нисколько не сетую на молчание и понимаю отлично, что значит неотложные дела и свидания. Молчание только тогда мучительно, когда не знаешь, чем оно наполнено, вернее, отчего зависит. Причин бывает иногда много. И радует меня, что это была занятость, а не что другое! Эпитет «родная», даже вскользь сказанный, — ласкает слух. Как он ценен. Чем старше становишься, тем он реже и ценнее, — все меньше на этом свете людей, кот–ым можешь это сказать и от котых можно это услышать.

Постараюсь откуда–ниб. достать «Новый журнал», чтобы прочитать статью, опровергающую и евразийцев и европейцев, — не знаю, кто из знакомых получает этот журнал… Вообще, когда вернусь в Стокгольм, надо будет заняться получением газет и журналов, у меня последнее время вышел в этой области какой–то застой.

Спасибо за ответ на мой вопрос, — значит, 30–го Июля день смерти Наташи. Я запишу её милое имя в мой «помянник» за упокой, где все имена мне близких и дорогих. Ведь у нас считается, что когда священник вынимает «часть» из просфоры, упоминая имя, то этот покойник как бы участвует в Причастии. Рада, что Вас в этот день окружали милые близкие люди, жалею, что не могла самасВами молиться, горевать и одновременно просветлённо чувствовать её близость. Да, — думаю, что и здесь у меня много общихсВами переживаний…

Кронера я помню хорошо, — но как это было давно! Очень меня заинтересовало, что к Вам зашла Толстая–Милославская (Ел. Влад.)ссыном Володей. Мы надеялисьсней просватать егосмоей Машенькой, но ничего не вышло. Если он в Мюнхене, не познакомится ли онсАленькой? — А что из себя представляет «экономист Ремминг» из Стокгольма? Кажется, толковый человек и, говорят, хорошо знает русскую поэзию, хотя с виду он неказист и не поэтичен?

То, что Вы пишете об Аленьке, — это бальзам на материнское сердце, — я именно так её ощущаю и поэтому особенно люблю, хотя и у неё тоже много изводящих недостатков!

Ну вот, теперь, следя за Вашими строками, понемножку подъехала к самой чувствительной и интересной части Вашего письма и тут мне хочется ответить обстоятельно. — Час уже настолько поздний, ½ 2–го ночи, что буду продолжать завтра. На сегодня, — спокойной ночи, — милый Фёдор!

17.8. Опять начну с благодарности: особенно горячее спасибо за всю эту последнюю часть письма и в особенности за последние фразы.

Я Вам, кажется, уже писала, как много Вы мне дали и даёте, в особенности дали во время этой Мюнхенской встречи. Если это все расписать, то получатся не строчки, а страницы… Страницы, конечно, чудесные. Но меня очень смущало одно обстоятельство: что же даю я Вам, что могу дать? Восхищение, преданность, любовь, дружбу, — что хотите, — но всего этого, я чувствовала, у Вас много кругом. Много, и мож. быть гораздо ценнее, потому что активно, близко, осязаемо. Но что я «своя», что за мной «стоит Россия, её природа, её история, имена… созданных русск. творчеством женщин» и т. д. это такие дары, — от меня не зависящие, кот–ым и я умиляюсь. За отыскание их во мне — нижайший Вам поклон, — и опять — спасибо!

Здесь, как будто, никто их не видит, во всяком случае, мне об этом не говорит. Скорей м. б. завидуют и стараются как–нибудь придавить.

Это конечно «дары» не мои — Вам, а от Господа Бога (незаслуженно) — мне и мысВами оттуда черпаем. Ибо и в Вас все это, или подобное, — имеется. И Вы, благодаря Вашему таланту, чутью и знаниям все это тончайшим образом воспринимаете, и что главное, — передаёте людям в Ваших произведениях. Так что если за мной стоит чудный бор, за белыми стенами нашей Оптиной Пустыни, и одновременно какие–то разбойничьи трущобы, — это только радостно, — и Вам и мне, не правда ли?

Разбойничьих трущоб хотелось бы поменьше, конечно. Их надо прятать и лить на них «очистительные воды». С молодости засела во мне Соловьевская мысль: дары или привилегии дают не только права, но налагают ответственности. Или «много дано, много и спросится». Теперь наступает почти что паника: ведь надо эти дары использовать, их как–то «активизировать». Способна ли я на это? Т. е., что я способна писать, я мало сомневаюсь. Но мне надо дать перо, бумагу, тихую комнату и какую–то палку. Кроме этого, понимающую и направляющую меня душу. «Внутренними очами» смотрю, конечно, на Вас, когда пишу эти слова. Но возможно ли?

Ведь сегодня мы живы, а завтра нет! Неужели эта часть такой благоуханной, благостной России, со всеми её тенями и светом, кот. я в себе чувствую, кот–ую больно и сильно переживала, неужели она так и уйдёт со мной в небытие, не отдав никому этого благоухания? Ведь это немыслимо и почти преступно. Неужели Вы не сможете мне помочь?

И вот опять это слово тени, уже в Вашей приписке от руки. Я сначала было подумала, что Вы это слово берёте не в том отрицательном смысле, как оно вообще употребляется, а «между строк волнующиеся тени», в смысле «оттенки». Но когда оказалось что «крест даёт право приветствовать тени», то я уже смутилась. М. б. именно стихотворения, кот. преувеличивают, усиляют, искажают, — нанесли «тени»? Но не все присланные стихи были пояснениями и дополнениями к письмам. Я, кажется, понимаю, что именно Вы усмотрели, но не совсем.

Есть ли это тот «настоящий яд», о кот–ом Вы мне как–то признались на балу в Hotel Bellevue лет 25 тому назад? Вопрос был поставлен так: я тогда спросила, после нескольких минут очень содержательного, хоть и краткого, разговора с Вами, — почему мы никогда не можем вести более продолжительного разговора и в более спокойном месте, чем на балу. На это Вы мне ответили, что если так разговаривать, то может случиться, что не захочется и расстаться! Потом Вы неожиданно прибавили, что уже были у нас с Вами ситуации, пропитанные «настоящим ядом», и что надо остерегаться [вдруг вспомнила, перечитывая эти строки, моё собственное:

«Не чиркай спички, может быть опасно…

Пусть лучше солнышком согреется земля!»]. Ваши заключительные слова были: «вот видите, какое признание я Вам сделал». Я ничего не ответила, как будто и не слышала и никогда этого разговора не припоминала, как–то его куда–то утопила. Он меня удивил, т. к. я лично не могла вспомнить никакой ситуации «с ядом». Я, по крайней мере, его не чувствовала. Я совершенно чисто, искренне и честно интересовалась лишь обменом мыслей и впечатлений, слушалас наслаждениемвсе, что Вы говорили. Кое в чем была не совсем согласна. В конце концов, я решила, что все это было Вами сказано «просто так», в виду бальной атмосферы, и решительно ничего не значило.

Все это я «почему–то» вдруг припомнила теперь. Странно! 25 лет тому назад! Даже жутко.

Никогда я Вам не рассказывала, да и никому, кажется, о тех странных вопросах, которые мне ставила Мар. Фед.1362по поводу моего отношения к Вам ещё в самом начале нашего знакомства. Но об этом, м. б., когда–нибудь в другой раз. — Задумавшись над «тенями», все это снова вспомнилось.

А теперь скажу просто: как это назвать ещё не знаю, — тени ли или яды, или свет? Милый Фёдор, — Вы мне стали чем–то близким, очень близким человеком. Может быть, наше общее «одиночество», земная покинутость любимыми, нас как–то соединяет?

Вы не знаете, как я хотела бы Вам помочь и пролить хоть капельку света и радости. Вы знаете, что, думая о Вас, и сейчас, пока пишу, я просто плачу. Слезы так и льются куда попало.

Ну, до свидания, мой друг! А, может быть, и прощайте! Если эта откровенность Вам тягостна и неуместна, отплатите мне такой же откровенностью, — скажите это. — Все можно вложить в совсем другое русло.

Да хранит Вас Господь!

Ваша

А—

P. S. 18. Авг. 62–го г.

Привет и спасибо «шатавшейся в оглоблях» Лидии Александровне за то, что она всё–таки дописала это ценное, дорогое мне письмо.

Это «писание» отправлю Вам, лишь когда узнаю, что Вы сюда не едете.

Субб. 18. Авг. веч.

Эти строки до Вас вряд ли когда–ниб. дойдут, милый Фёдор, — но не писать Вам сейчас для меня почти невозможно. Перечитываю Ваше письмо, иногда начинаюсконца. Задумываюсь. «Но встань, иди. Тропою светлой духа…» Да, я стараюсь. А что в данном случае «светлая тропа духа»? Мои письма к Вам, разве они «от лукавого»? Разве письменное общениесВами не духовная тропа? Разве мы не можем помочь друг другу и в этом отношении? Разве это какой–нибудь самообман и только трата времени, и моего, и Вашего? Я не могу этому поверить!

Поговорив с Вами письменно, хотя бы и больше в виде монолога, — но в конечный диалог я всё–таки верю, — мне как–то становится легче, я получаю какой–то заряд для вдохновения и труда, для той же самой «тропы», о кот–ой сама же написала.

«Несколько дней, проведённых с Вами здесь, очень приблизили нас друг к другу…» А потом ещё «Ваше письма были для меня большою радостью». Разве это не радость и для меня? Да ещё какая! Я не верю, что это только «фразы», — ни в коем случае!

Если бы я могла петь, я бы пела, — да как! И весело, и грустно, и на все лады. И невольно вместо пения слагаются ритм и рифмы и получаются, как кто–то сказал: плохие и никому не нужные стихи. И всетаки это: «le cri du cœur».

Я что–то придумала: постараюсь и вдохновенье и чувства влить в другое русло: начну писать то, о чем мысВами говорили в последний памятный вечер на Ainmillerstr., — мою исповедь, — помните? Я буду писать, думая о Вас, м. б. для Вас, потому что только Вы до конца меня поняли.

Я вспоминаю ещё что–то, вскользь Вами сказанное на моё замечание в этот последний день: Ну вот, все кончено! — «Нет, не кончено, а только начинается!..»

Дай Бог, чтобы это было так.

Я не смею об этом думать, но в самых безумных мечтах вижу начало новых взаимных вдохновений, мыслей, и совместного духовного подъёма.

Может ли это быть?

Спокойной ночи, милый Фёдор.

Христос с Вами!

Воскр. 19–го Авг. веч.

Милый Фёдор! Писать сегодня не буду, хоть мыслей набралось много. Написав вчера о «светлой тропе духа», решила сегодня подтянуться хотя бы в смысле элементарного исполнения самых неотложных обязательств, поэтому выискивала и выписывала ошибки из Ал–ых писем, ещё кой–кому написала и работала над заказанной картиной. Начала также и свой манускрипт. Это ужас, — сколько «побочных» дел всегда откуда–то набирается, в особенности писем, — они меня могут зарезать.

С Вами я состою в постоянном мысленном разговоре, — и вот Вы ничего об этом не знаете, а я пишу Вам так много, что Вы никогда не успеете всего прочитать.

Поэтому сегодня воздерживаюсь. Не то, что устала, или не пишется, наоборот, — а сознательно и с сожалением — воздерживаюсь.

Читаюснаслаждением «Встречи»1363, медленно, и, впитывая в себя каждую фразу, — тоже начала подчёркивать.

И всё–таки сегодня молчу.

Будет ли от Вас когда–ниб. ещё письмо? Или встреча?

Христос с Вами!

20.8.

Не могу не рассказать Вам, как благоухала сегодня липа, да и вообще все, после многих дней дождя и жаркого сегодняшнего солнца. Я шла через лес, потом дорогой через поля, спелая малина вдоль дороги так и валилась в руки, из рук в рот. Ах, Фёдор, милый и такой далёкий недосягаемый друг! Друг,скот–ым я беседую, о кот–ом думаю и кот–ый этого не знает! Всю эту чудесную природу я могла бы показать, Вас сюда приглашают приехать, но какое–то только предчувствие шепчет, что этого не будет. Я шла туда, куда подъезжает почтальон, приблизительно km. два от дома, — там такие же ящики, как, о кот–ом я как–то писала «полный пустоты», т. е. полный газет и дряни, без того, чего ждёшь. Он подъехал и привёз ещё письма, но все это было не то. Моя участь ждать всегда; всю жизнь чего ниб. и кого–ниб. ждала. Но есть и такие, кот. ждут от меня и не получают. Все кверх ногами на этом белом свете. Я хотела вечером позвонить, но не решилась. Мож. б. завтра, ещё даю шанс почте. Зато бешено рисовала цветы. Люблю Божий мир и его красоту, хочется и это передать другим, — эту тончайшую поразительную красоту. Но муку свою никому не могу передать. Пусть сгорит она в терпении и молитве. Господи, помоги нам всем, помоги душе, «запачканной издревле»…

Во вторник, 21–го Авг., в расчётах, что Вы уже получили моё письмосприглашением от 15–го (или 16–го) Авг; попробовала соединиться по телефонусВами в Мюнхене. Выбрала обеденное время, т. е. 13. 45. Никто по этому номеру не отвечал. Я хотела узнать, получено ли письмо и хотя бы приблизительно, какой ответ насчёт приезда в Стокгольм. Почта, конечно, ничего не принесла, а вечером снова звонить было неудобно, — приехали хозяева, кот. отсутствовали 3 дня, были соседи и т. д. — Я приняла это как знак, что, мол, не суждено.

Не буду больше писать писем, ни ждать их, ни мысленно разговаривать с Вами, сожгу все это нетерпение или пресловутые тени, — брошу все в огонь и буду только работать и работать. Одним словом — вырву зуб, чтобы не ныл.

Но он всё–таки, хоть и притишенно, но продолжает ныть. К счастью, появились спешные заказы на картины и вот я засела… Заработала 240 кр. (прибл. 200 м.) предстоит ещё 100. — А от Вас, дорогой Фёдор, — (не пристягнуть ли снова отчества?) ничего пока не жду, — т. е., конечно, жду, — но решила не ждать. — Ни писем, ни Вашего приезда.

Пусть время покажет дальнейшее. Сегодня Вы уехали во Франкфурт, 27–го будете в Голландии. Сегодня мой последний вечер в этом красивом доме, среди этой чудной природы. Я собирала много полевых цветов и рисовала их, также и вид из окна.

Стихотворение, написанное мною 8–го Авг., называемое: «День Воскресения», в 2–х частях (коротких), я слегка подчистила. Предназначалось Вам послать, но пока лежит у меня… до востребования.

Так вот, больше рассказать сегодня нечего, вернее решено, что нечего. И Вам, и мне надо работать, а не писать (в моем случае) или читать (в Вашем случае) совершенно не нужные письма.

Всё–таки я молюсь за Вас: да хранит Вас Господь!

20 Мюнхен, 18 августа 1962 г.

Дорогая Анюта!

(Мне это довольно просто писать, всё–таки мысВами знакомы почти сорок лет). Отвечаю сегодня только на беспроблемную часть Вашего письма — о тенях и кресте напишу впоследствии.

Ваше предложение приехать в Стокгольм, прожить тамснеделю, повидать Вашу старшую дочь Лизочку, которая не без моей поддержки попала на сцену, при сопротивлении бабушки, а, по–моему, ещё и отца Иоанна, познакомитьсясженой Вашего сына и по–настоящему поговорить с Вами о Вашем художественном и литературном творчестве — очень заманчиво. Но сейчас оно, к сожалению, совершенно не исполнимо. 1–го и 2–го я читаю в том обществе, в которое еду (следующий раз сообщу Вам, где будет происходить встреча двухсот боголюбов), потом хочу проехать в Амстердам, где у меня есть знакомые, связанныесимением, в котором я вырос в Калужской губернии. А к 6–му я уже должен обязательно быть в Мюнхене, так как 7–го приезжает в Мюнхен знакомая и Вам Надя Ланге, жизнь которой была очень связанаснами, в частностисНаташей. Итак, на этот раз придётся отказаться от Вашего заманчивого предложения. Но может быть его удастся исполнить в другой раз.

Дочку Вашу я видел только один раз, сразу же после её приезда в Мюнхен. Весёлая, милая и нежная, она забежала за своими вещами, сердечно обняла «Фёдора» и улетучилась в автомобиль, который её ждал. Хотела вернуться в тот же вечер, но я был занят и должен был ей отказать. С тех пор она не звонила и не заглядывала. Сегодня я звонил Медему, желая навести справки о ней, но его второй дочери, которая видала Вашу, не было дома. Он мне обещал позвонить, но наверно у Вас у самой есть сведения, как она устроилась.

Сейчас у меня ещё очень много писем. В среду утром я уже уезжаю под Франкфурт, а вернувшись — через несколько дней уже в Голландии. Не считайте этого письма за письмо. Это не письмо, а только сообщение. Письмо напишу по приезде.

Шлю Вам самый сердечный привет и очень надеюсь на скорое свидание (быть может у Феди Медема, с которым я сговорился, что если будет можно, то проведу у него неделю во второй половине сентября)1364так какстёплым чувством вспоминаю встречу в Мюнхене.

Ваш Ф. Степун

21 Понед. 27–го авг. 62 г.

Hägersten — Stoekhov тел. 457145

Дорогой Фёдор!

Только сегодня получила письмо–сообщение, написанное Вами (т. е. продиктованное) 18–го авг. Девять дней, — это оч. большой срок для письма и я конечно недоумевала, объясняя себе Ваше молчанье «боязнью» теней (кот–ых в настоящем смысле слова, по–моему, — нет). Объяснение было неприятное и поэтому я очень обрадовалась, получив эту весточку и обратив внимание на то, что хоть письмо и датировано 18 авг., но получило почтовый штемпель 23 авг. (!). Где оно находилось все эти 5 дней, — от 18–го до 23–го? В дороге находилось лишь 4 дня, от 23–го до 27–го (что тоже довольно долго). И в первом Вашем письме, от 7–го авг. дата письма отстаёт [от] даты почтов. штемпеля на 2 дня. Мож. быть и другая Ваша переписка так. образ. задерживается? Или это только ко мне?

Как бы то ни было, я уже до получения «сообщения»сприскорбием поставила крест на Ваш приезд этой осенью сюда. (Вот опять слово «крест», в аспекте мрачном в этот раз, а не в приподнятом, светлом, как вообще я его ощущаю). Что касается моего возможного приезда в Мюнхен, то положение сейчас изменилось несколько к худшему, т. к. заказанные мне детск. портреты отставленыссентября на октябрь и поэтому я до этого времени вряд ли смогу найти нужные для поездки «капиталы». Кроме того налоги, кот. необходимо уплатить (хотя бы частично) до 1–го окт., съедят все, что у меня есть.

Вот какая мрачная картина, а кроме того — буря, дождь и холод, — +12°!

Я почему–то считала, что Вы читаете в Голландии 27–го авг., а по этой последней весточке, Вы там читаете 1–го и 2–го сент., поэтому не знаю, застанет ли Вас это письмо (кот. тоже не письмо), но во всяком случае пробую.

Также и пробовала сегоднястелефоном (в обеденное время) и снова неудачно. Переставила на 6 час. веч. Посмотрим, что выйдет!

Мне только хотелось узнать, а это я могу через Вашу секретаршу, — в Мюнхене ли Вы и когда оттуда уезжаете в Голландию? Это на предмет возможной пересылки Вам тех писем, кот. я написала в ответ на № 1 от 7–го авг., и кот. не отправила, не получая ответа на приглашение.

Кстати, в этом письме есть у Вас слова: «углублённо вести непрерывающийся диалог…» Это касалось прошлых лет, когда это фактически было мне совершенно невозможно. И Вы это поняли. Но этот диалог, — это то, о чем я мечтаю, — и даже если он бы и разыгрывался неравно, т. е. — больше чтения, чем писаниясВашей стороны. Но м. б. и это желаниесмоей стороны нескромно?

Не могу не затронуть под конец темы «теней и креста». Я понимаю, что Вы их учуяли, тем более этому не вполне правильно помогли стихи. «Тени» — бывают, что и говорить! Но в данном случае, по отношению к Вам, они мимолётны, легки и совсем не преобладают.

Преобладает тягота вверх, а не вниз, Вы меня понимаете? Что такое «верх», и что «низ», — понятия весьма относительные, но у меня они совпадают с нормами христианскими, а не фантастическими, а тем более современными.

О «тенях» и «ядах» я Вам пишу в неотправленном письме от 16–го авг. Если хотите его получить, то вышлю. Оно, увы, — длинное: начато 16–го и кончается 22–го авг. Всё–таки, я была бы рада, если бы Вы его прочитали.

Счастливого пути, милый Фёдор,

Да хранит Вас Бог!

Анюта

P. S. Накануне дня Ангела Наташи (8. 9), т. е. 7. 9, — моё рожденье. Сделаю себе подарок и позвоню Вам веч. около 8–ми. Надеюсь, застану!

P. S. Аленька живёт в семье «Kloepfer» и смотрит за детьми. Адр.: Helmtrudenstr. 12 München 23. Тел. не знаю! Позвоните ей!

22 Амстердам, Понедельник 3.IX.62

Дорогая Анюта,

Ваше письмо от 27 получилъ после обеда 29–ого т. е. в день отъезда в Голландию. Взял с собой чтобы отозваться. В Zeiste <?>, где читал, не было ни минуты свободной. — Общество было сердечное, внимательное ко мне, но не моё: вражда к церкви, политике и всякой христианской активности, да и не без некоторой сектантской амбициозности.

Тут тишина — и очень внимательное отношение ко мне сына 80–летней женщины,скоторой у меня был литературный роман, кончившейся тем, что она прилетела к нам в Мюнхен, и вскоре умерла. Повенчали нас общие воспоминания: через 5 лет после того, как мой отец бросил службу на писчебумажнои фабрике в Кондрове1365и продал собственное соседнее имение Касатьино <?>, только что повенчавшисьсголландцем [моя коресподентша] приехала в Кондрово где провела, симпозиональные годы своего счастья; наши описанные мною <нрзб.> — служил и у неё. Чтение моего «Бывшаго и несбывшагося» вернули её в её юность, а меня в моё детство.

Написав все это — понял, что написал зря — так как время у меня на письмо все же и тут мало, а в Вашем письме много вопросов — считая опять–таки только внешние, на которые хотелось бы ответить…

Письма, дорогая (только русские), часто опаздывают — независимо от адресата потому, что моя немецкая секретарша часто приходит несколькими днями позднее, чем русская, а иногда, написав адреса на машине, не бросает в тот же вечер из–за позднего времени. Тени тут, право, ни причём. — Мне очень жалко, что Вы не дозвонились до меня — но перед отъездом я был так занят, что это было действительно трудно. В субботу 25 к обеду была Татьяна Сергеевна Франк1366—жена философа — была в больших заботах о детях, скорбях о 12 лет тому назад умершем муже. Читала даже его нежнейшие письма: кому повем печаль мою.

Пришлось закрыть телефон, а в понедельник я был за городом, чтобы повидаться с москвичкой, которая (она замужем за немцем) ездила в Россию и видела моих. Жить там легче. Брат, который за ней в своё время ухаживал — сразу же её принял.

Кроме того, я кончал и кончил большую русскую статью. О России между Европой и Азией1367.

Я знаю, Анюта, что это письмо совсем не то, которое Вы ждёте от меня — но начать настоящий разговор о «тенях», о «тяге вверх и вниз» — я здесь среди бесконечных общений, визитов к славистам, осмотра выставки Франц Гальста1368и Рембрандта в музее я не могу — мне просто захотелось часочек беспроблемно побыть с Вами — подать голос и поблагодарив Вас за прекрасное по глубине стихотворение, поздравить Васснеизвестным мне до сих пор талантом.

О тенях и ядах напишу Вам в ответ на Ваше письмо от 16–ого августа. — Хочу пока что только сказать, что ещё в время Вашего пребывания в Мюнхене мне вспомнилось, как я провожал Вас домой (Вы были у нас). Шли мы под руку. Вы были грустны и неожиданно сказали:«вот мы съ Вами Ф. Ав. и состарились»— Эти слова были тенью, что прошла по Вашей душе. К этому воспоминанию хочется ещё прибавить; что преобладание тяготения вверх — не уничтожает, а преображает; подымающиеся с земли туманы, вот они уже и плывут по небу облаками — вечными странниками.

Что мысВами не современные люди — я знаю, как знаете и Вы. Да хранит нас обоих Бог. Ваш Фёдор.

P. S. Очень мешает писать боязнь, что Вы не разберёте моего почерка. Я ведь сам не разбираю. А диктовать письма Вам — по духу нашей переписки мне невозможно. Жду большого письма.

Привет Вам — самый сердечный.

Привёз письмо обратно, потому что на письме от 27 был как будто новый и не вполне внятный адресъ.

23 4–го Сент. 62–го г.

Дорогой Фёдор!

Ваше «письмо–сообщение» от 18–го авг., дошедшее до Стокгольма 27–го, я с благодарностью получила, пожалела о содержании, и сейчас же ответила, в надежде, что мои строки застанут Вас в Мюнхене, между поездками во Франкфурт и в Голландию. Но, м. быть, оно все ещё лежит под спудом за это время пришедшей корреспонденции? Это конечно, не так важно, никаких новых «сообщений» там нет, разве что одно, а именно, что я собираюсь Вам позвонить 7–го веч., около 8–ми час., сделав этим самой себе подарок на рождение.

Но вот этот подарок, по–видимому, должен будет отпасть, не ждите моего телефона!

Дело в том, что отпущенный мною на этот случай «бюджет», придётся перевести на другой телефон, тоже в Мюнхене, только не к Вам, а к Аленьке! Сегодня я получаю от неё телеграммусизвещением о новом адресе и телефоне, — без комментариев.

Что случилось, — решительно не знаю! В предыдущих письмах ничего подобного не предвиделось, — все как будто было в порядке. Писала только, что подружилась с художниками, с одним, 22–х летним — особенно, что стала писать картины и вместесдругими и одной подругой, выставили их на улице (!) и… продали! — Может быть, за это выгнали!?

Кроме того, писала, что ежели бы она могла остаться дольше в Мюнхене, то получила бы комнатусванной и кухней за 100 DM. в месяц. Но не было вопроса об окончании «службы» в этой семье (Kloepfer), где она устроилась смотреть за детьми на 6 нед.

Так что вот, сегодня я должна звонить туда 33. 51. 53 и в течении 2–х минутн. разговора постараться возможно больше узнать. Если Вы, со своей стороны, ей бы позвонили, — я была бы оч. благодарна. У Вас тоже м. б. составится какое–ниб. впечатление, о кот–ом Вы мне напишите, когда сможете добраться до письма, кот. (по обещанию) будет не только сообщением, да ещё грустным, но «настоящим» письмом, кот. — ого я, конечно, очень жду.

Кроме того, у меня лежат уже написанные мною письма Вам, — все реакции на Ваше письмо от 7–го авг., лежат и не отсылаются. Смущаюсь обременять Вас чтением, ведь и на это нужно время. Можно и подождать!.. Во всяком случае жду в этом отношении некоторого поощрения.

Просила Аленьку достать цветы и отнести Вам ко дню памяти Наташи, 8 сент., по старому 26–го авг. Вы будете, вероятно, на кладбище, — положите от нас, пожалуйста. Если нет, поставьте у себя, — «в память»! Надеюсь, что она это сделает. Ещё просьба передать вложенную записочку Наде Ланге, буду очень благодарна.

Так соблазнительно снова приехать в Мюнхен, но что делать, когда находишься в тяжёлых тисках безденежья! Только в октябре, возможно, будет облегчение.

Сейчас у меня два детских портрета, над которыыми я работаю, но это — капля в море против того, что нужно.

Снова принялась за «Бывшее и несбывшееся», теперьсособым интересом читаю. Эту книгу я, м. пр. купила сама, — а немецкой, сокращённой, у меня нет. Да и вообще мало, что есть.

От души надеюсь, что Вам удастся, наконец, отдохнуть. Жаль, очень жаль, что это не в Швеции, и что Бавария находится так далеко!!

Самый сердечный привет и Вам и Наде Л. Да хранит Вас Господь!

Всё–таки, не могу удержаться и посылаю ещё один «стих». Что делать, когда они из меня высыпаются!! Не сетуйте!

Напишите.

Анюта

24 7.9.62

Спасибо за тел. разговор, милый Фёдор! Весь вечер я была одна, поэтому снова «высыпались» из меня стихи. Без переделок и поправок, в сыром виде, посылаю их Вам. Они для Вас.

А за неделю писем в августе 62–го г. (16–го — 23–го) не сетуйте на меня! Эта была неделя в деревне, — цветущая липа и лесная малина очевидно завели меня куда–то слишком далеко. Но не пугайтесь, это совсем не страшно! Это ничего!..

Отсылаю все эти писания, не дожидаясь Вашего письма, потому что боюсь, что по получении его или захочу все написанное разорвать и бросить, или буду снова строчить и Вас затруднять чтением.

Ну посмотрим! День рождения прошёл неплохо и закончился прекрасно. Спасибо, мой друг!

Анюта

25 11.9.62

Ответное письмо следует, дорогой Фёдор, — сейчас оч. много работы, — рисование и клиенты!

Была вчера на фильме (советск.) «Дуэль» по Чехову, — замечательно1369. Я умилялась.

Как верно Зайцев оценил это произведение Чехова (из «Встреч»)1370. Не знаю, как Вы чувствуете, но мне в телефон показалось, что «Анюта — Вы, и Фёдор — Вы», звучит как–то неестественно (в письменной форме легче, — а звучит — глупо). Как Вы находите? Если со мной согласны, то перейдём на Ты; поэзия, во всяком случае этого требует!..

Привет сердечный.

Анюта

26 Стокгольм, 13.9.62

Дорогой Фёдор, — захотелось мне снова тихо и «беспроблемно часочек посидетьсВами», — это цитата из Вашего последнего письма, — какие хорошие слова! Это именно так. Но совсем–то беспроблемно у нас не выходит, а то стало бы скучно! Теперь Вы уже получили письма от 18–го до 23–го авг. в одном конверте, а когда это письмо дойдёт, то верно будут уже получены и послетелефонное, и «расписка в получении». И всюду эти несчастные стихи! И сегодня опять! Я хотела бы знать, что Вы думаете? Вижу, как Вы проводите рукой по волосам. Не думаете ли, — «кажется, барыня сошласума»…

Впрочем, я несколько обнаглела последнее время, т. к. Вы меня поздравили с талантом и я вообразила, что получать письма от талантливого человека, может быть, Вам и не так уж обременительно, хуже было бы читать полную бездарность. Не правда ли?

Конечно, историю литературного романас80–ти л. женщиной Вы не зря написали, это даже очень интересно. Что значит «литературный» роман? Т. е. в письмах? А она писательница? И какая–ниб. разыгралась «любва»? Обоюдная или нет? Приехать, — и умереть, — это ужасно! Не предостережение ли, так, вообще, для человечества?..

Ах, Фёдор, — простите; в меня вселился какой–то весёлый бесёнок! (м. б. лучше, чем нытик?)

Иероглифы я отлично разобрала, поэтически назвав их «вязью», что тоже всегда приходится разгадывать; но кк. видите, все поняла, все оценила.

Милый Федя Медем написал мне чудное письмо и приглашает поскорей приехать со всеми ими познакомиться. Я не знаю, что делать. В общем, хотела бы очень приехать. Чувствую, что и Аленьке я нужна.

Пока получишь ответ на письмо, проходит вечность. Звонить или бесполезно, — нет ответа, или дорого. Телеграфировать, — тоже дорого, да ещё иногда непонятно, из–за экономии слов. Одним словом, положение безвыходное. От начала Октября до (приблизительно) 15–го меня ждут в Гётеборге для портретов детей, а сейчас я заканчиваю 2–х, — но поспею ли съездить до начала Октября, или лучше потом? Мне лично было бы удобнее потом, т. е. в конце Октября. Но где будете Вы? «Где Вы сейчас?..» Что бы стоило «звякнуть» по телефону! Такой хороший Nr. 457145.

Ну вот, обрываю письмо, а то напишу всякие глупости. Сегодня полнолуние, Вы тоже его видите! Милый Фёдор, я бы прибавила что–ниб. нежное, да не смею, пока не знаю Вашей реакции. Повторяю лишь Ваше:

Господь да хранит нас обоих.

Анюта

27 15.9.62

Среди размышлений и колебаний о том, приятны Вам, дорогой Фёдор, или неприятны мои письма и как Вы на них реагируете, преобладает все же чувство, что они приятны. Во всяком случае, я утешаю себя этим чувством, поэтому опять пишу.

Насколько помню (у меня нет ни черновиков, ни копий писем), в последнем письме из серии 18 — 23. 8, я что–то бормотала, что больше писать не буду. Но с тех пор пришло запоздавшее ответное письмо на приглашение, а потом и голландское, такое милое, от руки написанное. Ещё и ещё раз спасибо, друг мой!

Вчера не вложила стихотворений, потому что они как–то не подходили к стилю письма, а сегодня настроение не такое шутливое, хотя, собственно, ничего не изменилось. Наоборот, можно порадоваться, что пришёл ответ из Гётеборга, что меня ждут 8–го окт. и что будет около 20 портретов детей. Выходит, словно какая–то портретная мастерская «en gros»! Будет значит и утомление и будут деньги. Если деньги, то можно будет и приехать в Мюнхен повидать… Аленьку! Опять у меня появляется шутливый тон, ну ничего! Всё–таки портреты не шутки, а истинная правда, — если ничего не случится.

Воспоминаний о моих словах, насчёт старости, у меня совершенно никаких нет; стараюсь припомнить, но напрасно, и даже не могу понять, почему такая мысль пришла в голову и я её выразила. Никогда старости не боялась, всегда думала, что она несёт с собой ту «святую трезвенность», кот–ой так трудно добиться в молодости. Мне ещё не было 40 л., когда я одно время вообразила, что душевно состарилась, и, — слава Богу, — так и надо, так и хорошо! Всякие конфликты, осложненияс«тенями» и пр. всего этого больше не будет, наступила просветлённая и тихая эпоха жизни (это в 37 л.!). Сколько раз пришлось потом убеждаться, что, увы, в этом смысле никакой старости ещё нет. Да вообще, где та высокая трезвенность, кот. она должнассобой нести? За неё надо бороться; сама по себе, она вовсе не является.

Надеюсь, что Вы не ответите мне тем же, т. е. что Вы ничего не помните о «признании» на балу в гостинице Bellevue. Мож. быть, я и неверно его поняла, т. к. не переспрашивала и ничего не ответила.

Как всегда, жду весточки. От Али тоже давно не было. Милый Фёдор, перечитываю Ваши воспоминаниясособым чувством и вниманием, умиляюсь и восхищаюсь! Для Вас Россия «величайшее счастье всей моей жизни» (стр. 57)1371, Ваша Любовь, — а для меня она — мать, к кот–ой, м. б., иногда относишься исменьшим экстазом. Пишу свои детск. воспоминания. С болью прекращаю письмо [пот. что не хочется кончать].

ГосподьсВами!

А.

P. S. Надеюсь, что Вы, м. б. привыкнете получать мои письма; если они прекратятся м. б. их будет нехватать? Беспокоюсь об Але, почему она молчит?

28 17.9.62

Дорогой Фёдор, — пишу второпях, да кроме того неважно себя чувствую, что–то пошаливает сердце. Да и не удивительно: вчерашние волнениясАленькой (2 раза звонила ей в Мюнхен!) Куда–то её несёт на неделю в Швейцарию, Ваша комната для неё куда–то сгинула, наспех найдено что–то другое, на что нужно сразу внести деньги; денег у неё нет. Если она будет ждать высылаемых мной отсюда денег, то пропадёт поездка — случай на автомобиле с подругой и англичанином, — а если уедет, не заплативши, то пропадёт комната, что ещё хуже! Посоветовала ей взять взаймы,стем, что я верну отсюда по почте или «eventuell», привезу, коли приеду. Посоветовала обратиться или к Вам или к Curt Ulrich von Gersdorff, председателю семейного союза. Что она сделала, не знаю. Если к Вам, то простите, — но вот какое положение дела.

Сама же я, получив огромный заказ в Гётеборге на после 9–го октября, решила воспользоваться временем сейчас и приглашением Феди Медема, — поскорей приехать, — собираюсь взять билет в Мюнхен на 26–го сент. (отсюда). 27–го, значит, буду в Мюнхене, не знаю точно времени и еду прямо в пансион Coburg, где по–видимому будет Аленька, кот–ую Вы так мило пригласили по случаю «бездомности», на 3 дня в пансион.

Можно было бы взять «Doppelzimmer»1372и я бы туда водворилась на эти дни, заплатив разницу между двойной и одиночной. Феде Мёд. я написала и «habe mich angemeldet» после 1–го на несколько дней. Около 8–го—9–го, я должна уже быть в Швеции и начать работу после 10–го. Тогда, Бог даст, я заработаю, как следует, но приезжать после работы, т. е. к середине ноября, поздновато и непривлекательно.

Теперь остался деловой вопрос:

Закажете ли Вы двойную комнату для Али и для меня или это сделать мне отсюда? Аля, кажется, собиралась приехать 26–го.

Второй вопрос: нужны ли спешно деньги, если она их у Вас взяла, или можно ждать до моего приезда?

Чувствую, что произойдёт какая–ниб. «дежурная неувязка», но какая именно?.. Во избежание оной, была бы очень благодарна, если бы Вы смогли мне позвонить: Прилагаю, для удобства, дни и времена на отдельн. листке. А пока, ещё раз от души благодарю и радуюсь возможному свиданию.

А.

Едете ли к Медему и когда? Как бы нам не разминуться!

29 19.9.62

Дорогой Фёдор, — обрадовалась Твоему голосу в телефон и милому Ты. Прозвучало что–то родное и настоящее. Звук последних слов: ХристоссТобой, так ярко напомнил мне моего горячо любимого отца, кот. всегда так и говорил и писал. Спасибо за ласковое слово.

А содержание разговора меня несколько огорчило. Ведь подумай, вот что Ты мне написал в письме № 2, от 18–го авг. «очень надеюсь на скорое свидание (быть может у Феди Медема,скоторым я сговорился, что если будет можно, то проведу у него неделю во второй половине сентября) т. к.стёплым чувством» и т. д. Поощрённая этой фразой, я на всякий случай написала Феде, хотя ещё не знала смогу ли вообще поехать, по финансов. соображениям. Федя ответил быстро, очень родственно и тепло и пригласил приехать «как можно скорее».

Финансы кое–как наладились и я быстро решила ехать, т. к. надо мне и быстро вернуться.

От Тебя, тем временем, никаких по этому поводу известий; думала, — что если приеду 26–го или 27–го, — это все ещё 2–я половина Сентября. Я собственно боялась, что Ты уже уехал туда (прости карандаш!), а теперь оказывается, что какая–то «бестия» (извини, я не расслышала фамилии) увозит Тебя в Берхтесгаден. Несколько минут спустя, после телеф. разговора, пришла телеграмма от Феди: буквально (ответ на моё второе письмо, где я спрашиваю, действительно ли удобно приехать) «Dein Besuch auch mit Alinka 28 September bis 3 Oktober passend sehr erfreut Medem».

Ну вот! Предвиденная мной «дежурная неувязка» уже в самом разгаре. Я еду за тридевять земель, трясусь в поезде сидя 27 ½ час. подряд, чтобысТобой повидаться и хоть немножко наговориться, — и что получается, если все останется так, как это сейчас выглядит: Только что приехав, — мне надо ехать в Kronwinkl, а когда я вернусь, Ты уже в Berchtesgaden’е. А в Kronwinkl не поедешь, хотя сговорился заранее с Medem’ом и меня косвенно соблазнил на далёкое, неудобное и дорогое путешествие! Потом будешь сидеть в горах, потирать руки и радоваться, как все интересно получилось! — Если бы Ты знал, как мне смешно, когда я пишу все это, потому что внутри души не могу поверить, чтобы вышло так глупо.

За билет я ещё не заплатила (хотя деньги отложены), но можно конечно все «abblasen»1373. Впрочем, и это уже нельзя, слишком много народу в эту штуку вплетены. Итак, пускаюсь вплавь,сБожьей помощью во вторник 25–го Сент. Поезд приходит в München (Stockholm, Kopenhagen, Hamburg) 26–го, в 10 ч. 37 м. (утра). Т. к. Аленька знает, что комната заказана на 27–ое, (и не знает последней перемены, по моей ошибке, с 27–го на 26–ое) то она верно приедет лишь 27–го. Так. образ. весь день 26–го я в Твоём распоряжении. Или м. б. Тебя кто–ниб. куда–ниб. увезёт?..

Фёдор, голубчик, прости мою иронию, — я ведь это, — шутя и любя.

Но серьёзно, — если Аленьки ещё нет в Мюнхене, — не встретишь ли на вокзале? Это ведь не слишком рано, — после половины одиннадцатого?

Так чудно было, как Ты меня прошлый раз встретил, — не могу забыть. Возможности моей поездки к Мар. Ностиц в Berchtesgaden Semb <?> (на несколько дней) довольно шатки, но не безнадёжны. Но сможем ли мы хоть на полдня занять чем–ниб. другим наших друзей и побыть на лоне природы без них? Я все лето мечтала об этом, это видно по письмам, кот. катились ежедневно из деревни (18—23 авг.).

Все зависит от степени обоюдного желания, ловкости и — судьбы!

У меня за вчерашний день появилось 3 новых стихотворения, довольно грустных, я их сейчас не посылаю.

Трудно поверить, что мы скоро увидимся, как я надеюсь, что это будет на вокзале (но и не только на вокзале).

А теперь спокойной ночи, Фёдор милый. ХристоссТобой.

Анюта

20.9. Только что получила заказное письмосдвумя манускриптами. Теперь я так богата и так рада. Спасибо, милый, добрый друг. Не могу поверить, что мы в Мюнхене разъедемся, — этого ведь не должно быть! Кого–то надо куда–то переставить или отставить или приставить, но стратегия эта мне издали не ясна. Мож. быть, Ты придумаешь? Кроме того, надеюсь на счастливую звезду. Билет мой готов: в 7 утра (во вторник, 25–го сент.) отсюда. Пересадка в Копенгагене и в Гамбурге, куда я приезжаю вечером, 22.30, и откуда беру Liegvagen1374(тоже уже имеется) прямо до Munchen’а. Утром 26–го в 10.37 я там!

Итак, до скорого свидания. Спасибо ещё раз за все, все. Береги себя и ни в коем случае не приезжай на вокзал, если неудобно или трудно. Это была мечта, но отнюдь не необходимость!

ХристоссТобой.

Анюта

30 22.9.62

Дорогой Фёдор! Вчера, день Рождества Пресв. Богородицы, день смерти отца, был хороший для меня день: утром причастилась у обедни, потом поехала рисовать незнакомого мне мальчика и сразу же его и закончила, приблиз. в 1½ час. Все были довольны, я получила 200 кр. (приблиз. 170 DM) и поехала тут же обедать к друзьям, там, где я была в Августе в деревне, — у них и в городе большая квартира. Здорово устала, — но ничего! Сегодня бегала по делам и написала 3 письма в Баварию: Медему, Мар. Ностиц (Берхтесгаден) и <нрзб.> Либич, Unterwössen. В одно из последних двух мест или в оба я бы думала поехать после 3–го, когда Ты, по–видимому, будешь в Берхтесгадене. Если паче чаяния Твоя поездка туда отложится, то и я не поеду, — написала на всякий случай. Медему также сообщила, что вряд ли приеду уже 28–го, м. б. днём или 2–мя позже, — это чтобы выгадать время в Мюнхене, пока Ты там. Но т. к. всюду «Х»ы, то и написала в таком духе, что все можно ещё переменить.

Твои обе статьи прочиталас наслаждениеми так во всем согласна. В особенности в докладе, — удивительно верно и точно, как раз то, что думаю и я, как раз мои мысли. Это уж не от симпатии, а совершенно серьёзно. Тк. радостно, что Ты так думаешь.

Меня смутило только то обстоятельство, что в обеих статьях, какой то странноватый конец, как будто не хватает ещё страницы? Упаковка была плохая, одна сторона конверта была открыта, не спёр ли кто–ниб. Твою подпись, если она там была? Сохрани расписку, на всякий случай. Я привезу все назад в той упаковке, как получила. Если это так, надо будет рекламировать.

Итак, в среду утром. Если Тебя не будет на вокзале, то беру Taxi и еду на Ainmillerstr. Поезд приходит 10.37, если все будет благополучно. Дай Бог! Я так рада!

Христос с Тобой.

31 8–го окт.

2.30 ч. утра (ночи) на пароходе1375

Дорогой Фёдор!

В этот раз не качает, ночь зато совершенно чёрная. Что–то романтичное в этом ярко–освещённом полупустом пароходе. Пустой он из–за неподходящего часа. В спальных вагонах спят, в лежачих и сидячих, — кто как! Я встала, все равно плохо спится. Народу ехало уйма, в особенности до Гамбурга. Набились так, что еле можно было пройти по коридору. Все время читала Переслегина1376, т. что невольно продолжала беседоватьсТобой1377. Кажется, напрасно. Лучше мне было бы сейчас читать св. отцов, — но и это невозможно! Пейзаж из окна был прелестный, провизия поразительно вкусная, обильная и меня глубоко тронула! Не знаю, как благодарить. Обнимаю Тебя и Алиньку. Привет Твоим «дамам» домашним, Земишам <?>, Тузи и т. д.

ТвояА.

32 8. Х.62

Копенгаген

вокзал

Дорогой Фёдор!

Твоя «провизия» — просто изумительная! Так хозяйственно и практично все упаковано и так замечательно вкусно! Никто никогда меня так не баловал! Спасибо Тебе, дорогуша! Но не беспокойся, «Ich bilde mir nichts dabei ein»1378, никаких выводов не делаю, — только радуюсь и благодарю. Радуюсь совсем особенно. Ты такой добрый; в Тебе столько тепла и сияния; я забыть не могу, как Ты там стоял на вокзале. И за Аленьку я спокойнее, она Тебя любит и Тебе доверяет.

Путешествие довольно утомительное (без wagon lit), но, слава Богу, худшее уже, кажется, позади: и битки человеческие до Гамбурга и «утлый чёлн» до Дании, и дикая духота в купэ Liegevagen’а, где было 4 чёл., из них один молодой человек, немец, и 2 датчанки, говорящ. только по–датски (я их не понимала). Вокзал в Копенгагене старый и непривлекательный, — страшно тёмный; ресторанчик дорогой и скверный. Неприятные стороны усугубляются из–за «неспанной» ночи и необходимости сидеть здесь от 7–ми утра до 11.45, т. е. почти 5 часов. Я переменила плацкарт более позднего поезда, уходящ. отсюда в 14.45, на плацкарт поезда 11.45, — все же — 3 часа разницы. Теперь осталось ещё только часа полтора или два ждать поезда. Сяду на скамеечку и буду читать Твою книгу Переслегина. Всюду и везде подчёркиваю и пишу свои замечания. Очень много (в особенности в самом начале) могла бы и я написать… Впрочем «обрываю» письмо встречается у Переслегина, у Тебя и у меня в нашей переписке. И если бы уже не стало банальным, повторила бы и сегодня.

Милый Фёдор, — я все понимаю. Не беспокойся, дорогой. Пиши свою работу. Дай Тебе Бог для неё особого светлого вдохновения. Я с Божьей помощью тоже м. б. справлюсь со своими задачами. Во всяком случае радуюсь и благодарю Бога и Тебя, — что Ты существуешь, хотя и на расстоянии тысяч километров.

Обнимаю дружески.

Анютасм. на обороте

«…жить–то все же хорошо, Лишь бы иногда писалось В мою сторону письмо!»

33 Стокгольм, 8–го Окт. 62

12 ч. ночи.

Милый друг Фёдор!

Должна всё–таки Тебе сообщить, что доехала, хотя и поздно, хотя и устала. Выпила чайсТвоей чудной провизией, остатки кот–ой благополучно довезла, — выпила, снова пришла в умиление от всего, м. пр. и от прелестного ножа и вилки, кот<.> мне тк. живо напомнили «Айнмиллеровскую», съела яичко, бутерброд, ожила духом и решила черкнуть словечко, снова, конечно, благодарности. Каждая вещь, — положенная Тобою в этот дорожный пакет<,> несла от Тебя привет, питала и радовала меня! Виноград весь съеден, груши тоже. Осталось ещё на завтра одно яйцо, хлеб, масло, сыр и ветчина. Как хорошо!

Страшно, что и в «Скандинавии» ехало невероятное количество народу, — все места были заняты. Народ, вопреки обыкновению, разговорчивый и даже крикливый, — мешали мне читать. Впрочем, я мило клевала носом! На вокзале меня встретили сын Николай и невестка, чему я очень обрадовалась. Привезли домой в автомобиле на мой счёт и сразу ушли, не выпивши чаю, сказав, что нужно. Все–таки «фонданчики» Твои попробовали, очень восхищались. Нашла у себя письма: между проч. от Нади Ланге (очень милое) и от Кленовского, где он благодарит за мои слова, радуется и приглашает к нему приехать, когда я буду в Мюнхене. (Ein Posttag zu spät)!

У меня слипаются глаза. Побегу только к почтовому ящику, а Ты мне прости краткое и пустое письмо. Обнимаю с большой и нежной благодарностью.

Да хранит Тебя Господь!

Анюта

Впечатления о Переслегине напишу в другой раз.

9 окт. До почтового ящика ноги меня не донесли, а лишь в постель. С утра уже пошли дела и дела! Постараюсь отучить себя мысленно с Тобой разговаривать. «Спуск на тормозах». Когда это начнёт удаваться, — напишу Тебе. (!) У Переслегина где–то сказано, что русские талантливы на любовь, но не на дружбу, а вот посмотрим! Дружбу,смаленьким привкусом, — согласен? — Здесь поздняя осень, но солнце1379

34 отправл. 23 ноября 1962 г.

написано 9? 10? окт.

Стокгольм1380

<Письмо к Неизвестному>

В борьбесжеланием разговаривать, — в данном случае, — писать письмо, провела вечер зря, почитывая газету, безуспешно прибирая разбросанные вещи. Мысли, яркие впечатления, накопившиеся за путешествие домой, за сегодняшнюю прогулку, — уже в одиночестве по Hägersten’y, среди тихого и последнего листопада, — все потускнели и начинают проваливаться в какую–то мглу. Нет, уж лучше писать, если не письмо, то хоть безымянное нечто, чтобы хоть как–ниб. зацепить и закрепить все то яркое и щемящее, что захватывало меня целый день и что теперь уже на пороге, готовое исчезнуть в небытие.

В этом отношении у меня сходствосНик. Переслег.,стеориями кот–ого я далеко не всегда согласна, но зуд писания к тому,скем хочется обмениваться впечатлениями, у меня такой же! И мой объект приблизительно такой же! Что–то неподвижное, — каменный столб, что стоит у ворот!

Если я не «исцелюсь», то когда–ниб. разобью себе голову об него. Хорошо, еслисвытекающими из разбитой головы мозгами, вытечет ещё какое–ниб. сомнительное литературное произведение!

«Что–то», не без шарма, не без чувства, юмора, м. б. иронии, но без того большого дара, кот. я, странным образом, иногда в себе чувствую.

Почему его так сильно чувствуешь, а выливается — полуводичка! Итак, разобьётся об каменный столб голова, м. б. выпадут свитки слабых произведений, а человек, — живая женщина, умеющая оживлять, украшать, вызывать мысли и радость, она, — она пропадёт! «Столб» не оживится, останется по отношению к ней каменным и неподвижным, — а она эти свои дары так и унесёт в могилу. Как это может быть, и должно ли это быть? И какая это сила, кот. ведёт её как раз к этой каменной глыбе, т. е. к человеку, кот. закрылся стеной и лишь «вещает» из крошечного окошечка; говорит, что такова судьба и что иначе быть не может…

Что сделает время? Оно может убить тяготение в ту сторону, это правда, но не завянут ли при этом расцветшие цветы? Конечно, да!

На яркие образы, на пение слов, на все острые впечатления, кот. накатываются на душу, — ляжет туман.

Он уже стелется, уже тускнеют картины путешествия, уже элегия поздней осени здесь, вокруг дома, не так больно и заострённо ложится умирающей грустью на сердце и какая–то песнь начинает затихать.

Куда унесли меня эти последние два дня в борьбе! В какую ужасную тоскливую даль, после южного расцвета и радости? Только скорбно прозрачны стали все берёзки. Это уже не золотые, а бронзовые кружева на бледном розоватом небе, кот. редеютскаждой минутой. Листья тихо падают на землю, как и вчерашняя моя надежда. Горькие запахи сухой листвы и стелющегося дыма будто хоронят ещё вчера улыбающееся счастье.

Третьего дня и вчера ещё были проблески счастья, и там, откуда я ехала, было ещё тепло, зелёные густые деревья лишь чуть окрашивались красным и жёлтым, в садах и парках пышно красовались цветы.

Мы все почти радостно прощались на вокзале, все казалось и возможным и гармоничным; все воздержания, все трудности, вся предстоящая работа вполне преодолимыми и победоносными.

Путешествиесюга на север в течении 30–ти часов унесло меня и на север моих упований. В этот раз, в вагонах, хоть и дальнего следования, было переполненно и неудобно. Ночью я вставала и выходила на пароход. Он был ярко освещён, но пустой, так непохоже на обычный свой весёлый и переполненный облик, какой бывает днём. Что–то напомнило кошмар, в кот–ом друзья вдруг исчезают и я остаюсь потерянной одна.

При мне книга, кот–ую он мне дал, даже подарилснадписью1381. Там его переживанья, его мысли. Она написана уже давно, но, повидимому, все так же актуальна теперь, как и тогда.

Чем больше я в неё вчитывалась, тем больше холодело внутри. Ещё в руках были милые практичные вещи, данные им мне на дорогу, ещё так ярко вспоминались последние прогулки, последние слова, улыбки, какая–то надежда на возможность совместить несовместимое. Я знала, что его сердце в другом месте, но достаточно было мне чувствовать, что человеческий интерес у меня, неразумный оптимизм пел песни.

Книга его ясно и жестоко сказала мне: отойди! Не мешай ему жить в созданном им храме, созданном «на веки веков», не касайся дома, кот. он «только покинет, когда его оттуда вынесут!»

Как легко эти слова пишутся, как трудно переживаются и как неразумное сердце не хочет к ним привыкнуть. Север со своим жалким серым небом, с почти оголившимися деревьями поддакивал его книге, т. е. не тому, о чем там шла речь, — это было о любви, а тому, что эта книга говорила мне, — об отречении, об уходе.

Так буду стараться с горечью ронять свои чувства, как пожелтевшие листики медленно и крутясь спадают на землю. Крутясь и корчась от боли.

Осталась мне одна бумага: писать на ней пером, писать и красками. Оттого, если разобью лоб об стену его крепости, то быть может покажутся и свитки исписанной бумаги.

А все же, немножко жаль.

Немножко жаль тех ярких цветов женской преданной любви, которые, я чувствую, хотят во мне расцвести, а расцвести не должны. Неужели так и надо? Неужели для них нет другого выхода, как увядание и смерть? В непокорном, почти протестующем сердцеструдом повторяю:

На все воля Божия.

35 Воскр. 14. Х.62

вечером.

Милый Фёдор!

Шесть дней ничего Тебе не писала. Не знаю, заметил ли Ты это, но я заметила, и весьма даже. Впрочем, не совсем правда, я всё–таки писала, но не Тебе, а кому–то другому, воображаемому лицу, кот–ый, или кот–ая, вовсе не существует, адреса не имеет и марок не стоит, т. к. все остаётся у отправителя. Но и таких писем было только одно, правда довольно длинное. Я сумела за эти дни переключиться на совершенно необходимые «Марфинские» занятия, — как стирка, глажка, разыскивание предметов для отправки Аленьке, добывание себе пропитания и средств на пропитание до отъезда в Гётеборг. Портрет здесь в городе, кот–ый, предположительно, должен был меня питать, был, увы, отложен из–за простуды у мальчика, а поездка в Гётеборг до среды 17–го окт, — из за ветряной оспы там.

Итак, Марфа, скрепя сердце действовала, а Мария плакала. В результате или просто, — без каузальной последовательности, — у меня заболел живот (pardon!), пришлось лежать и думать, — как неприятно болеть одной в квартире, а ну, — как будет хуже! Но, слава Богу, сегодня, в день Покрова Пресв. Богородицы, стало понемножку лучше, и я пошла в церковь. После обедни я должна была встретиться с одним несчастным, бывшим сумасшедшим, а сейчас почти совершенно глухим. Он пришёл в церковь, мы потом поздоровались, но когда я перездоровалась со всеми, то его уже, на моё счастье, больше не было. Не без некоторого угрызения совести пошла я в т. наз. «харчевню», около церкви где иногда питаются бездомные или без хозяйств. (как я) после службы. Пошли втроём: один православный конвертит, старая дама и я. Оказалось — преинтересно. Господина этого я довольно давно знаю, а даму только видаю в церкви. И вот тут оказался сюрприз: прекрасно говорящая по–французски, живая, образованная, читающая Бердяева и Ф. Степуна, интересующаяся историческими проблемами России и т. д., она просто очаровала меня своим непосредственным умом и необыкновенной живостью, несмотря на довольно неказистую наружность, связанную с в. преклонным возрастом. Всё–таки, находка на моем бедном горизонте!

Покров Пресв. Богородицы.

Перед маленькой иконой Божией Матери «Нечаянной Радости» у меня сейчас горит лампадка, расточает таинственный красный свет. Эту икону мне подарила (уже давно) одна шведка, не зная, что она дарит. Батюшка определил, что это икона Б. М. «Нечаянной Радости». Я верю ей. И вот, хоть и незаслуженно, а все же нет–нет да посылает она мне «нечаянную радость».

«Дивногорские дни» 6–го Іюня, в Мюнхене, конечно, — нечаянная радость.

А «крестовоздвиженские» 27–го Сент.?

Хотя эти последние правильно несут своё наименование: хотя и праздник, — а день постный! Ну да, поститься, дело последнее, увы, мною несколько пренебрегаемое! Зато получаю его таким образом и несу смиренно.

А что теперь значит для меня, в данную минуту «Покров Пр. Богородицы»? Общий смысл ясен, — а подробности, — покажет жизнь.

Жутко стало от одиночества, — Покров поможет и утешит, поможет и он Тебе, мой друг, Бог даст во всем!

Ну, хватит о мистическом смысле Праздников, возвращаюсь к конкретной жизни.

Видал ли Ты Юру Габри1382по возвращении его из Москвы? Если он ещё не уехал, пожалуйста, передай ему сердечный привет и скажи, как я бесконечно рада была повидать и его, и брата Еню. Они такие же близкие, как и были мне тогда в Москве. Это странно, но это так.

Буду счастлива, если Юра мне черкнёт несколько слов, — когда–ниб.!

Теперь маленькая просьба: если кто–ниб. из Твоих друзей смог бы снять Тебя à la «Goethe in Italien», т. е. серая художественная одежда, шляпа и трость. Шляпа лучше в руке. На основании такого снимка я могла бы сделать набросок, мне бы это очень хотелось.

У Аленьки, по–видимому, масса перипетий: деньги, высланные ей в письме заказным из Швеции, — не дошли. Пакет, высланный мной Luftpost, m. Eilboten, и содержащий необходимое вечернее платье, не дошёл (во всяком случае, вовремя), а вдогонку посланная, забытая нижняя юбка, как насмешка, доехала вовремя, но в одиночестве!

Были взволнованные писки в телефон, да ещё на мой счёт. (Оказывается, можно при случае такую свинью подложить!). Чем все кончилось, не знаю!

Видишь, wie artig ich bin1383. Кажется не поставила ни одного вопроса, чтобы не заставлять Тебя отвечать.

Но если, кроме «улыбки поощренья», я ещё когда–ниб. получу слово поощренья, то буду бесконечно рада. Пиши пока по моему обычному адресу, — мне перешлют на почте, — мой адрес в Гётеборге узнаю лишь завтра. За эти дни только написала 1 стишок, да и тот потеряла!

Вспоминаю Мюнхен и стараюсь не унывать!

Господь с Тобой.

А.

36 19. Х.62

№ 5

(все — без ответа)1384

Göteborg den1385

Дорогой Фёдор!

Третьяго дня веч. сюда приехала и вероятно останусь здесь недели две, если ничего не случится. Уже нарисовала 2–х детей (акварелью), вчера и сегодня и ещё предстоит штук 20. Это оказывается не шутки, а правда. Я всё–таки устаю, — как выдержу, не знаю; надеюсь на милость Божию. В общем мне здесь не плохо, комната удобная, Марфинских забот — никаких, город красив. Лишь бы выдержать со здоровьем, не дай Бог заболеть. Очень странно совсем одной в чужом городе; всех этих заказчиков я совсем не знаю, первые из них оказались очень милыми, но ярко выраженного еврейского типа, да и фамилии такие же: Borenstein, Ruben, Goldman и т. д….Во–всяком случае не «графья» и не бароны…

Сегодня получила первый гонорар и сразу отправила Тебе в счёт моего долга 100 DM. Осталось, по–моему, ещё сто, не правда ли? (100 за Ал. комнату, 50 за половину Coburg’а и 50, данные отдельно, якобы «на чулки».)

Время совсем не летит, а тянется, потому что набито событьями и потому что, по глупости, чего–то ждёшь. А Мюнхен, в этом отношении, ужасен. Это какая–то прорва или бездонная бочка, куда пишешь и посылаешь, всякую всячину и … ничего! Молчит Аленька, т. е. не совсем, потому что раз телеграфировала, прося тёплые вещи, и раз позвонила в волнениях, насчёт пропавших денег, — но писем — никаких. Молчит Ф. Медем и Юра Габрич. обещавший черкнуть словечко и т. д. Не говорю уж о Тебе, знаю, как дело плохо обстоитсрусскими письмами. Все же… но нет, глупости. Буду сама дальше писать, — не тем, кот. мне должны, а кому я должна; так м. б. — скучнее, но правильнее.

Всю дорогу из Мюнхена в Стокгольм я зачитывалась Переслегиным.

При моем тогдашнем душевном состоянии это было довольно жестокое занятие. Трудно выбраться на объективное суждение. Тут я начинаю запинаться и просто не в состоянии сейчас письменно объяснить Тебе мои ощущения, передать мысли. В личной беседе, за столом, а тем более в присутствии божьей коровки, было бы, пожалуй возможнее. Кроме того, боюсь укора, насчёт теней. Впрочем не все мысли по этому поводу «тенисты». Есть и совсем просветлённые. Я, пожалуй, (если поспею) их запишу в письме к Тому, кот–ый не существует на самом деле, а лишь в воображении.

Ну, прощай, Мюнхен, — моя бездонная пропасть, милый молчаливый Фёдор!

Я не Переслегин, хотя общее то, — что он пишет и не получает ответа; — но я ничего не добиваюсь, это коренная разница. А что он бегал к ящику, или к своему прибору, ждал и томился, это, слава Богу, делал и делает не он один!

Дурацкий мой стишок, написанный скоро по приезде в Стокгольм, — прилагаю, как несерьозный, пискливый и, кажется (?) заключительный аккорд летних и осенних переживаний 1962–го года.

Надеюсь, Ты здоров и скоро поедешь отдохнуть в Kronwinkl? Оттуда бы всё–таки черкнул?!

Спасибо ещё раз за все и за деньги!

Не забывай! Обнимаю.

А.

(см. на обороте)

P. S. Субб. 20. Х.

Почта принесла мне 3 ненужных письма, но Мюнхен молчит! Безобразие!

37 Мюнхен, 19. Х.62

Дорогая моя Анюта, ради Бога не сетуй на меня, что вот уж 10 дней Ты с надеждой подходишь к ржавому почтовому ящику и не находишь в нем моего письма. Помни наш сговор: радуюсь каждому Твоему письму, но и заранее прошу не считать отсутствие или по крайней мере опоздание ответов за нерадивость сердца. Я проводил Тебя 8. Девятаго был приём приглашённых «нашим» театром гостей — с последующим вечерним ужином. На следующий вечер 10 — Премьера, после которой как назывался подмосковныи квартет: сбор друзей на горке. 11–го открытие общества быстро вошедшего в моду — католика–естественника Таяр–де–Шарден’а1386. Суббота — открытие нового здания католической академии. 14. — Очень у меня неприятный вечер: Очень больная, может быть, даже умирающая женщина попросила меня попытаться примирить её с мужем её дочери, перед которым она действительно очень виновата. Миссия не удалась. Он сказал, что он её не жалеет и может не испытывать к ней ненависти только пока её не видит. Вторник 16–я читал лекцию под Мюнхеном. Среду был концерт и приём у английского консула. Завтра абонементный концерт, симфонический. Субботу премьера Софокловского Эдипа, котораго я сам ставил в Москве.

Кроме этих удовольствий, являющихся в известном смысле общественными необходимостями — целый ряд личных обязательств: непрекращающиеся хлопоты о устройстве сына Татьяны Сергеевны. Приём русских актёров, которых Ты видела, дл<я> обсуждения дальнейшего плана работы, а 13 вечером большой (14 человек) приём гостей дл<я> выслушания очень интересного доклада Габриче<в>ского о поездке в Москву.

Прибавь к этому — неотложную немецкую кореспонденцию и обязательное для меня писание <нрзб.>. И Ты пишешь, как я был занят.

Я как философ критической школы хорошо конечно понимаю, что объяснение причин не включает в себя оправдания поступков. Правда, говорят, всё понять, значит всё простить. но также верно и обратное: все простить — ничего не понять. Отдаю потому своё молчание на Твой суд. Буду рад, если простишь моё молчание и не понимая его.

Доклад Габричевскаго очень заинтересовал бы Тебя. Больно было слушать описание комнат той квартиры, в которую я раза два заходил и которую Ты, конечно, хорошо знаешь.

При Хрущёве много легче, чем было при Сталине, но и трудней. Раньше было все запрещено, а теперь не знаешь, что можно, а что нельзя.

Молодёжь живая. Политические интересы притушены, культурные горячи: — большое влечение к современному абстрактному искусству Многие молодые люди круга Габричевских ходят и в церковь; но не понимают, что в ней происходит. Молодая девушка спросила Юру, «а почему богоматерь всегда рисуют с сыном и никогда не рисуют с дочерью». Лучше и страшнее положения не нарисуешь.

Аленьку вижу часто. О своих делах она, надеюсь, сама тебе пишет.

В академию она опоздала: приёмные экзамены закончились уже в сентябре. Я переговорил с руководителем нужного ей отдела художественного текстильного производства. Вторник он её примет в частном порядке — может быть, что и отразится.

Вчера у неё был первый русский урок — она пришла после него в десятом часу позвонить по телефону и была в восторге от учительницы и всего–всего — в ней страшно сильное чувство жизни — иной <раз> вскипающее почти восторгом. Два раза она у меня обедала — я предложил ей приходить к обеду в любой день, когда ей удобно. С квартирой все ещё выбирает между милой хозяйкой и непереносимыми кошками.

Я знаю, дорогая Анюта, что все, что Ты прочла, совсем не то, что Ты хотела бы прочесть. — Все это я мог бы продиктовать моей русской машинистке, но она может приходить только после 9–и вечера, а вечера все были у меня заняты.

В будущем буду объективную часть диктовать, а от руки приписывать только наше личное.

Спасибо Тебе за Твои письма — в них так много души и трогательной благодарности за само собою разумеющиеся вещи. Я с недоумением прочёл фразу: так меня ещё никто не баловал. Ты тут же приписываешь: не беспокойся: ich bilde mir dabei nichts ein! Нет, я не беспокоюсь, хотя и дорожу покоем: мне было бы грустно, если бы он нарушился.

Ты цитируешь Переслегина: русские люди более способны к любви, чем к дружбе. Я думаю, это потому, что любовь, как тоже сказано в Переслегине — священна, а дружба — гуманна. Россия же религиозно более глубока, чем нравственно. Ты пишешь так трогательно — что Ты способна и на дружбу «с маленьким привкусом», и спрвшиваешь, согласен ли я? Никаких чувств я Тебе не запрещаю, родная. Живи, как хочешь, и чувствуй, как чувствуется. Моя забота только в том, как бы наша дружба не сделала Тебя ещё более одинокой, чем Ты уже есть. Боюсь я этого потому, что вижу и слышу, что из Твоего одиночества Тебя могла бы вынести только любовь. Я не хочу этим сказать, что Тебе нужны супружеские объятия, нет, но Тебе нужен человек — для которого Ты всё — как и он для Тебя.

Любовь это всё–таки — нераздельность.

Прости за откровенность, но дружба её не только разрешает, но и требует.

Обнимаю Тебя и желаю от всей души Творческого под’ема и житейского устроения.

Твой Ф.

38

<Надпись на листе бумаги, служащем самодельным конвертом для письма:>

Вот письмо Неизвестному № 2.

Не знаю, хорошо ли я делаю, что пересылаю его Тебе?..

Но верь, — оно не было предназначено на чтение Тебе.

Задним числом м. б. Тебя не смутит, ведь это было 23–го окт. С тех пор я притихла и примирилась.

Это в качестве «исторического» обзора.

23. Х.62

Буду стараться понемножку терять свои чувства, ронять их, как осенние листья, кот., медленно крутясь, спадают на землю. Крутясь и корчась от боли. — Так я писала Тебе недели две тому назад. Ну и что же? Ещё говорила о каких–то свитках исписанной бумаги… воображала, что смогу писать. Ничего, оказывается, пока не могу. Полная тишина, ни одной весточки, ни одного привета оттуда. И чувства вовсе не падают, как листья. Наоборот, тяжёлыми комками сидят на душе, никуда не падают и только растут с тревогой и недоумением. Иногда по капельке вытекают слезами, но от этого не уменьшаются.

И что это, что это? объясни мне. Простая влюблённость, — мало ли что прихватить может, в порядке болезни! Но ведь влюблённость как будто другое. Там мечты о телесной близости, объятиях, нежных словах… Этого нет, сейчас, нет! Но есть острое, очень острое желание общения. Если нельзя видеть, то хоть услышать, или голос по телефону, или слово на бумаге. А нет ни того, ни другого. Решила не ждать, а всё–таки жду. Ничего не получая, не могу заняться литературой, могу только писать либо ему, либо о нем. Вот Тебе, Ты м. б. поймёшь. Я бы писала ему, но не знаю, насколько это ему приятно, раз он сам не пишет. Правда, ему трудно, это он сам говорил, — рукописно не выходит, с секретаршей — осложнения. Да нет, он м. б. просто тормозит. Он ведь сказал мне тогда, сидя со мной последний раз в ресторане, как бы ловя последние минуты, что мы были одни: «Ты понимаешь, все это хорошо, но я не могу и не хочу иметь с Тобой романа. Это было бы прекрасно, но это невозможно. Я не свободен, я менее свободен, чем был когда бы то ни было…» Что–то вроде Евг. Онегина, «Когда бы» и т. д. А с другой стороны, что–то чувствуется искренное, — привязанность ко мне, даже какая–то невысказанная нежность.

А я его люблю и жалею. Понимаешь ли? Ах эта жалость, куда она меня только не заводила в жизни!

Он связан навеки с покойной Н. Я это понимаю, я это чувствую, уважаю, — это что–то совсем особенное, светлое, даже достойное поклонения. Я ведь не это его чувство хочу испортить или разорить. Я его уважаю и ценю. Я ценю и её. И даже люблю.

Мне кажется, она не может ревновать ко мне, кот. любит его совсем особой, совсем допустимой любовью. Любовью, кот. была бы утешеньем, радостью, рассветом и ему, и мне и кот. могла бы совсем не связываться со страстью и даже не быть телесной. Любовь на старости лет, совсем особая, просветлённая, совсем не конкурирующая с той большой единственной любовью. Помочь друг другу дожить, помочь ещё творить, закончить задание от Бога!

Я верю, — она, там, видит больше и лучше. Увидит, — самообман ли это с моей стороны, хитросплетения греховной любви под личиной святости и бесстрастности, или действительно какое–то особое чистое чувство. Дружба, привязанность, благоволение — с подъёмом. Веришь ли, — нет у меня других и больших мечтаний.

Я верю, Господь устроит как лучше. Мне даже не нужно там быть, рядом с ним. Могу вполне жить вдалеке, лишь изредка видеться, но общаться письменно часто. Неужели и это он считает грехом, изменой?

Ты знаешь, я не забуду. Он тогда же, в ресторане рассказал мне: «Я ведь вчера ясно чувствовал, что там в передней была Н., потом стояла за моим стулом». Этого признания я не испугалась, наоборот. Н. не пришла меня отпугивать, она пришла показать, что она с ним. И я за него обрадовалась, что он не один. Его одиночество не так тяжело. Я положила свою руку на его руку, лежавшую на столе и сказала искренне, с радостью: «Федя, это же хорошо!» И кажется, что в благодарность за это моё чистое, безкорыстное чувство, он наклонился и поцеловал мою руку долгим, хорошим поцелуем. Ведь вот же возможно: я радуюсь, что она его не оставляет, а он благодарит меня за это. Потом, приблизив головы друг к другу, мы стали тихо говорить. «Мы ведь люди не как все, — у нас мож. быть и чувства и отношения иные, чем обыкновенные, — мож. быть нам это удастся…» Т е. что? Ты спрашиваешь? Удастся так выдержать, вот что!

Но что же происходит? Почему он молчит, почему ни на одно моё письмо не отвечает? Не хочет этих «особых» отношений? Передумал? Испугался? Разуверился? Решил ножом отрезать? Все может быть. Мы, мож. быть, не такие уж необыкновенные люди и лучше «не введи нас во искушение»? Если он так думает, — да будет. Я же так не думаю и не чувствую. Придётся страдать. Когда–ниб. пройдёт. Что Ты посоветуешь, друг мой? Как узнать, что он думает? Но и Ты не сможешь мне ответить, потому что Тебя нет.

Совесть ответит и жизнь. Не торопись, помни плоды духа: «Любовь, радость, мир, долготерпенье!»

39

№ 6

Хоть и шесть

А ответа — несть!

26. Х. 62

Hotel Vasa

Göteborg C.

Дорогой Фёдор!

Шесть дней приличным образом не писала Тебе, — наивно думала, что м. б. получу весточку. Мюнхен весь, сплошь, молчит и я начинаю беспокоиться. Есть возможность, конечно, позвонить, но во–первых не позволяет гордость, а во–вторых, экономия.

Сегодня я письменно выругала Аленьку, ведь я вот уже по крайней мере 15 дней и утром и опять днём (когда приходит вторая почта) жду, надеюсь и разочаровываюсь. Нет и нет! Я понимаю, что Тебе трудно писать (два слова, конечно, мог бы, но м. б. не хочешь?), но она–то, мерзавка, — ведь это её долг, по крайней мере, поблагодарить, если не за все 4 пакета, кот. я ей послала, а хоть за те, что дошли, за деньги (от 19. Х) и за письма. Уж не заболела ли? Одним словом, я огорчена, волнуюсь и стала плохо рисовать!

Стихов не пишу, воспоминания не могу вспомнить, во время чтения мысли убегают в стороны, во время рисования — вместо детей получаются старушки, вдохновение пропало, я стала — «потухшим вулканом», как меня называл отец в какой–то период жизни!

А заказов ещё много, надо иметь свежесть, бодрость, меткость кисти <,> внимание к объекту и т. д., а не спрашивать два раза в день «Что почта?..» и слышать тот же ответ — «Ничего». Иногда и бывает что–то, но не то.

Это не касается Тебя, конечно. Как я могу воображать, что Ты будешь мне писать, почему? Да разве мы уговорились? А если я пишу, то это, конечно, моя добрая воля, м. б. Тебе иногда и занятно почитать, как осыпается сад и как подходит зима, но какие же тут нужны ответы? Да что вообще случается, кроме Кубы?

Вся моя претензия направлена исключительно на Аленьку, неужели Ты не смог бы на неё повлиять, изобразить тоскующую мать, кот. скоро растеряет своих заказчиков и впадёт в нищету. Кстати, в таком случае и Тебе будет плохо: ещё не весь долг отдан!! Итак, в ваших же интересах поддержать угасающее пламя и потушить пламя негодования!

Окончила портреты Гольдман’ов, Ruben’ов и завтра иду к… Драпкин’ым! (Drapkin). Здорово!

Черкни только, — здоров ли Ты? Привет!

Анюта

40

№ 7

Hotel Vasa

Göteborg C.

27. Х. 62

О Боже, наконец то! Бедный, милый Фёдор, как Ты трудился, — мне просто совестно! Но представь себе, я каждое слово разобрала и за каждое слово благодарю бесконечно!

Милый друг, мне трудно сейчас писать, потому что я в восторге и в умилении. Вчера написала почти злое письмо, — ведь Аля действительно мерзавка и, пожалуйста, её выругай, если она придёт к Тебе обедать, — но сегодня инстинкт мне подсказал — его не отправлять, и я была права. Впрочем, от неё–то как раз все ещё ничего нет! Разве это не вопиющее безобразие!

Как будто я не знаю, что значит быть занятой до бесчувствия, на несколько слов всегда должно хватить времени. Плохо воспитана, вот и все, сама виновата!

Теперь я должна начать с вопроса, — когда Ты писал, дошло ли до Тебя уже длинное письмо от 14. Х № 4, в день Покрова Пресв. Богородицы? Твоё письмо датировано 19. Х, отправлено почему–то 23–го (опять такая же история, кк. в Авг.) М. б. оно разошлось с моим, т. к. реакций на него не слышно! А я там н<е>пр<еменно> прошу передать кое–что Габричевскому, а также прошу, не может ли кто–ниб. Тебя снять à la «Goethe in Italien»? С тем чтобы сделать рисунок.

Нисколько на Тебя не сетую за долгое молчание, оно ведь в общем совсем не такое уж долгое, если принять во внимание стоящее там число: 19. Х. Писал ли Ты его 4 дня (бедный!), или оно валялось и поэтому получило почтовый штемпель только 23–го, это я не знаю, но если так, т. е. не было отправлено, то это безобразие, принимая во внимание и т. д. — не доканчиваю.

С тех пор было ещё № 5 (20. Х) уже отсюда, после отправки первой части долга (100 м.). И вчерашнее № 6 (хоть и шесть, а ответа — несть), кот. прилагаю сюда же.

Тем временем писала ещё безымянному другу, рассказывая все, что у меня на душе и все своими словами, не стесняясь их смысла. Я думаю, поощрённая Твоими словами, что дружба требует откровенности, я Тебе его перешлю на прочтение, м. б. Ты лучше меня поймёшь. Откровенность — вещь очень ценная, сама по себе, что бы она ни содержала, если действительно говорится по дружбе. Нет, Фёдор, я Тебе уже говорила, покоя Ты Бог даст не потеряешь, — не из–за меня, во всяком случае. Мы оба люди, думающие положительно и стремящиеся к созидательному, а не разрушительному. Что от нашей не вполне «равной» т. наз. дружбы «с привкусом», где Ты пишешь один раз, а я сто пятьдесят (прости преувеличение), я буду чувствовать себя ещё более одинокой, чем раньше, — не думаю. Мож. быть, Ты прав, но пока что мне этого не кажется! Меня Твои письма радуют, каждая строчка, и повествовательная, и наша личная, — и дают мне вдохновенье. Если Ты не устанешь, то мне больше ничего не нужно. Вот уже сегодня рисовалось опять замечательно, я сама удивилась: быстро и хорошо. Странно, не правда ли? Скоро, кажется, пошлю Тебе остаток долга. Тогда уже нечем будет угрожать, останется лишь «бедный нищий у ворот…»!

Как легко серьозное перемешивается со смешным, не правда ли? И в Твоём письме, я не раз улыбнулась, почти смеялась. Остроумие, вернее, юмор, — прекрасное лекарство. Умение посмотреть на все, а в особенности и на себя, со стороны, с усмешкой.

То, что мне нужна была бы любовь, вероятно, совершенно верно и иногда жаль мне этих пропадающих у себя талантов, — но что же поделаешь? Я всю жизнь привыкла получать не то, или не совсем то, что мне нужно или хотелось бы. Есть в этом м. б. и какой–то свой, высший смысл. Я стараюсь его понять, его уловить. Мож. быть, именно в ущербе что–то высшее может вырасти? Мож. быть, я бы слишком погрузилась, так сказать «завязла» в жизненных радостях? Не знаю. Как Ты думаешь, верна ли хоть отчасти моя мысль? А потом, что же думать о невозможном? Все равно, что надеяться выиграть 100 тыс.!

Сейчас моё искреннее желание быть творчески продуктивной и в искусстве и в литературе, быть Тебе не обузой, а радостью, хотя бы в качестве ученицы и писать Тебе, чтобы Ты мог меня узнать, — со всех моих теневых и светлых сторон, и по мере возможности — помочь мне в этих моих стремлениях.

Вот и все на сегодня, милый мой Фёдор. Ещё раз спасибо за дорогое письмо. Обнимаю Тебя дружески нежно и радостно. Повторяю, не будем забывать плоды духа: Любовь, Радость, мир и долготерпенье!

Твоя А.

41 29. Х.62

№ 3.

Безымянному другу.

Третьяго дня пришло наконец длинное письмо, я сразу ответила. «Увы, сомненья нет!» И почерк, и вид длинного письма и его содержание меня повергло в восторг и меня расстрогало, даже пристыдило. Явно, — ему трудно писать от руки и он так старался, так много рассказал о своей жизни, — теперешних встречах и приёмах, коснулся и моих чувств, не трудно ли это все ему?

Письмо дышит таким добрым сердцем, старающимся оправдать своё долгое молчание и доставить мне этим удовольствие. Буквально: «Живи как хочешь и чувствуй как чувствуется» (Знает ли он, да, знает кажется). «Моя забота только в том, как–бы наша дружба не сделала Тебя ещё более одинокой, чем Ты уже есть. Боюсь и этого, потому что вижу и слышу, что из Твоего одиночества Тебя могла бы вывести только любовь… Тебе нужен человек, для которого Ты все, как и он для Тебя. Любовь это всё–таки — нераздельность».

Вдумываюсь в эту многозначительную фразу.

Я на это ответила, что привыкла в жизни получать не то, или не совсем то, что мне нужно или хотелось бы. Ищу в этом свой особый высший смысл. «М. б. именно в ущербе что–то высшее может вырасти?» Да кроме того, «что же думать о невозможном? Все равно, что надеяться выиграть 100 тыс.» Эта последняя фраза касалась, конечно, любви. В ней я, конечно, чувствую способность и возможность расцвета, но что же говорить о какой–то теории, когда конкретно никакой взаимной любви нет и быть не может.

И это он мне, во–первых, два раза сказал и, во–вторых, в письме подчеркнул фразой об опасности для меня дружбы, кот. не в состоянии дать того, что мне нужно и только приведёт к ещё большему одиночеству Он прав, если я буду неразумно надеяться, что дружба перейдёт у него в любовь, — чего она не сделает, — я буду разочарована и огорчена! Но если это все знать и переключиться соответственно? Я уже по дороге домой переболела, — и как ещё, — я все это знаю, — ничего не добиваюсь, ничего не хочу, кроме дружбы с подъёмом, как я уже говорила. Не могу поверить, что это самообман!

Вот, если сравнить с прозой:

Вот, например, — захотелось есть, — Тебе приносят еду, — вкусную, лакомую, и вдруг сразу уносят… извините, мол, — мы пошутили! Это может довести до бешенства. Никакие предложения выпить чай с булочкой тут не помогут.

Но если Тебе сразу скажут: еды у нас нет, а вот, если хотите, чай с булочкой. Ну что тогда? Бежать дальше, в поисках за едой? Да м. б. условия не такие. И тебе не так уж хочется и кругом ничего нет… Ну хорошо, — выпьем чай с булочкой. Чай душистый, горячий; булочки хорошие, домашние, даже с маслецом. Что ж, ведь это тоже хорошо. Не будешь же все время думать об обеде и фыркать на булочки. Не я, по крайней мере! Потом скажу себе, — ну вот и хорошо: Господь сохранил от объядения, дал возможность невольного воздержания, поста или чего ещё. И это радостно и хорошо! И за это спасибо! И где найдёшь вдруг теперь такой прекрасный душистый чай!

Если верить, что Господь руководит Твоей жизнью, если знать, что в Твоём ущербе что–то для кого–то сохраняется, не вырастает ли из этого ущерба скромный, благоухающий духовный цветок, вполне заменяющий Тебе потерянный обед или что–либо другое, соответственное? Только жадные наши инстинкты, которые неизменно кружатся вокруг нас, а тем более прячутся за большими словами любви, только эти инстинкты могут затуманить нас и сбить с толку. Поэтому важно следить за собой, не допускать самообмана.

Вот это моя идея аскетизма: поскольку я к нему не особенно способна активно, — стараюсь безропотно принимать его пассивно, т. е. когда он посылается жизнью (т. е. Богом). Нести молчаливо и с молитвой. Когда такой образ несёшь, всякая ноша становится легче, потому что в ней появляется крест, где присутствует и сам Спаситель.

Это все мои искренние убеждения, проверенные опытом. Где, как и когда, если хочешь расскажу позже. Во всяком случае, — опыт у меня неоднократный. И ещё хочется кое–что сказать об одиночестве.

Я жалею всякого одинокого. Но о себе лично думаю, м. б. это дар? Используй его как дар, пусть и он зацветёт радостно и благоуханно. Ничего не посылается без смысла, осмысли и это.

Мож. быть, Ник. Пересл.1387бы стал протестовать, взывал бы к борьбе, а не к «преображению» посылаемого, но тут наши большие расхождения. Он боролся за «священную любовь», а я за святое в нас и вокруг нас. Впрочем, он под конец ведь и отрёкся от многого1388.

42 1–го ноября 1962–го г.

Hotel Vasa Göteborg C.

Дорогой Фёдор!

Не успела я ответить на Твоё письмо от 19. Х по существу, — лишь вскользь, — как получила, наконец, сначала телеграмму, потом длинное письмо от Аленьки. Спасибо Тебе ещё раз за Твои заботы о ней, — Ты ведь её спас с комнатой! Сегодня ответила ей длинным письмом (m. Eilboten), а Тебе выслала 250 мар. Из них 100 м. идёт на остаток долга (верно?), а 150 для Али, на комнату, — мебель и т. д. Не знаю, что именно ей нужно, что уже уплачено, что нет. Во всяком случае, это ей подмога. Она с деньгами, кажется, ещё растяпа, т. что если она Тебе что–ниб. должна, то возьми, пожалуйста, из этих. Надеюсь что Ты мои первые 100 м., отправл. 19. Х из Гётеборга, уже давно получил? Так. образом, — наши финансовые трансакции будут теперь в порядке, не правда ли?

Ещё раз спасибо, обнимаю Тебя за Твою необыкновенную доброту и внимание.

Слушай, Федя, не сердись на меня, но я мою дочку и в этом письме направляю к Тебе за советом. Пусть она расскажет Тебе все откровенно, как она это сделала мне в письме. Слишком долго и сложно все это повторять. Да и мне самой хочется знать, что Ты думаешь насчёт предложения «Мах»а ехать в Тунис на 2 мес. с какой–то группой людей (при этом 4 девицы), чтобы там вместе с каким–то «оч. известным в Германии режиссёром» ставить фильм. Ал. — у могли бы взять с собой в качестве «скрипта» (что это значит, не очень–то знаю, но ведь она по–немецки так плохо пишет!). Она бы, конечно, хотела поехать, но боится, что я не позволю и поэтому ещё не дала ответа. Я же по существу ничего против не имею, если она не пропустит Академии, или чего–ниб. важного в Мюнхене и будет по дороге зарабатывать.

Конечно, не надо быть наивным, и можно предположить, что несмотря на все обоюдные добрые намерения, она свяжется серьозно с Мах’ом, которого она оч. любит, но с кот–ым настоящей связи ещё не состоялось и за кот–ого она ещё не хочет (кажется?) выходить замуж, хотя считает его замечательным человеком и для себя подходящим, т. к., между прочим, он её ругает — за дело! — как мать!!..

Вот и разберись, вот и посоветуй! «О, что за комиссия, Создатель» и т. д.!1389

Кроме того, есть «великосветское» предложение на праздниках (после Рождества) ехать с компанией, кот–ую собирает некий молодой человек, — гр. Kaiserling, в горы, на лыжный спорт в Италию.

Это звучит приличнее и более полезно для здоровья, чем Тунис, но где нет опасностей?! И ноги на лыжах сломаешь.

Затем она хочет приехать на Рождество ко мне домой, — но на какие деньги? Уже только не «per Anhalter»! Сумасшедшая молодёжь на все способна!

А потом ещё вот что: что там такое с отсутствием мебели в комнате? Просто нет, и надо все покупать? Впрочем, много ли человеку в её возрасте нужно? Все же валяться на полу не очень–то удобно и прилично, — позорит квартиру! Нет ли у знакомых чего нибудь лишнего на складах или где–ниб., что можно было бы дёшево купить или получить на прокат? Здесь старой мебели и всяких кроватей (правда, дрянных) — хоть отбавляй. Я сама не знаю, куда девать!

Бедный, бедный, милый Фёдор! Ну не сердись, голубчик! Сколько неподходящих для Тебя забот. Ещё девицу с романами и проблемами Тебе подсунули! Все же м. б. будет интереснее и удачнее, чем стараться мирить непримиримое, о чем пишешь в последнем письме. Да кто же поможет, кк. не Ты!

Видишь, «aus Rücksicht», зная, как Ты занят, не пишу ничего о себе. Работаю, как вол, тоже и устаю, но пока, все слава Богу, идёт довольно удачно. Во–вторник и среду 7–го и 8–го ноября здесь, частным порядком, устраивают для меня выставку. Тени то летают тенями, то обращаются в светлые облака.

Ну, Господь с Тобой! Вели Але написать сразу, когда придут деньги. Я ещё здесь числа до 10–го.

Обнимаю.

А.

<на обороте страницы:>

Решила и Тебе послать m. Eilboten, чтобы Ты уже был в курсе дела.

43 Гётеборг, 3.XI.62

Дорогой Фёдор! Сижу в кофейне, пью чай с бутербродом <…>1390смотрю, — как тихо моросит дождь и проходят люди, не торопясь, — сегодня праздник, — под зонтами или макинтошами. Здесь тепло, уютно, под рукой эта карточка: подходящая марка, и вечный «зуд» Тебе писать. Обещала Тебе сообщить, когда он пройдёт, но пока ещё сидит, — как–то безболезненно и радостно, как будто так и надо. Надеюсь, что и чтение происходит в таком же духе?

Вчера Аленька мне звонила, откуда, — не спросила, — не от Тебя ли? Я нарочно быстро прекратила разговор, отчасти из педагогич. соображений. Передала спешное дело, — и довольно, — остальное пиши. Конечно многое, что хотела знать, не узнала и, вероятно, долго так и не буду знать. Дай, Господи, долготерпения!.. Не могу высказать, как я рада, что она попала к Тебе, это действительно перст Божий, и Господь воздаст Тебе за это. Также в восторге, что она выдержала экзамен в академию, несмотря на опоздание с «мельдовкой». Молодец! Надо бы отпраздновать и это и новоселье, скромно, по–студенчески, но всё–таки! Думала прислать вам на это дело каких–ниб. съедобных радостей, шведск. специальности, как, напр., свежекопчен. лососину (вроде балыка, по вкусу) и ещё что–ниб. под закуску. Воздушной почтой, да ещё «Express» идёт быстро. Говорю нарочно «вам», а не «ей», чтобы и Ты принимал в этом участие и послано будет на Твоё имя, — делите, — или съедайте вместе! Могу себе позволить эту радость, т. к. я вчера закончила 22–й портрет, будет выставка и после того, кажется, ещё 2 или 3. Впрочем, все под Богом ходим. Много кругом кашля и простуд.

Прошу Ал–у мне сейчас же написать, по получении посланных Тебе денег и ответить на поставленные вопросы. Насчёт приезда сюда на Рождество, — если она хочет во время праздников куда–то улетать, — не лучше ли м. б. мне приехать к ней на Heiliger Abend? Мож. быть глупая мысль, кот. вдруг явилась, но, собственно говоря, почему нет? В Мюнхене, кроме Али, ещё столько мне милых людей, а в Стокгольме я вроде, как бы, лишняя! Что Ты сам скажешь? Не будет ли и Марга там? На Твоё длинное письмо ещё отвечу подробно. Много мыслей, насч. «одиночества», — положительных.

Обнимаю!

А.

44 Мюнхен, 7 ноября 1962 г.

Дорогая Анюта!

В воскресенье 21–го октября переменилась погода, я поднял жалюзи и увидел хмурый жёлтый день, разбросанные по тротуару жёлтые листья и лужицы после ночного дождя. С вечера я забыл погасить лампу на моем письменном столе и, когда я вошёл в свой ещё тёмный кабинет, я увидел под зелёным абажуром Наташин портрет и разбросанные по столу красные и жёлтые лепестки роз. На сердце сразу же стало бесконечно тяжело, пытался было писать, но мои творческие силы не справлялись с пережитым.

Уже за неделю я был приглашён к обеду в самый здесь нарядный ресторан. Пригласила меня богатая женщина, с которой мы проводили последние месяцы перед концом войны под Мюнхеном в Роттахе. Марга и Галина прибежали к нам после разгрома Дрездена. Жить им было негде и я наобум вошёл в богатую виллу, зная, что там живёт с двумя дочерьми всего только одна нарядная барыня. Мне её удалось уговорить, и Марга с Галей переехали к ней. Там иногда встречалась небольшая компания. Бывал и незабвенный Гагарин. Помню, как он подвыпивши танцовал с обладательницей виллы, которую я нашёл для наших «девиц», как мы с Наташей говорили. Переехав в Мюнхен, я к ней не заходил, и она тоже никогда не заходила ко мне, и вообще мы друг о друге ничего не слышали, и вдруг приглашение прийти на обед вместе с её знакомыми, четою, жившей раньше в Лодзе, а потом в Восточном Берлине. Барыня немножко состарилась, но все же была ещё барыней. Человек, с которым она меня познакомила, принёс ей в подарок книжку Бердяева, на бумажной обложке которой была цитата из моей статьи. Жена этого барина была совершенно защукатурена какой–то жёлтой массой, брови были совершенно чёрные, она страшно старалась говорить все время умные вещи.

От этого напряжения потела и пот разъедал её щукатурку на лице. Было довольно противно.

Обед был замечательный. Водка и омары, фазаны со всякими осложнениями, на сладкое какая–то горькая зелень, по жолобку которой стекала какая–то пикантная масса. Разговор шёл все время о возвышенных вещах. Если бы у стола стояло радио, которое бы записало мой разговор, мои остроты, всяческие реплики, тонкие нажимы на женское самолюбие дам, то получилась бы, вероятно, картина весьма опытного остроумного и пустоватого господина. Когда я пришёл домой, у меня в душу влилось какое–то непостижимое отвращение к себе самому, из чего это я, который все утро был в предсмертной тоске, играл роль какого–то рыжего, качающегося в философском поднебесье на каких–то трапециях. Но вот в этом сказывается моя какая–то особенность. Отчасти было как–то жалко пригласившую меня старую знакомую, что–то очевидно у неё всё–таки произошло, что–то вспомнилось, а может быть, и затеялась какая–то мысль о новом салоне — почём я знаю, — но всё–таки сесть за стол, понурив голову, было бы неприлично. И не только неприлично, но было бы и стыдно в этом мире, в ресторане, среди лакеев и тарелок приоткрывать крышу своих утренних настроений. Весь остальной день было очень трудно жить.

За этой прозой повествовательной стоит у меня много дум, много чувств и углублённых самоанализов. Я всю жизнь думал о том, как важно для человека сочетать в душе «долг памяти» и «право на забвение». Память у меня бесконечно глубокая, я никогда ничего не забываю. Но и дар крылатого забвенья во мне тоже есть. Если я на время погашу свою память в разговорах и застольными наслаждениями, то в этом, конечно, никакого греха нет. Это процесс чисто поверхностный и чисто психологический. Если я придя домой испытывал угрызение совести, то, конечно, не в связи с ресторанным обедом и остроумными разговорами с чужими мне людьми, но в связи с ощущением в себе какой–то вероломной, хотя и мгновенной, крылатости переживания. При такой крылатости становятся опасными наши с тобой тени. Их появление в тебе безгрешно, но если бы они возникли во мне, то это погрузило бы меня уже навсегда в какую–то предсмертную тоску и закрыло бы мне все пути к радостному творчеству и к высветлению скорби. Ну довольно. Перейдём от бытия к быту.

Аленька уже тебе писала подробно о себе. Недавно она была у меня поздно вечером, так как я до 11 диктовал. И мы с ней серьёзно и глубоко говорили о волнующих её сейчас переживаниях, о предложении ехать в Тунис и тех условиях, которые она там могла бы получить: даровая поездка, даровая жизнь и 500 марок в месяц жалованья. Ехать её приглашал тот её «очаровательный» знакомый, с которым мы с тобой познакомились у скорого поезда, когда я провожал тебя в Швецию. Он же и сказал ей, что если она скажет, чтобы он не ехал, то он останется. Она была очень взволнована, но очень ясна во всех своих чувствах и мы с ней сошлись на том, что с актёрами кино и камероспециалистами она в Тунис не поедет, а также и не попросит своего Макса, чтобы он не ехал. За это ей, конечно, пришлось бы дорого платить. Из её рассказов вырос очень определённый портрет её мюнхенского приятеля. Человек безусловно талантливый, умный, очаровательный, но очень современный и по своим взглядам (в Бога верит, но церковь и Христа отрицает) и по своему честолюбивому карьеризму с явными склонностями к педагогическому насилию, и явно ревнивый. Когда она пришла с бала, он стоял у подъезда в 4 часа утра. Аленька мне говорила, что она тебе писала подробно, так что я развивать своих мыслей не буду. Человек она очень очаровательный, талантливый, во многом духовно самостоятельный, но жить ей будет трудно.

Вероятно, она тебе уже писала, что присланные мне деньги я получил. В общей сложности 350 марок, из которых 150 я отдал Аленьке. Все денежные счёты она ведёт с моей Дагмар, так как я забываю, что дал и что получил. Вчера она пришла довольно поздно вечером очень увлечённая зелёным цветом какой–то материи, которой она хочет занавесить окно. Она долго советовалась со мной, может ли она истратить нужные на это деньги, но увлечение цветом в ней было так сильно, что я решил, что истратить их ей можно. Она явно простужена, сильно кашляет и не бережётся. Но обещала мне, что завтра, а может быть, и послезавтраго будет сидеть дома. Комната у них выйдет наверное со временем довольно милая. Недавно она размечталась, чтобы ты приехала на Рождество в Мюнхен, так как её подруга, с которой она живёт, 1–го декабря уезжает. Мы подумали и решили, что было бы лучше отложить твою поездку. К тебе в Стокгольм она может к Рождеству проехать задаром на автомобиле. Это будет ничего не стоить, в то время как твоя поездка сюда обошлась бы, как ты знаешь, довольно дорого. Конечно, она и в более позднее время не станет дешевле, но на Рождество у меня будут гостить Марго и Галина. Это бы очень сократило наше общение, а может быть даже и вызвало некоторую ревность со стороны Марги. Она очень ревнива, а кроме того нам с ней надо о многом поговорить и многое решить касательно конца её службы в Женеве и приезда сюда. Ещё не все ясно, но возможно, что она приедет не в апреле, а только к 1 октября.

Ну, кончаю. Все твои письма получил. Радуюсь и тому, что ты почти серьёзно сердилась на то, что я не пишу, но и на то, что, получив моё первое письмо после твоего возврата в Швецию, ты написала мне столько прочувствованных и благодарных строк. Я сейчас кончаю своего Вячеслава Иванова. Очень трудно, да и люди очень мешают. Сегодня я заказал «устройство», которое даёт возможность выключать звонки с улицы. Хочу в более широком кругу моих знакомых вызвать впечатление, что я уехал к черту на кулички и что докликаться до меня совершенно невозможно.

Шлю тебе самые сердечные приветы, благодарность за письма и стихи и пожелание творческого подъёма.

Твой Фёдор

Дорогая моя, не сетуй за внелирич<е>скую объективность письма, но писать рукой решительно не было времени, а вливать «лирику» через чужие руки в машину — не допускала природа лирики.

Тебе за милые слова сердечное спасибо — Пиши — жду и писем к неизвестному получателю.

Обнимаю. Ещё раз

Твой.

Письмо опять задержалось. Не мог установить, где Ты витаешь. Хотел узнать у Аленьки — но она тоже витала — да и у меня был конгресс1391.

45 Суббота 10.11.62

Hotel Vasa

Göteborg

Дорогой Фёдор!

Последний раз писала Тебе прошлое Воскресенье, сидя в кофейне и наблюдая прохожих под зонтами. Сегодня, Суббота, поздний вечер, и я хочу позволить себе роскошь письма к Тебе. Мне кажется, что я пишу очень редко, по сравнению с желанием это делать, — но вот оказывается, что со времени моего отъезда из Мюнхена, — немного больше месяца, — уже написано 10 раз, — послания разной длины, — минимальной была открытка с парохода, такого пустого, ярко освещённого, слегка кошмарного, в 3 часа ночи.

На Твоё письмо я ещё не ответила как следует, т. е. не на все затронутые там мысли, и вот хочу это сейчас сделать.

Ты как будто удивляешься, когда я спрашиваю, согласен ли Ты на дружбу. В ответ на это Ты пишешь «…никаких чувств я Тебе не запрещаю… Живи как хочешь и чувствуй, как чувствуется». Это, мне кажется, не является ответом на мой вопрос, а особой мыслью, на кот. я сейчас и отвечу. Что же касается вопроса (моего) насчёт дружбы (хочешь ли Ты её?), то дальше идёт что–то вроде ответа в словах: «моя забота только в том, как бы наша дружба не сделала Тебя ещё более одинокой, чем Ты уже есть» и затем следует мысль относительно того, что мне нужна была бы любовь, а не дружба, — на эту мысль я уже реагировала в письме от 27–го окт., размазав и развив французскую поговорку (кот. мне только сейчас пришла в голову): Quand on n’a pas ce qu’on aime, on aime ce qu’on a!1392

Нет любви, нет того или другого, чего бы хотелось, этот ущерб надо принять, как «пассивный аскетизм», постараться, чтобы он зацвёл духовным цветком. М. б. Переслегин звал бы к борьбе за «священную» (по Твоим словам) любовь, а мне кажется, что надо «преображать» посылаемое нам, бороться не столько за «священную любовь», сколько за святое в нас и вокруг нас. В этом отношении слова «живи, как хочется, чувствуй, как чувствуется» мне не совсем понятны. Ведь надо стараться работать над собой: преображать, а не давать ход. Разве не так? Это мож. быть и больно, но боль эта не проходит даром. Принятая должно, она даст внутреннее благоухание. Так. образ. насчёт дружбы Ты отвечаешь уклончиво, боясь за меня.

На это я ответила (там же, 27. Х), чтобы Ты не боялся…

Главное, что я пока что в общем не тягочусь одиночеством, оно имеет много положительных сторон, я стараюсь принять его, кк. дар… И как я когда–то писала (это тут не совсем логично, но чувствительно и правда):

…Жить–то все же хорошо…

Лишь бы иногда писалось

В мою сторону письмо!..

Хотелось бы знать, как Ты живёшь, пишешь ли «Вячеслава», что думаешь и чувствуешь, продолжают ли мои письма радовать или надоели? Беседовала ли с Тобой Аленька, как она хотела, когда писала мне последнее, довольно удручённое письмо от 7.XI? О своей работе не успела сегодня написать, в общем, — успешно, но конечно не легко! Каждый раз молю Бога о помощи. Если напишешь сразу, то сюда, — я ведь всё–таки ждала весточки, — а то, опять в Стокгольм.

Господь с Тобой!

А.

P. S. После выставки (успешной) последовало ещё 10 заказов. Что Ты скажешь?

Понед. 12–го н.

Два дня уже лежит письмо к Тебе и почему–то не отсылается, — это, по–видимому, зараза из Мюнхена: написать это одно, а отправить — другое! Вчера, в Воскр. 11–го мне хотелось приписать несколько слов по поводу актуальных событий здесь, моих собственных встреч, впечатлений и работы (очень усиленной), но так и не успела; днём смотрела в телевизию день рождения (80 л.) короля, потом писала довольно большой портрет матери 2–х уже нарисованных детей, вечером — опять телевизия: опера, — «Gala» представление опять по случаю 80–ти л. короля, — всякие красоты сцены, расфуфыренную публику, королевскую ложу, — какой–то занимательный калейдоскоп диадем, орденов, фраков, делькотажей…

Утром показывали более «душещипательный» для меня выезд короля, т. наз. «cortège» по всему городу, предваряемый взводом лейб–гвардии драгунск. полка (если не ошибаюсь) на чудных лошадях с развевающимися на касках плюмажами. Как это называется? Пышная парадная коляска с кучерами, берейторами, лакеями (стоящими на подножке сзади) в самых разукрашенных ливреях; у стоявших на коляске сзади были огромные перья [«плюмажи»] в головных уборах, а сам король и королёва в простых штатских платьях, т. е. в тёмном пальто, но с открытой головой. (У королёвы, конечно, была шляпа). Этот «демократический» штатский костюм как–то не вязался со старинной роскошью его обрамления или, мож. быть, вернее, был очень типичен для Шведского короля, — одновременно, — монарха — и учёного, специалиста во многих областях, «демократически» простого и одновременно представительного. — Народ стоял густыми шеренгами, приветствовал, размахивал флажками, всюду играла музыка, чувст<в>овался подъём и торжественность. Трогателен мне показался сидящий в коляске напротив королевской четы юноша, подросток, — шестнадцатилетний «кронпринц», внук короля. Что его ждёт?!.. То же ли благополучие, что отцов и дедов?.. Непохоже! В ратуше был огромный приём, оказанный королю правительством, и социалист Erlander (здешний премьер) с трогательной, искренне прочувствованной речью, передавал королю серебряную шкатулку, содержащую собранный добровольн. пожертвованиями «дар» от народа — монарху — 5 милл. шв. крон для пополнения королевского благотв. фонда в пользу культурных начинаний в Швеции.

Все это мне показалось каким–то единственным в своём роде соединением вещей, вообще несоединимых, и поэтому я об этом расписалась так подробно. Думаю, что необыкновенно одарённая, витальная и просвещённая личность короля играет в этом отношении главную роль и стяжает ему ту любовь и популярность, кот. как цемент, соединяет кирпичи совершенно различного калибра и состава.

И физически, он движется, шагает, действует, как человек во цвете лет, ещё далеко стоящий от старости.

Ах, Фёдор, милый Фёдор, — я уж не хотела больше Тебе писать. У меня всегда сомненья: Ты м. б. только чтобы меня не огорчить, говоришь, что радуешься моим письмам? Ведь и чтение их тоже берёт время. Можно ли м. б. так поставить вопрос: Будет ли скучнее без них, или нет? У меня ещё есть кое–что рассказать, — наприм., как я попала нечаянно в какое–то ужасное сектантское радение, рассказать про свою работу, также мои впечатления об Аленьке, но боюсь Тебя обременять. Я ведь могу и не писать!

Отвечать не надо, только если Тебе самому захочется. Что мне хочется знать о Тебе не тк. уж важно, — потерплю!

Понемногу, но с большим интересом читаю Der Bolschewismus u. die christl. Existenz.1393

Господь с Тобой.

А.

13.11.62

Совершенно замучена милой, но в данном случае несносной, бабушкой 3–х малышей, кот–ая придирается к мельчайшим подробностям в их портретах!

Вот что вспомнила: когда посылала Тебе деньги, — долг, то хотела, но забыла, — прибавить лишних на цветочки для Наташи. Сделай это, пожалуйста, для меня, купи на вложенную бумажку (приблиз. 7 м., если разменять в банке), какой–ниб. цветочек или два, чтобы поставить к фотографии или когда пойдёшь на могилку.

Спасибо заранее!

Привет от очень усталой, слегка обескураженной, замученной портретистки.

46 14 ноября 62–го г.

Глубокоуважаемый Фёдор Августович!

Сегодня получила Ваше длинное, во многих отношениях интересное письмо от 7–го ноября. К сожалению, оно так долго шло, что потеряло свою актуальность, о чем я искренне сожалею, тем более зная, сколько потрачено Вами на него драгоценного времени. Тем не менее примите мою глубокую благодарность и заверение в искренних моих чувствах. Уважающая Вас…

Хорошо? А?

А по настоящему вот как:

«…от радости в зобу дыханье спёрло!..» Спасибо, милый, милый Фёдор!

На это письмо мне придётся отвечать в два приёма, один раз сейчас, сразу (я не люблю, как многие, (!) задерживать расписку в получении), а второй раз более на досуге. Эти дни меня что–то загнали, и клиенты, и работа после клиентов (заказчиков) и знакомые, кот. завелись и тут!

Странное дело: последнее моё письмо к Тебе, отправленное не далее, как вчера, — заказное, — с приложением 10–ти крон. бумажки, дышало уже почти унынием (впрочем скрытым) но кот. Ты все же, я думаю, усмотрел.

Это ещё не так странно, но все же странновато, что снова стала с большими затруднениями рисовать, — и «дитяти» какие–то неуловимые, и бабушки их «приставучие», — дело перестало клеиться.

Получив Твоё письмо, я как на крыльях, понеслась на работу, и в два счета на бумаге уселись две прелестные головки, один мальчик 6–ти, и девочка 5–ти л., — милы, и похожи, и вполне художественны!

После первого Твоего письма было то же самое, — закисание, а потом взлёт. Неужели это только совпадение, мне не верится! Но неужели я так завишу от Твоих писем?

Но пусть это признанье или полувопрос Тебя не смущает, не хочу никак на Тебя воздействовать, не устраивать никакого нажима: пиши исключительно когда хочется, — и самому вылить набравшиеся впечатления, мысли, и другому доставить большую радость и вдохновение на всех путях.

Твои письма, — эта такая прелесть. Я не могла не хохотать, и даже громко, когда читала описание обеда с дамами, м. пр. «на сладкое — какая то горькая зелень» и т. д. я и теперь, перечитывая, опять заливаюсь. Все это тк. замечательно описано, так смешно и невероятно живо, и последующие размышления и угрызения тк. мне понятны и близки по душе, что чтение Твоих писем, — просто большое эстетическое в смысле литературном и духовное наслаждение.

Ты извиняешься за «внелирическую объективность» письма, — или это Твоя скромность, или Ты преувеличиваешь моё тяготение к лирике («тенистой»!), или недооцениваешь моего смакования живого и талантливого изображения быта, тонких и чутких мыслей о бытии.

Я вижу, что Ты не очень–то хорошо меня знаешь, — да и откуда? Видаться часто, как мы это делали в Дрездене, не значит «знать» друг друга (хотя Тебя можно знать по Твоим произведениям, а меня — откуда?), а более близкое душевное знакомство началось не так давно. Мож. быть, теперь, благодаря письмам, Ты увидишь больше и глубже. Мож. быть, поймёшь, если оценишь, — хоть что–ниб., — буду рада.

Фёдор, голубчик, все, что Ты пишешь, мне так близко понятно, как будто я сама это переживала. Мож. быть, мы похожи друг на друга?

Над Твоим письмом я тоже и всплакнула, — мне можешь «приоткрыть крышу Твоей скорби», я приму её бережно и нежно, стараясь вместе с Тобой её «высветлить» в радостном творчестве, хранить и блюсти Твою святыню. Недаром я Тебе писала, — ещё до этих Твоих слов: «я не хочу бороться за «священную» любовь, а лишь за святое в себе и в других». Знать это святое и его блюсти (по отношению к Тебе), — вот это моя цель, а не разводить «тени», да ещё стараться Тебя ими заразить!

Нет, нет, я хорошо и до конца все понимаю. Не будет этих теней, — они уже высветлились, в что–то совершенно особенное. Можешь ли Ты мне поверить? Дорогой мой, — как я понимаю и это: «ощущение в себе какой–то вероломной, хотя и мгновенной, крылатости переживания»… «при кот–ой становятся опасными наши с Тобой тени». Возражу только слегка: многое в жизни опасно, но если мы оба знаем, оба принимаем опасность за таковую, а не что–ниб. другое, оба её не хотим, то ничего и не произойдёт, что может затемнить наши души.

Помнишь наш последний разговор в ресторанчике, после ухода оттуда Аленьки? Я его хорошо помню полностью, но цитирую лишь последние слова: «мож. быть мы всё–таки люди не как все, м. б. нам это удастся!» Помниттть?

В это я свято верю. С Божьей помощью, это так и будет. И будет хорошо.

Понимаешь ли меня?

Понимаешь ли, что я говорю лишь о чистой бескорыстной «дружбе с подъёмом», высветляющей, подымающей, утешающей и вдохновляющей.

Об остальном в другой раз.

Плоды духа (посл. ап. Павла к Галатам) Любовь <,> Радость, мир, долготерпение!1394и т. д. и т. д…

Найди Аленьке хорошего человека, лучше бы русского!

Обнимаю и благодарю!

Твоя А.

P. S. 15. XI. Только что получила милое письмо от Ал. Между проч. пишет, что прервала сношения с Максом и после этого сидела у Тебя часами и — плакала!.. Какое счастье, что Ты там! Спасибо, дорогой! Господь Бог воздаст Тебе. Посылаю вам обоим гостинцы!

Гётеборг 15.XI.62

Хотела отправить письмо, но должна приписать ещё несколько слов после Ал. — ого письма от 12. XI, полученного сегодня! Бедная девочка, как Ты говоришь, — жить ей будет не легко. Но кому из «настоящих людей» легко жить? Все мы, бедные, страдаем и скорбим, все мы лишены кого–то, по тем или другим причинам. Но в этом страдании веет и возможность «высветления», как Ты говоришь, веет и дух Божий, в особенности если есть кто–то, к кому можно пойти или написать, где не стыдно поплакать, буквально или в переносном смысле. Протянутая в эту минуту рука, — это дар Божий, та самая любовь, кот., по Твоим же словам, «есть ставленник Божий на земле». Спасибо Тебе за неё.

Она пишет, м. пр. о Тебе «er ist ein wunderbarer Mensch». Как я рада, что она это поняла и чувствует. Можно было ожидать, но с молодёжью не знаешь, иногда рождается у них дух противоречия.

Слава Богу, что этого не случилось по отношению к Тебе.

Марга ревнива, Ты пишешь, но и Аленька, кажется, не без того (по отношению ко мне).

Пришлось бы наши невинные отношения скрывать, как будто они «винные»?.. Нет, я таких ревностей, при чистой совести, не боюсь!

Тебя часто видеть с глазу на глаз все равно не придётся, да у меня много тем и бесед с Аленькой (отдельно), как и у тебя с Маргой.

Я как раз думала, что буду рада её повидать, также и Галину, — впрочем, я на все согласна, и на приезд Ал. на Рождество в Стокгольм, и на встречу с Маргой, — если доживу, — через год!

Ну вот на сегодня и вся прибавка.

Крепись, мой друг, и радуйся той радости и помощи, кот. Ты даёшь другим.

Дай Бог Тебе вдохновенья, сил для творческой работы.

Молюсь за Тебя.

Твоя А.

47 17.XI.62

Неизвестному Безымянному

Друг милый! Я давно Тебе не писала, — и времени не было и как–то охота пропала. Жгучесть положения начинает, слава Богу, сдавать и в более прохладном воздухе не так безудержно тянет к словоизвержению.

Но Ты, прочитавши все предыдущее, все же вероятно интересуешься: ну что же, — написал, наконец, что Ты ответила, как справляешься со своими чувствами, что из всего этого получается?

Да, дружище, — оголились кругом деревья, в их тёмной строгой красоте что–то трезвенно–аскетическое. Не просто — уныние и грусть, ноябрьские тёмные дни, или краткосрочное холодное солнце, а именно красота и строгость оголённых деревьев. Какая раскидистая гармоничная форма у лип, не то фонтаны, не то букеты; дубы с изломанными сучьями, как будто застывшими в судорогах; берёзы, — тонкие кружевные, иногда грустно–плакучие, буки со своими серыми лоснящимися стволами и ветвями, — и вот, отражение всех этих прекрасных форм найдёшь сейчас в моей душе. Так же она растеряла пёстрые красочные свои листья, так же она облачается в трезвенную красоту.

Монашеский клобук, Ты спрашиваешь, улыбаясь? От всего отреклась? Нет, отвечаю я, не от всего. И клобука ещё нет. Но нет сейчас тех осенних ярких цветов, тех красок и запахов, кот. так волновали душу (не тело, — знай это!) ещё месяц или полтора тому назад. Заставляли биться ключом слова, выливавшиеся в стихи, как говорит Зайцев: «что–то остро сладостное и пронзительное… это и есть слова… Все в полёте лирическом, без конца и начала, обрывок млечного пути души». Да, ушло, ушло. Т. е. вернее, было убрано мною добровольно. И вот заменилось этим строгим, графическим рисунком. И я рисую. Предпочитаю теперь карандаши краскам, и здесь графичность преобладает. Ты что–то ухмыляешься, говоришь вполголоса, — «А жаль, — живопись дороже графики, и краски входят в полноту переживаний, зачем их отставлять?». Опять, говорю Тебе, — все хорошо на своём месте. Здесь, в этом месте, в этом случае, в это время года, — бери это символически, если хочешь, этих красок нет в природе и не должны быть и у меня. Не должны быть, потому что он их не хочет, я уже объясняла Тебе много раз, и прочтя Переслегина, я поняла глубже и яснее.

В последнем письме (втором по счёту) он пишет, повторяя то, что было им сказано устно: по поводу наших т. назыв. теней, т. е. попросту «чувств». «Их появление в тебе, тебе безгрешно, но если бы они возникли во мне, то это погрузило бы меня уже навсегда в какую–то предсмертную тоску и закрыло бы мне все пути к радостному творчеству и высветлению скорби».

Это тяжёлые для меня слова, потому что это значит, что он хочет «высветлять свою скорбь» в одиночестве. Я ему не нужна; я ему даже опасна. Со мной у него может явится «крылатость забвения и крылатость переживаний», — тогда катастрофа и навсегда предсмертная тоска. Значит я, пожалуй, тот яд, кот. притягивает (где–то я это чувствую), но он же и губит.

Не ошибается ли он? Правда ли я опасна? Я стараюсь его уверить, что нет, потому что я сама это искренне думаю. По моим письмам, за исключением первого, Ты можешь сам судить. Как хороши его письма и как я их люблю. Это верно. Я хочу, чтобы он ценил меня, видел все, что есть лучшее во мне, или, вернее, видел все, что есть во мне и выдвигал лучшее, направлял и рассказывал о себе, о своих делах и чувствах.

Как это назвать, — это любовь или что–то другое? Во всяком случае, не любовь в обычном смысле слова, — мне хочется назвать это «дружба с подъёмом» или «дружба крылатая».

Не случайно все это и не зря это послано. Я говорила Тебе, — мне даже не так–то уж хочется его видеть, и если мы останемся на расстоянии, останется тонкая бестелесная, никому не вредящая, но прекрасная графика, — зимний особый пейзаж. Как я уже писала, чай с булочками, а не обед. Мож. быть, именно это нам послано, наша задача суметь так выдержать. Если не исцелюсь, писала я Тебе, то разобью лоб об эту каменную глыбу. Но я не разбила лба. Немного завяли цветы, вместо красок — появилась графика.

Я не поеду сейчас в Мюнхен. Зачем? Я хочу работать, писать, рисовать, учиться, совершенствоваться в творчестве. Буду его нежно дружески любить издали, буду писать ему и стараться возбуждать его желание писать. Без его писем я завяну. Это уж наверняка… Но видеться сейчас, — нет, — не надо.

Если бы даже он сейчас предложил встречу, — после написанных в последнем письме слов, я бы от неё отказалась. Только встреча невинная, дружеская, какой она была до сих пор, — приемлема. Ну, таковую не надо «устраивать». Она устроится сама.

Тебе, конечно, будет интересно знать две вещи: поймёт и поверит ли он в искренность моих тихих чувств и слов, и выдержим ли мы такое положение. Завянет или расцветёт? И если расцветёт, каким цветком? О как я бы хотела расцвета тех особых, неповторимых, единственных в своём роде чувств, кот. являются ставленниками Божьими на земле, где присутствует чистая бесплотная любовь, тех чувств, кот. я теперь назвала «крылатой дружбой»!

48 Гётеборг, 20.11.62

Кончаются мои дни в этом городе, дорогой Фёдор! Исполнен долг, завещанный от Бога1395, и т. д. Послезавтра еду домой. Уже взят плацкарт. Одна страница перевёрнута. Ты не знал куда писать, решив, что я витаю, адресовал в Стокгольм, оттого письмо запоздало. Но я нигде не витала, сидела все на том же самом месте и выполняла заказы, — труднейшие, в области живописи и рисования, — портреты детей. После выставки, на которой я развесила 23 шт. новых, в Гётеборге выполненных портретов, я получила ещё заказы, и в результате выполнила ещё 12. Трудности были неровные, — иногда невероятно легко и радостно, иногда и мучительно.

Теперь, взлетев на какие–то верхи успеха, мне не хочется падать в пропасть, а наоборот удержаться там. Поэтому я решила работать не на заказ и даже учиться, чтобы удача не была бы только делом милости Божьей, а тоже и приобретённым мастерством.

Перечитывая мои письма к Тебе за последнее время (я пишу часто с копировальной бумагой), я вижу, что не рассказала почти ничего о себе бытового, даже не успела описать сектантск. радения, о кот–ом упомянула. Вчера смотрела в телевизии замечательный шведский балет, кот–ый тоже хотелось бы описать, до того он был самобытен, красив и по–настоящему прочувствован, связан со шведским фольклором и библейской темой, при современной постановке и талантливых исполнителях (прима–балерина — внучка Броссэ — б. русск. ген. консула).

Писала больше о работе над собой душевной, о стремлении к «преображению», о «пассивном аскетизме», о полезности лишений и ущербов в духовном плане, о предпочтении графики краскам, о красоте оголившихся деревьях, потерявших, собственно говоря, все своё украшение… Вот это мои темы, — не откликнешься ли на них? Впрочем, вижу, что ошиблась: тема графики была написана не Тебе, а другому, — неизвестному. Поэтому решила, что это, — 4–ое по числу послание «чужому», могу вполне Тебе переправить.

Мои письма «ему» кружатся пока лишь вокруг темы наших т. наз. «теней».

Поэтому извини, если откровенно, и помни, что написаны были не Тебе, а только о Тебе и мне. Итак, начинаю с изнанки, — посылаю последнее, пропустив пока что первые три. Первое из них самое страшное. Они, эти письма откровенны и не противоречат тому, что я Тебе пишу, только дополняют!

На днях отправлен пакет на имя Аленьки, там есть и «утешения» для Тебя. Знаешь ли и помниттть ли запах можжевельника?

Обнимаю!

Анюта

49 Мюнхен, 21 ноября 1962 г.

Милый друг Анюта!

Половина двенадцатого вечера. Для меня это рано, так как я все ещё ложусь около часа, отчего безнадёжно пытаюсь отвыкнуть, но для Лидии Александровны, которая печатает мои письма, это уже поздно, а потому пишу не письмо, а только отклик на Твоё «послание». Термин слишком тяжёлый, но подвернулся. Начал читать Твоё последнее письмо и совсем серьёзно испугался. Читая первые полстраницы, все думал, в чем это я провинился и лишь потом с радостью увидал, что все это шутка. Рад, что моё описание шикарного обеда доставило Тебе, как внимательному читателю, некоторое удовольствие и ещё гораздо больше и глубже тому рад, что Ты так глубоко поняла мою проблему, проблему грешности отлёта от скорби своей жизни. Когда писал, и в особенности когда читал первые полстраницы, то почувствовал некоторую боязнь, как бы Ты описание ужина не приняла за карикатуру на грехопадение моей философии теней. Но, слава Богу, на такое толкование нет в Твоём письме ни малейшего намёка. Хотя, конечно, и в ужине и в тенях есть та же возможность некого грешного отлёта от центральной темы жизни.

В Твоём письме очень много хорошего, понимающего, утешающего и очень много доброй готовности к укреплению жизни на её подлинных корнях и в её подлинных глубинах. За все написанное на эту тему глубин и корней сердечно благодарю Тебя. В следующем письме, Бог даст, буду писать его не в столь поздний час, — поговорю более точно и более содержательно о том, что пока пишу только намёками.

Вчера вечером Аленька пригласила меня к себе, чтобы поговорить с её первой сожительницей у госпожи Фальк, моей, — как я Тебе кажется уже писал, — старой знакомой. Ты, вероятно, знаешь эту молодую женщину, кажется 24–ех лет, которая, только что выйдя замуж, развелась с мужем, хотя уже был ребёнок, и решила перейти к другому, который к концу развода опять–таки кем–то увлёкся. Аленька принесла мне заранее её стихи. Бесспорно талантливая и свидетельствующая, с одной стороны, о какой–то глубокой её душевной разрушенности, но и о стремлении зацепиться за нечто твёрдое и как будто бы даже вечное. Я с места же нарисовал ей образ её души, и она нашла его очень точным и верным, что мне было приятно. Может быть, можно будет для неё что–либо сделать. Главное её желание печататься в хорошем журнале. Попытаюсь устроить это.

На днях Макс из Штутгарта приезжал в Мюнхен. Более подробно мы с Ал–ой ещё об его приезде и об его реакции на её письма, о которых я Тебе писал, не говорили. Но все же она мне мельком сказала, что её письма его как–то удручили и он попросил дать ему время, чтобы все продумать, все перечувствовать, если он поймёт свою вину и исправится. Поездку в Тунис он отложил! Едет, кажется, только ещё в январе.

В моей квартире жизнь течёт очень своеобразно. Можно было бы написать недурной рассказ: «Федина квартира». Татьяна Сергеевна1396критикует девочек, но иногда все же балует их чайком, а то и супом. Особенно приятельницу Аленьки. Вообще же я думаю, что она по крайней мере бессознательно рада, что вокруг неё течёт какая–то жизнь, так как её внутренняя жизнь очень трагична и темна. Девочки против неё иногда восстают, но всё–таки по существу ничего против неё не имеют; а отдельно от всех в маленькой комнатке живёт наиболее фешенебельное существо — домашняя прислуга Лёмера. У неё «изящно» обставленная комната с большим креслом, хорошим письменным столом, со спальным диваном и граммофоном. Она приходит не очень поздно вечером и недавно приглашала меня к себе пить кофе. Аленьке потихоньку рассказывает о мрачном отношении её господ и, одобряя мужа, который, может быть, ей и нравится, критикует его жену. Прости за поверхностность этого письма. Ничего, кроме желания Тебе писать, оно сказать тебе не может, но всё–таки и проявление желания имеет некоторую ценность. Мог бы написать совершенно другое письмо, если бы не было бы так поздно и если бы я мог медленно писать своей рукой, но на лету думать трудно. Если бы не горел локоть, писал бы пером, но локоть сгнивает.

Самый сердечный привет.

1397Рад, что Ты отложила приезд. — Сейчас это было бы истязанием. Марга1398в тяжёлом состоянии. С ней надо ходить по всяким инстанциям и протекциям. К ней приезжает её учительница пения, — которой мы все будем очень нужны. Наши с тобой встречи были бы урывчаты, — и на людях поверхностны.

Обнимаю Тебя крепко и дружествен<но>.

ТвойФёдор

50

Неизвестному другу. № 51399.

Воскр. 25. XI. 62.

дома в Стокгольме.

Хотела ему написать, но воздержалась, думаю, что скоро получу письмо. Почему? Потому что снова наступает это чувство тоски и безнадёжности, кот. до сих пор предваряло получения письма, — иногда в течение недели, иногда меньше, и вот она опять здесь — эта грусть и даже болезнь. Не из–за этого, но как совпадение, я действительно больна, простужена, и вчера был порядочный жар. Я даже трусила, сидя одна в квартире. А вдруг прихватит, — жар для меня непривычен и жуток. Надо и с ним примириться, он ведь только добрый друг, борется против болезни.

Бывают минуты, когда жаль себя! Что это я сочинила там про графику! Верно, конечно, но снова и снова встаёт какой–то протестующий голос, вопль «полноты» против «ущерба». Вопль, конечно, языческий, но такой жизненный. Вернулась домой, перед окном снежный серый зимний пейзаж. Не могу ни рисовать, ни читать, глаза и голова тяжёлые. На столе цветы, присланные приятельницей–немкой, со вкусом выбранные, дорогие, изящные, — не просто безличный букет какой–ниб. гвоздики, а жёлтые розы на длинных стеблях, пушистая пахучая мимоза и две больших хризантемы, как огромные жёлтые маргаритки, с бутонами и темно–зелёными крупными листьями и ещё жёлтая фресия — прелестнее сочетания трудно подобрать! Но подарок этот идёт от человека, кот–ого я даже не особенно люблю, а только благодарна за частое внимание. Те, кого люблю, — те все молчат. Нет, не совсем, — сын и старшая дочь приехали на станцию, а невестка встретила с чаем и домашним печеньем у меня дома.

Это сразу, — а потом умолкли. И не звонили ни на след. день ни день, после, когда я была больна. Только приятельница, узнав о простуде, прислала цветы. Горит моя лампадочка нежно–красным цветом перед образом Божьей Матери, нечаянной Радости, и тихо играет какая–то мелодичная музыка в радио.

Сейчас у меня душа вся «размякшая», в туманах, тенях и слезах! Вся графика расползлась, но ничего на её месте не вырастает, — ни стихи, ни живопись. Только эти жалкие слова Тебе, доброй и родной Тени, которая меня хорошо знает и любит, м. б. находится в загробном мире. Может быть, видит и знает оттуда, лучше, чем я. М. б. поможет, подтолкнёт, укажет, как быть, как взять себя в руки и правильно жить!

И знаю, что начинается трудная пора поджидания писем, кот. не приходят. Я говорю нарочно «писем», а не письма, в единств. числе, потому что письма от девочки моей тоже мне близки и важны, и их я тоже жду, — менее долго, менее сил на радость получения, но все же. Всякое общение с ней, — это часть моей жизни, светлой и задевающей меня сильно и всецело.

Поменьше ждать, — побольше делать — вот ответ!

51 Стокгольм, 26 ноября 1962 г.

Спасибо, Федя милый, за письмо от 21. н<оября>, (сегодня полученное), кот. к счастью задержалось где–то в этот раз лишь приблиз. на сутки! Видишь, какая я противная! На штемпеле все рассматриваю, — и день, и час отправки! Почта все выдаёт! Приветствую от всей души такое исправление, благодарю и радуюсь! А в особенности радуюсь, что моя шутка удалась. Кажется, пугать шутками полагается лишь 1–го апр., непонятно почему, когда в апреле и без того весело, — а в ноябре? Надо же чем–ниб. пробить его темноту и мразь!

А «ужины» и «тени»? Ах, как я их понимаю, — но разве мы были бы вполне живыми людьми, если бы у нас их не было? Только тогда и ценна борьба, или в данном случае — угрызения совести, — если есть соблазны, — даром дающаяся праведность не высокого калибра, или же имеет свои особые испытания, как у настоящих святых. Рада, что Ты учуял во мне «добрую готовность к укреплению жизни на её подлинных корнях и в её подлинных глубинах». Спасибо за это доверие, — не сомневайся в этом, — никогда! Милый Федя, если и у меня бывают провалы, спотыкания, т. е. ужины и тени, то Ты знаешь, в каком месте они у меня стоят, — там же, где и у Тебя, — не стоит повторять уже сказанного и понятого. В конце концов, вдумываясь глубоко, между задачами наших с Тобой отдельных жизней, — не такая уж большая разница: мне тоже полезнее наполненное в духовном смысле одиночество, чем даже взаимная любовь к одному человеку, если бы такая нашлась. Я бы могла на неё соскользнуть, потакая жизненным инстинктам, но не думаю, чтобы это было бы моей истинной и внутренней задачей.

Хотела бы знать Твоё мнение, но не знаю, насколько Тебе уже ясна вся моя душевная структура…

Как всегда, и повествовательная часть Твоего письма — очаровательна! Пиши почаще, — эту нашу переписку (пропустив большую часть излишних моих писаний) может издать потомство, — себе в назидание и в наслаждение!

Про Ал–у подругу я слышу в первый раз. Ни Ты, ни Аля ничего про неё не писали. Очень картинно у Тебя сочетание «девочек, трагичной Тат. Серг. и фешенебельной прислуги Лёмера» — замечательно!

Одна фраза лишь для меня непонятна по поводу Макса: «…об его реакции на её письма, о кот–ых я Тебе писал». Ни о каких письмах Ты мне не писал, Аленька тоже нет. Я ничего про письма не знаю! — Думал — и не написал, или написал и не дошло?

Дошли ли 10 кр. в заказном письме?

Если можешь, ответь, пожал., на эти вопросы).

Что Ты скажешь про письма «неизвестному». Он выясняется: эта милая тень, кот. уже на том свете, но меня любит и понимает. Хотела бы ещё послать Тебе письмо к нему № 2. Хочешь?

Спасибо, милый друг Федя, что Ты существуешь и мне пишешь. Всякое Твоё слово — либо радость, либо размышление. Да здравствует «крылатая» дружба!

Обнимаю.

Анюта

P. S. Самое главное забыла спросить. Почему и с каких пор болит локоть? Что это такое? В первый раз от Тебя слышу. Желаю локтю скорейшего выздоровления!

52 14.XII.62

Милый друг — Анюта. От Тебя долго (исхожу из Твоего темпа нашей переписки) нет писем; мне это отчасти грустно, но отчасти и успокоительно: Когда «все–же нравственный» человек виноват — он одобряет наказание. Каляев благодарил суд, приговоривший его к смертной казни, считал это доказательством нравственно серьёзного отношения к его преступлению. Убийство может быть долгом, но от этого оно не перестаёт быть преступлением. Понятие «долга греха» я в первый раз употребил в Переслегине. Впоследствии оно из эротической сферы перешло в социологическую. Видишь, к каким сложным размышлениям меня приводит не скажу раскаяние, но все же беспокойство, что так по долгу молчу — Но все же «не вели казнить, а вели слово молвить». Это слово — т. е. повесть о моей занятости — молвлю завтра более механическим способом т. е. продиктую на машинке.

Твоё последнее письмо ко мне и к моему «загробному» двойнику (сейчас не могу найти строчки, но хорошо помнится, что Ты пишешь, что твой анонимный кореспондент — умер) я получил, получил и цветы к Наташиному портрету; спасибо, милая; они долго стояли на моем письменном столе.

В обоих письма<х> много умного, доброго, и нежного — целую Твои руки. Ещё раньше меня глубоко тронули слова в письме, обращённом к глубокоуважаемому Фёдору Августовичу

«Над Твоим письмом я тоже всплакнула, — мне можешь приоткрыть крышу Твоей скорби, я приму её бережно и нежно, стараясь вместе с Тобоё её высветлить в радостном Творчестве, хранить и блюсти Твою святыню»… и ещё раньше: «я не хочу бороться за священную любовь, а лишь за святое в себе и других» — прежде всего, значит и во мне.

В этих словах сказано все, что мне видится как образ нашей дружбы. Если он осуществится, то тени молча отойдут вдаль — отчего им все же будет грустно, они безусловно пожалеют потом, что Ты перестала писать стихи. Но смею ли и я пожалеть об этом?! Не будем слишком строги к нашим теням. Разрешим им иной раз крылато поцеловаться с образом нашей дружбы, но сами подражать им… не будем. На этом мы можем, мне кажется, прекратить наши разговоры о тенях.

Ты спрашиваешь, что я Тебе писал об Аленьке и Максе: Ты де ничего не помнишь и даже думаешь, что письмо вероятно пропало. — Но Ты ошибаешься — оно дошло; это следует из Твоего письма, в котором Ты отвечаешь на вопрос, задетый мною в том же письме, в котором я писал и о Максе. Писал коротко о том, что она прочла мне два своих письма, в которых делала умные и отчасти запальчивые наставления Максу Письма меня поразили мужественностью и независимостью её суждений. Мы сговорились, что она со сворой кинематогравщиков в Тунис не поедет, но и ему (Максу) не предложит оставаться ради неё в Мюнхене. Думаю, что она так и сделала, но он все же остался — только удалился «под тень струй» — в Штутгарт, что скорее помогает, чем мешает нарастанию лирических чувств.

Хотя Аленька отнюдь не слепа по отношению к своему Максу — она все же в него влюблена, что и не удивительно, так как он бесспорно человек с обаянием — но, к сожалению, лишь вспрыснутый из усовершенствованного пульверизатора современным культурным раствором, недостатки которого он видит, но бороться с которыми ему трудно: не хватает живого ощущения духовных корней жизни, да и образования — но может быть, все это ещё исправимо.

1400Окончив религиозно–лирическую часть, продолжаю уже на машинке своё письмо. Осталась только проза повествовательная. Последнее время была страшная суета суёт. Горячо кончал статью о Вячеславе Иванове. Думал, что кончил, но получил новый материал от Ольги Александровны Шор из Рима1401, и зажглась мечта кое–что ещё усовершенствовать. Удалось, к счастью, достать все три тома воспоминаний Белого и его переписку с Александром Блоком. Это уже очень много. Приезжала ко мне (она и добыла часть этих книг) очень милая славистка из Оксфорда в Лондоне, проведшая два года в советской России. И действительно глубоко вникнувшая в русскую духовную жизнь, оппозиционных кругов. Общалась много с неким Орловым1402, который пишет большую биографию Блока. Мне очень грустно, что я должен буду закончить свою работу, не ознакомившись с перепискою Блока с его женой, которая не так давно умерла, что даёт возможность опубликовать эту переписку Случилось так, что она познакомилась с Волоховой1403. Ты ведь знаешь, что это большая любовь поэта. Когда я ставил «Царя Эдипа», я пригласил её на роль Иокасты. Кажется, у меня в воспоминаниях написано, что я смотрел на неё теми же глазами, которыми монархисты смотрят на священную особу Государя Императора. Очень хорошо я знал только весь цикл посвящённых ей стихов и в этих стихах для меня и вырос её по–своему тоже священный образ. Он был слегка снижен, когда, придя к ней попить чайку, я познакомился с её мужем, очень талантливым актёром–комиком, но и мало красивым рыжеватым евреем. Она рассказала студентке, что очень его1404любила, но что близких отношений между ними не было. Меня это очень удивило, но все же подумалось: может быть, стихи не были бы так изумительны, если бы были близкие отношения. В романе Оскара Уайльда «Дориан Грей»1405актриса теряет свой талант, уйдя с головой в большую любовь. Тема очень большая. Приезжала и другая ученица Боннского университета. Её профессорша тоже семестр пробыла в России, где познакомилась с поэтами. Там будто бы все увлечены формальным методом. Мне это кажется неверным, но это сейчас не важно. Эта немецкая студентка пишет о Марине Цветаевой. Как симптом интереса к России это важно. Но по существу — это бессмысленно: двадцатитрехлетняя девочка, только что обучившаяся русскому языку и понимающая его, лишь читая, но не понимающая его, слыша, не может разобраться в таком духовно сложном и таком бесконечно русском существе, каким была Марина. Мучают меня, но и радуют докторские работы. Студент, который писал у меня о русской литературе и публицистике послесталинского периода, получил приглашение преподавать язык и литературу в университет, ещё не сдав доктора. Удовлетворились моим обещанием, что он его сдаст. Сейчас сдаёт доктора на очень интересную мною данную тему другой студент — Олег Глазенап. Данная ему мною тема: «Искажение образа монархии русской революционной интеллигенцией». Обе работы настолько хороши, что печатаются Восточно–германским институтом на казённый счёт. На столе уже третья работа, написанная сорокалетней женой павшего на войне немецкого офицера; тема её: «Философия творчества у Владимира Соловьёва». Осталась последняя работа, которая тоже месяца через три приносится в дом, о Пастернаке. Сообщаю тебе все это для освещения темпа моей жизни, а потому и оправдания моей медленной корреспонденции. Было, конечно, и много всего другого: читал о Франке на русском языке на ту сторону. Написал некролог о недавно умершем профессоре Бубнове, который сделал много для выяснения русской философии немецкому учёному миру.

В квартире напротив течёт странная жизнь: Татьяна Сергеевна, очень скучающая в своём одиночестве, хоть и жалуется иногда на неряшливость своей соседки, но все же, как мне кажется, и рада, что не одна. Так как у меня субботу и воскресенье услужающих нет, то она приглашает меня обедать, на что я с удовольствием соглашаюсь, так как соединяю для меня приятное с полезным для неё: мне приятен хороший обед дома, а ей полезно духовное общение со мной. Все же я могу с ней поговорить о её покойном муже. И так как я сам в грустях, то она чувствует своё душевное право как–то прислониться ко мне. Сегодня она мне рассказала, что Аленькина как бы приятельница ворвалась в дверь с взволнованным криком, даже не сразу могла объяснить, в чем дело, а стала сразу раздеваться. Оказалось, что когда она входила в переднюю, какой–то 18–19–тилетний молодой человек, вооружённый шилом или ещё каким–то таким же подобным предметом, уколол её под юбку в каком–то чувствительном месте. Сейчас она немножко больна, лежит, но ничего страшного, кажется, нет. Я не думаю, чтобы она до Аленькиного <ухода> выехала из комнаты; таково, по крайней мере, впечатление Татьяны Сергеевны.

Перед немецким Рождеством было довольно много отчасти интересных вещей. Очень интересное заседание в католической Академии о проблеме нации, интернационализма, общества и государства. Я горячо участвовал в прениях. Потом было обоснование основания общества шумящего сейчас католика Таяр де Шардан. Было жутковато видеть, как даже и христианские верхи обрадовались некоторому разложению христианской субстанции. Писать об этом не могу — завело бы очень далеко. Потом было чествование балтийско–немецкого писателя Бергенгрюна1406. Не думаю, чтобы ты его знала, но всё–таки он достоин того, чтобы его прочесть. Было два адвента в балтийско–русских кругах. Очень сердечно, балтийцы сейчас часто тоскуют о своей Прибалтике, против русификации которой они в своё время так горячо протестовали.

Ну, дорогая, кончаю. Шлю самые сердечные поздравления к двуединому Рождеству. Жду с интересом двух дальнейших писем к твоему незнакомцу. Как твои воспоминания? Обязательно пиши. Это очень нужно и интересно. Тебе, Аленьке и Лизе мой самый сердечный привет. Тень целует дружбу1407.

Твой Фёдор1408

По получении письма пришли только одно открыточное слово: получила. Я беспокоюсь, что так долго молчал.

53 18.12.62.

Дорогой Фёдор!

Сегодня днём пришло долгожданное письмо. Спасибо, мой друг! Вернее, я уже перестала ждать, — решила, что «сглазила» нашу дружбу, называя её крылатой, что крыльев у неё вовсе нет, в особенности с одной стороны, — а с одним только крылом не полетишь, вообще, что это не прекрасная птица, а глупая курица, да ещё с подбитым крылом, ну, и т. д.

Готовила Тебе что–то послать к Рождеству (надеюсь, пряники уже доехали?). Милый Реннинг согласился взять с собой. Но сегодня, ещё до полученія Твоего письма, кот. пришло днём, купила марципановую свинку и решила её Тебе послать. Здесь, да и в Германии, свиньи как бы приносят счастье… По–русски же, — «подложить свинью» или назвать свиньёй — совсем не хорошо. Впрочем и по немецки «Du hast Schwein» или «Du bist ein Schwein», как говорится, «две большие разницы»…

Как бы то ни было, купила для Тебя свинку. Но теперь передумала и подарю её внуку, кот. моментально её сожрёт. Тебе же, Du artiges Kind, и бедному страдальцу, кот–ому совесть уже помешала дальше молчать, я посылаю красивую коробку спичек! Почему спичек? Ты спросишь: мож. быть, чтобы как–нибудь поиграть с огнём?!.. гм?! О нет! Чтобы возжигать светильники… Кстати, посылаю и нечто вроде светильника, т. е. просто свечу в простом подсвечнике. Но свеча эта доморощенная, это видно по корявой форме, и, кажется, не без воска, это заметно по запаху.

Я сейчас шучу и про себя смеюсь, но в общем все это время мне совсем было не до смеха. Подробности в следующем, настоящем письме.

Более или менее похоронив не только тени, но даже и дружбу (котые почему–то у Тебя целуются, а у меня они перешёптываются), — я с горя заболела уже вторично, и довольно серьёзно. Вероятно, не с горя, а от переутомления (она же и официальная версия), но первая звучит драматичнее! «Фамилию» болезни я не знаю, но что–то неприятное с сердцем. — Сегодня Аленька меня огорчает, — у неё ужасно болит голова, как бы не началась какая болезнь! Бог милостив!

Итак, сегодня эти строки лишь заменяют просимое «открыточное слово». Спасибо, получила. А хочется сказать так много!

Обнимаю дружески и очень благодарю.

Анюта

54

<Текст на обороте самодельной открытки с рисунком А. А. Герсдорф — рождественский мотив и надпись «Христос рождается славите!»>

С приветом всем на Айнмиллеровской! Подарочек везёт Ан. Руд. Реннинг.

Анюта

Дек. 1962–го г.1409

55 19.12.62

Николин день.

а в церковь не смогла пойти!

Милый Фёдор!

Вчера вечером, после ухода от нас «экономиста» Реннинга писала Тебе письмо, заменяющее «открыточное слово», но так как тогда же ночью отправить не смогла, то решила сегодня утром прибавить несколько слов и всю «музыку» отправить Ехpress’ом.

Ты хочешь прекратить разговоры о тенях, а одновременно ждёшь моих писем к неизвестному другу. Но ведь там только и речь–то о тенях! Иногда это «вопли» этих самых теней, иногда рассуждения о том, как их гнать в шею, иногда разбор их младшей сестры «Дружбы», пока ещё довольно худосочной, бледной, несчастной девицы, в белой одежде и с небольшим сиянием над головой (но не венчиком). В письме 2–м по числу к Неизвестному больше всего воспета она, и вот это–то письмо я и хотела, чтобы Ты прочитал [P S. правильно ли? не знаю?]. Последнее же, № 5, прилагаю только, чтобы Ты видел, какие у меня были настроения за это время молчания. Зачем же беспокоить Тебя в таком случае? Задним числом это уж не так важно. Ты поймёшь и простишь, — не правда ли?

Итак, чтобы легче было диктовать, хочу предложить «дружбу» называть «птицей». А тени остаются тенями. Птицу можно кормить (если есть письма), можно её и совсем заморить голодом. У неё есть крылья и конечно два, они действуют по–разному, — левое — Твоё, очень сильно связано, и хоть и очень красивое, но движется с трудом, — моё же — правое, — менее красивое (это мои письма) но более резвое, и при таких условиях бедной птице, хоть и крылатой, а приспособиться к полётам довольно трудно!

Вот и разберись в этой картине.

До сих пор мы прекрасно понимали друг друга, посмотрим, ясен ли Тебе этот образ? Должна снять с себя обвинение в забвении: Я вовсе не забыла, что Ты писал (все письма Твои и мои (копии) лежат в одной папке, можно сразу проверить). В Твоём письме от 7–го ноября, на стр.3, Ты пишешь об Аленьке и Максе, о Твоих разговорах с ней, относительно поездки в Тунис, характеризуешь и того и другого, — но прости мне, — о её письмах, — ни слова. Проверь сам, если Ты сохраняешь копии.

Кстати, добрая Дагмар, охраняя Твой покой, сказала как–то Аленьке, чтобы она не так часто к Тебе заходила, так что и её отсутствие, и моё письменное молчание базируется исключительно на этом. Что Ты начал беспокоиться, меня, грешным делом, — порадовало!! Когда я это рассказала Аленьке (она знает теперь о «тенях», дружбе и т. д.). она стала тихо хихикать, потом громко и дружелюбно смеяться. — «Ах эти родители» (как ни стары, подумала она, но не сказала) «они всё–таки настоящие люди, у них такое же все человеческое, как и у нас!» Разве не мило?

Твоё письмо, как всегда, очаровательно. О Шардан’е1410и о том, что он расшатывает христианство, Реннинг умно сказал, что он старается его «растворить», а ведь это то же самое, что начать растворять кристалл. Неплохой образ?

Ты ещё не реагировал на мою теорию «пассивного аскетизма (невольные вериги), на празднование 80–л короля, на красоту (аскетическую) голых деревьев,

Пиши покороче, если хочешь, но м. б. почаще, тогда все темы могут быть затронуты, а выдержки из писем мы (или не мы) сможем напечатать.

Маргу, Галину и Тебя поздравляю с Рождеством Христовым. Жалею, что не с Вами!

А.

56 31.12.62

Дорогой Фёдор!

Вот в какой обстановке провожу последние минуты старого года1411. Свечи на всех столах. Зажжённая ёлочка. На полу, перед тёмным отверстием камина огромный букет весенних цветов. В углу перед иконой Божьей Матери «Нечаянной радости» горит красная лампадка. Граммофонная пластинка играла мне «Всеночную», — вставали воспоминанія из давно прошедшего, когда стояла в церкви, в России, где пел хор Архангельского… потом поставила пластинку «Подмосковные вечера». Эх!.. Знаешь ли эту советскую песнь? Конечно, да. Её знают теперь все. Сентиментально, а всё–таки где–то сильно трогает и задевает…

Трудно высказать

И… не высказать

Что на сердце

У меня…

Уж очень красиво хор подпевает солисту. Как видишь, предпочла сидеть одной, чем идти в гости. Заказала телефон в Мюнхен, — получу ли, ещё неизвестно.

Теперь играет радио: Шуберта Andante из скрипичного концерта a moli. Всюду «moli», или по–нашему минор.

Однако весенние цветы говорят, что «Весна не обманет…», а последние возгласы в радио всегда бывают приподнятые. Простимся со старым годом. Я его благодарю за все, что он мне дал, — это было необычайно много.

Дай Бог, чтобы Новый продолжал то, что начал старый;

«Благословиши венецъ лета благости Твоея, Господи, на сей 1963–ій годъ!»1412

Тебе лично желаю окончания начатых трудов, продолжения всей Твоей «Линии» с новым и радостным вдохновением и большого яркого «Высветления» скорби, — не уничтожения, а преображения.

Христос с Тобой.

Анюта

P. S. Я вдруг вспомнила: а рожу мою в саду, — получил?

57 1 янв. 63 г.1413

Обидевшись на слово «наводнение» по отношению к моим письмам, я написала этот стишок.

Подумав, мне пришло в голову, что м. б. это обидное слово касалось всех получаемых к Рождеству писем (телефон дальнаго следования волнует и затемняет мозги). Это было бы понятно!

У меня не то что наводнение, а целый «потоп»!

Потоп сделается болотом, в кот–ом будут сидеть угрызения совести, и никогда оттуда не выберешься. Это мой печальный опыт с корреспонденцией!

58 6.1.63

Милый, милый Фёдор!

Все пишу всякий вздор и шутки, а на самом деле душа болит за Аленьку.

Она со страхом и тяжёлым чувством едет в Мюнхен, глав. образ. из–за завязавшейся «каши» с Максом. Она Тебе все расскажет. Она боится и не хочет его встречать, боится также и своей слабости к нему. Она мне сказала, что в Мюнхене у неё нет настоящих подруг или друзей, есть только Ты, и это очень много. Но, конечно, она тоже и стесняется беспокоить со своими проблемами. Будь, как всегда, мил к ней, она сейчас очень в этом нуждается. У меня разрывается сердце, что не могу с ней поехать и быть с ней сейчас. — Обнимаю. Скоро напишу подробнее.

Сердечно Твоя.

Анюта

На счастие, — мышонок

с зелёными глазами,

Чтоб на столе сидел

меж мною и меж Вами.

Он должен Божию коровку заменить

И счастья новогоднего невидимо ткать нить!

К несчастию мышонок ослеп на правый глаз,

Но левый, изумрудный, блестит, что два за раз!

591414

Мюнхен

Русский Сочельник

15. 30

Милый друг Анюта — через 3 часа начинается всенощная. Я хотел было исповедоваться и завтра на безлюдье причаститься, но не смогу. У меня все врут категори1415, как у Ставрогина в Скворешниках, на балконе, напутав календарные затеи — я согласился уже давно прочесть завтра под Мюнхеном лекцию о религиозной трагедии Толстого. Это в 19 часов, а в 16 у меня немецкий издатель, собирающийся издавать полное собрание сочинении Герцена и предлагающий мне взять на себя редакцию. Утром надо подготовить лекцию — да и поздравители могут прийти; — в такой суетливый день причащаться трудно: не сосредоточишься. Начало письма вышло неожиданно: вероятно, подсознательно душа сосредоточена на ощущении греховности…

Я не любитель психоанализа, но иногда все же приходится призадуматься. Л. А. Зандер прислал мне письмо о моих «Встречах» — очень хвалебное, но обращает моё внимание на то, что я Кириллова назвал именем Переслегина1416.

Прочтя это, я задумался над тем, не чувствовал ли я, когда писал о <нрзб.>, некоторое сродство между моим героем — и Православным Богоборцем Кирилловым.

Продолжая психоаналитический самоанализ, я, кажется, должен спросить себя: не потому ли я начал письмо с извещения, что не пойду исповедоваться и не потому ли приравниваю себя к такому все же верующему грешнику, как Кириллов, что чувствую себя виноватым перед Тобою. Верно ли моё предположение или нет — впрочем, не важно. Верно и важно только то, что я действительно чувствую себя виноватым, что сказывается уже давно в ощущении постояннаго беспокойства, что не пишу. Очень прошу верить, что причина молчания только внешняя, очень прошу не допускать проскальзывающих в письмах другу мысли, что моё молчание есть как бы некий педагогический акт, желание показать Тебе, что я стремлюсь к охлаждению наших отношений. Почему он молчит… не хочет этих особых отношений измучился… изуверился… решил ножом отрезать.) Если бы я решил отрезать, я бы это сказал словами.

Ты спрашиваешь Твоего немого собеседника, что он, — т. е. я — думает. Хотя мы уже много говорили с Тобой — и говорили до дна откровенно — я все же хочу ещё раз ответить Тебе на Твой не мне заданный вопрос. Я и думал и думаю много — но ответить хочу только на главный вопрос, возникший во мне в связи с Твоим пониманием померещившегося мне появления Наташи. Тут между нами единственное расхождение, Тобою, впрочем, осознанное, но не признанное. В Твоём понимании Наташино появление означало некое «Да будет» нашим отношениям. В моем же оно означало скорее «да не будет». Тебе оно принесло оправдание и успокоение, мне тревогу и предупреждение. Это, родная, не иная точка зрения — а просто передача того чувства, которое неожиданно возникло во мне, — и вырвало у меня всех поразившее замечание: «кто–то присутствует в передней». Ломер тотчас же встал, вышел в переднюю и закрыл дверь. Интересно — и вряд ли это беллетристический вариант — что это превратило происходившее при Тебе в мой разсказ о том, что Ты лично не пережила — добыв тем самым возможность того благодатно положительного истолкования, которое снимает все проблемы и открывает все пути.

Года за два до смерти Наташи: мы с той маскирующей легковесностью, с которой только и можно говорить о самом страшном, т. е. о смерти, говорили о том, как мне жить, если её не станет. И вот, помню, как она сказала: «Если я умру, Ты можешь, если хочешь, даже жениться, но только на женщине, которую я не знала». Помню утро после нашего русскаго бала, в которое мы с нею говорили на эту тему

Есть, Анюта, в Твоём письме и ещё один вопрос, вернее, ещё одно сомнение: «Не самообман ли это, что мы совсем необыкновенные люди — не плетём ли мы нити греховной любви под личиной святости и бесстрастности». Тут между нами, быть может, есть некое разночувствие. Необыкновенные люди в моем понимании не те, душевно–духовные отношения которых не дорастают до страсти, а те, у которых страсть завершает Святость…

За Твои 4: безответных письма — целую Твои руки. В них много глубины, нежности и скорби. В последнем с рисунком — некой новогодней Бальности — есть понятная нота некоторой сдержанности: трудно разговаривать с немым. Только помни, родная, Твой немой не глухонемой.

Должен кончать, Анюта, — сегодня у меня издатели — собирающиеся издавать всего Герцена, а вечером лекция о Толстом. — О своей внешней жизни напишу (продиктую на машинке). — Хочу ещё сказать: Будем жить свободно — совестливо, но без педагогического мундштука, радуясь нашей Встрече и благодарно блюдя то, что нам было в ней дано.

Обнимаю Тебя и жду Творческого и счастливого Восхода «Несчастного детства»1417.

ТвойФёдор

60 13 янв. 63–го г.

Милый, милый Фёдор!

Три дня прошло с тех пор, что получила Твоё хорошее, доброе письмо, кот. уже успела раз шесть перечитать, над которым горько плакала, потом опять радовалась, на которое, вот уже три дня, все мысленно, и все по–разному, отвечаю! Такой задержки с ответом у меня ещё до сих пор не было, и чтобы Ты не думал (если заметил задержку), что что–ниб. со мной случилось, пишу сейчас лишь «расписку» в получении. Настоящий ответ последует через день–другой, когда немножко высвобожусь из захвативших меня тисков. Я как зарезанная бегаю, по нужным и ненужным делам, главн. образ. чтобы добыть хлеб насущный, кот. вдруг весь исчез (богослужения, именины батюшки, русск. вечер в пользу церкви; заказчики, кот. все словно сговорились, — не могут сейчас платить; гости полезные и бесполезные), «благотворительные» дела; рисование по заказу, и проч. и проч., — всего не перечесть, все это нахлынуло и затёрло. А на дне души, вернее, — на сердце, Твоё письмо и мой ответ. Они присутствуют везде и во всем и поэтому я не могу дождаться той минуты, когда смогу засесть за ответ.

Сегодня только ещё два слова.

Ради Бога, милый друг, не думай, что Ты виноват передо мной! Ни в чем решительно, не виноват! Ты мне совсем не обещал писать, а я говорила и Тебе и самой себе, что не буду ждать писем. Если такая «слабость» завелась у меня и я не сумела её от Тебя скрыть, то это уж моя судьба, м. б. и несчастная, но в кот–ой Ты, милый, хороший, совсем не виноват.

Поэтому не терзайся этим, Федя, голубчик, — прошу Тебя!

Я знаю, что Ты не глухой. Больше того, слух «отверстый» и утончённый. Слышишь все, что сказано и что пропущено.

«Наше единственное расхождение…». Об нем я напишу в следующий раз, — много что хотела бы сказать по этому поводу. Эта точка, поставленная на и, хотя и не новая, но в этот раз произвела на меня впечатление удара (от того и слезы). Удар этот нанесён очень мягкой и нежной рукой, — спасибо Тебе, — и все же где–то, в самой глубине, я не могу не слышать музыки. Противоречие за противоречием!

А моё юмористич. стихотворение не такое уж глупое: «как не сжигая, — жечь?» Как не любить, любя? Как развести костёр, но не устроить пожара?

Да хранит Тебя Господь. «Велий еси Господи, и не единого слова достаточно есть ко пению чудес Твоих!..».

Обнимаю нежно.

Твоя Ан

61 Стокгольм, 14.1.63

Дорогой Фёдор! — Дополнительно к вчерашнему письму: как здоровье Земиша? Пусть Аленька мне ответит на эти вопросы. Вообще пусть пишет, хотя бы коротко, но чаще. Вышлю деньги на марки.

Как уже писала, мы с ней совсем израсходовались, — я боюсь, не голодает ли она? Не знаю, работает ли? Если сможешь, будь ангелом, как–ниб. покорми её, она ведь сама стесняется прийти к обеду. Прости мне эту неприличную просьбу. Издали м. б. воображаешь положение хуже, чем оно на самом деле. Как только заработаю, пришлю, что смогу.

Здесь холодища, ветер и снег. Сегодня днём приходит покупатель, хочет выбрать картину. Дал бы Бог!

Если как–ниб. вздумаешь позвонить, буду очень рада. В пятницу постараюсь пойти к Крещенской Всеночной. Тоже хотела поговеть, только не удалось. Итак, Алю — в бок!

Обнимаю.

А.

62 Стокгольм, 14–го Янв. 63–го г.

Милый друг Фёдор!

Посылаю Тебе огромное, толстое письмо, — прилагаю и рисунок, — вид из окна. Это, — с одной стороны нашей квартиры, туда выходят окна моей спальни, бывш. бабушкиной комнаты, кухни и ванны. С другой же стороны, — просто улица, с берёзой и с осиной, и нельзя заподозрить, что такая красота имеется позади дома. Хоть и холодно, а я наслаждаюсь зимой, ибо так разнообразны и прекрасны виды. То заворожённое белое, кружевное, с солнцем и голубыми тенями, то такое же, но хмурое, со свинцовым небом. А сегодня просто пурга. Нас совсем занесло. У тебя такая картина висит на стене.

В комнатах уютно. Благодарю Бога, что сегодня не надо было никуда бежать!

Решила послать Тебе также и остальные письма Незнакомцу, № 1 и № 3, кот. я не хотела до сих пор Тебе показывать. Теперь уж все равно. Если Ты уже имеешь №№ 2, 4 и 5, то почему не иметь и остальные, по крайней мере так можно проследить историю развития событий и чувств. Развитие, как видишь, идёт неровными шагами: тени, тёмные тени № 1 слегка перерождаются уже в № 2–м и совсем преображаются и в № 3–м и 4–м. В особенности № 4 гласит о трезвенной, аскетической графике, об исчезновении красок, о появлении линий и формы. Но недолго продолжается это успокоенное состояние, № 5 уже снова хочет рыдать.

А по получении Твоего последнего письма, написанного в сочельник, при чтении о «единственном разногласии» все настроение снова вернулось к № 1–му!

Вот Тебе и цикл!

Надо было писать о «несчастном детстве», а вышла «несчастная любовь на склоне лет»! Ах, Боже мой, — какое неприличное слово сорвалось с пера, — любовь! В своё время книги, в кот–ых это слово встречалось, были нам все запрещены (в детстве и юности). Когда нам читали вслух Руслан и Людмилу, то читали не «Пастух, — я не люблю Тебя», — а «Пастух, Ты мне не нравишься!» Разве не прелесть? Почему–то № 4, касающийся графики оголённых деревьев, аскетизма и проч., не вызвал у Тебя никакой реакции, — словно и не читал, или не получил?!

М. б. просто тема не по душе?

С радостью скользишь по теме: страсть завершает святость! Не совсем понятно, кто кого завершает: Страсть — святость, или святость — страсть? Что стоит в именительном, а что в винительном падеже? Пожалуй что «страсть» в винительн., т. е. не подлежащее, а прямое дополнение. Не так ли? (Ну и грамматика, при такой теме!) Думаю, что страсть даёт такую полную расплавленность души, кот. уже подходит к периферии святости и рождает некое святое умиление, это, пожалуй, верно; все же Твоё заявление немного парадоксально?! Если вести дальше, дойдём до хлыстовства, не правда ли?

Прости, родной, я чувствую, что овладевший мной какой–то смешливо–игривый тон, он не подходит к теме, кот–ую хочу сейчас затронуть, — поэтому лучше пойду спать т. к. уже, кстати, стало поздно.

Обнимаю Тебя и нежно крещу.

Господь с Тобой!

15.1.

Целый день радовалась, что вот засяду Тебе писать, и вот опять, только поздно вечером нашлась спокойная минута. Сегодняшняя суета была, впрочем, не бесполезной, во–первых, — рисовала снежный пейзаж из окна, а во–вторых, его же и продала! Между прочим, этот рисунок, что посылаю Тебе сейчас, не так уж хорош, и если ещё его и девать некуда, то верни мне его таким же способом, как я посылаю, т. е. по почте. Я постараюсь, пользуясь им, даже когда снег и стает, сделать лёгкую и мягкую акварель. Это ведь только раскрашенный рисунок и только, чтобы Тебе дать понятие, какой чудный и вдохновляющий вид у меня тут из окна!

Начало Твоего письма, милый Федя, меня тоже несколько смутило, но и тронуло одновременно. Исповедь, ощущение греховности, сходство Переслегина с Кирилловым, из–за якобы неверного имени, всякие психоаналитические изгибы, кот. приводят Тебя к выводу, что Ты передо мной виноват, что «сказывается уже давно в ощущении постоянного беспокойства, что не пишу». Милый друг, — за эти слова целую Тебя нежно в «чело», пока Ты мне за что–то другое в благодарность целуешь руку… Я серьозно смущена. Но прежде чем продолжать, хочу внести маленькую поправку: в «Встречах» Ты называешь Кириллова «Нил Фёдорович», — разве это неверно? А ведь Переслегин «Николай Фёдорович». Что же Зандер придрался?.. Это к слову, — а по существу хочу сказать совсем другое.

Знаешь что? Я перестану Тебе писать; совсем по–хорошему, совсем не меняя моего отношения к Тебе. Дам Тебе передохнуть, сниму с Тебя беспокойство, что не пишешь. Это акт совершенно бескорыстной преданности.

Согласен ли?

Буду только давать признаки жизни открытками или подобным. Ты тоже. Если, паче чаяния, на Тебя нахлынет непреодолимое желание написать и найдётся время, я конечно, в восторге отвечу. Но этого и не надо. Я не буду ждать. Т. е. изо всех сил буду стараться не ждать. И во всяком случае, инициатива будет на Твоей стороне, а не на моей. Вполне добровольная и разумная сдача позиций. Что я сделаю с моей жаждой «эпистолярной» деятельности, направленной в Твою сторону, я ещё не знаю. Мож. быть, будут «Briefe, die ihn nie erreichen», а мож. быть что–ниб. более благоразумное! Мож. быть, из безвыходности настоящего, из этого болота, меня бы вытащило «несчастное детство»?!.. А кк. простой, нормальный человек тянется за каким–то призраком, за кусочком небольшим счастья, и не хочется и вспоминать «о несчастном». Впрочем, верю в утончённость Твоего слуха и буду думать, что Тебе больше радости доставит повесть о былом, нежели беспокоющие совесть… письма!

Кстати, вспомнила. Ты раньше говорил: «Нет вопроса непоспевания. Все это только вопрос иерархии любви!» Я возражала. Мне кажется, что и сейчас опыт показывает, что больше, чем иерархия любви, играет роль иерархия голоса совести. Разве нет? Так что мой друг, — это последнее моё длинное письмо. Впрочем, как Ты захочешь и считаешь правильным. Я сейчас пишу так спокойно и благоразумно, но знаю сама, что этого «благоразумия» хватит у меня не надолго! Вот и сейчас, глядя на Твоё письмо, как подумаю, что не будет больше этих милых зелёных чернил, так, — ну, да не стоит договаривать. Итак, беру себя за шиворот и говорю: Молчи!!

Теперь возвращаюсь к главной моей теме: «единственное между нами расхождение». Я расскажу Тебе все, что я чувствую и думаю по этому поводу. Во–первых, почему я «превратила происходившее при мне в рассказ о том, что я лично не пережила». Просто потому, что я в тот вечер этого так, как Ты, и не пережила. Только потом в ресторане Ты мне сказал, что ясно чувствовал, как Наташа стояла за Твоим стулом. Шорох в передней ещё сам по себе мог ничего особенного и не значить. Что Наташа, любя, около Тебя, в этом нет ничего удивительного, — так и должно быть и, как я Тебе и сказала: это, хорошо, Федя!

Но что она ревниво Тебя оберегает от кого–ниб., кто не может Тебе принести вреда, — вот тут я не совсем уверена, — верно ли это.

У меня совсем другое представление о покойниках, добрых и любящих верующих христианах, кот. только желают нам добра.

Фёдор, ты ведь знаешь, как много очень близких мне людей я потеряла?

И даже на одной этой квартире, где я сейчас живу, — их было трое. Из них одна моя мать1418. Все были ревнивы. При жизни много ненужного было сказано. Но при одном приближении призрака смерти уже отношения менялись. Я могу Тебе привести умилительные трогательные примеры, но не хочу излишне удлинять письма.

Есть, конечно, тяжёлые нераскаянные души, кот. продолжают и ревновать и ненавидеть после смерти. Об них много писали в литературе, и Тургенев, и Гоголь, и Selma Lagerlöf.

Но не эти наши покойники. Господь сказал: «в Царствии Небесном не женятся и не выходят замуж» и мне кажется, и не ревнуют. Любят чистой бескорыстной любовью, снисходительно и нежно. Так, по крайней мере, мне чувствуется.

Высказыванья и желания покойников ещё до смерти. Они святы, конечно. Но бывают высказывания, затемнённые каким–ниб. не очень добрым чувством, кот. как рукой снимается по переходе туда, где все иначе и шире видится и понимается.

И тут я могла бы многое рассказать из того, что лично видела и испытала. Кстати, и антропософы имеют приблизительно такую же точку зрения.

Что же касается Твоего случая, то я вполне доверяю и Твоему убеждению и внутреннему чувству, даже если оно и расходится с моим. Тебе, конечно, лучше знать и я Тебе верю. Не исключена, впрочем, возможность, что внутренними очами и слухом Ты можешь придти и к другим ощущениям и убеждениям.

И я опять–таки повторяю, что было уже между нами сказано или написано у меня в стихах: я совсем не хочу, совсем не собираюсь «отвоёвывать» Тебя у Наташи, совсем нет!

И совсем не как сказал Земиш: sie will Dich heiraten!1419И как Ты сам сказал: не хочу иметь с Тобой романа. Чего же Ты хочешь? невольно слышу Твой вопрос. Помимо того, о чем писала, во что Ты, кажется, не очень–то веришь, а именно, помимо «крылатой дружбы», — хочу, главным образом, Тебе добра, во всех отношениях, — покоя и радости Твоей душе, — а себе — маленького «миража» счастья, кот. подымает жизненные силы, — кот. заключается гл.образ. в том, что Ты меня понял, что Ты меня (кажется) оценил, что поможешь мне в творческих начинаниях. Хотела бы, чтобы добрый ангел понимания, расположения, преданности и какой–то любви, кот. невидимо существует между нами, продолжал бы летать от одного к другому и сокращать земные видимые расстояния.

Повторяю, как сказал Іоанн Златоуст: «Мы разделяемся пространством, но соединяемся любовью!»

На это письмо я бы всё–таки хотела получить «расписку в получении».

Кроме того, писать и спрашивать об Аленьке мне все же придётся. Я озабочена ею, плохо, что она мало пишет.

Кажется, продадутся несколько картин, помимо сегодняшн. зимнего пейзажа. Тогда вышлю ей деньги.

Все думаю о том, как было бы хорошо Тебе прилететь на недельку–другую сюда: отдохнуть и поработать в полной тишине.

Никто Тебе мешать не будет, даже не я. Буду только стряпать еду и сама работать: и писать, и рисовать. Имеется огромный письменный стол и вдохновляющий пейзаж. Много комнат и все удобства.

При сделанных мной сегодня заявлениях, — ничего не опасно: никаких романов, связей, женитьб и пр.

Только чистая, чистая радость, и тихая работа. Подумай!

Да хранит Тебя Господь.

Твоя Ан.

P. S. 16.1.

Здравствуй, милый Фёдор! Перед тем, как отсылать это «последнее, огромное»1420письмо, ещё хочется прибавить 2 слова.

Тема, затронутая Тобой в предыдущем письме, на кот. я ещё не реагировала, конечно, очень большая, цитирую: «мож. быть, стихи Блока не были бы так изумительны, если бы были близкие отношения… В романе Дориан Грей актриса теряет свой талант, уйдя с головой в большую любовь». Вкратце говоря, в этом, конечно, доля правды, — по моему мнению. В надежде на большую любовь разыгрываются творческие силы. Птицы поют, когда зазывают, но не когда разводят и кормят птенцов. Все прекрасное выявляется, когда творится любовь, по её осуществлении подымаются иные силы, на кот. надо умело переключит<ь>ся. Но безнадёжная любовь — это почти смерть! Вот моя философия. Прости, если она глупа!

Позвоню Тебе в четв. 24. Янв. вечером, около 9 час. Разговор только на 3 мин.! Сообщи, пожал., если не будешь дома и тогда, какой день и час позвонить.

Обнимаю.

А.

63 Мюнхен, 19 января 1963 г.

Милый друг Анюта!

Дополняю моё маленькое рукописное письмо более подробными сообщениями о своей внешней жизни. Она была в последнее время полна всяких случайных трудностей. На немецкое Рождество приезжала, как Ты знаешь, моя сестра с Галиной Николаевной Кузнецовой из Женевы. Мы долго не видались и им так хотелось провести десять дней, что были у них в распоряжении, не только душевно с любимым братом и добрым другом, но всё–таки и в атмосфере праздников. Хотелось побывать в театре, в концерте, повидать людей, походить по городу и т. д. Из этого немного вышло. Уже началось с неудачи: поезд должен был прийти в 9.40 вечера, а пришёл в 1.40 утра. Они приехали промёрзшие, голодные, замученные и, приехав, Марга сразу же простудилась. Прекрасные очень дорогие билеты в старинный театр пропали. Потом у неё разгорелся артрит, который заглушили какими–то пилюлями, но все же он стучался в чёрную дверь. Морозы были страшные, и потому больше сидели дома, только под Новый год были в театре и потом встречали его у себя дома под ёлкой и в разговорах о том, что было, но и о том, «что зачалось и быть могло и стать не возмогло». Все же было, конечно, тепло, уютно и дружественно. Сестра и Галя устраивались в своей будущей квартире: стелили ковры, красили стены, конечно, все в уме, и устраивали писательский кабинет для Галины Кузнецовой. Вскоре после того, как они уехали, случилось наводнение в квартире Земиша, затопившее его картину1421и книги, что лежали на полу. Пришлось его вызвать из Австрии, где он отдыхал. Он приехал и в ту же ночь случился тяжелейший сердечный припадок — (инфаркт), и он попал в больницу, где будет лежать по крайней мере ещё месяц и оттуда переедет в санаторию. Жена его в страшном отчаянии и мне приходится душевно опекать её, на что, конечно, уходит много времени. Пришлось, кроме того, и написать фельетон о Станиславском1422и провещать о Франке в советскую Россию.

По внутренней линии было лучше, но тоже не очень спокойно, потому что статью о Белом, о непостижимо талантливом Белом, прерывали все эти описанные невзгоды. Все же я её начал и очень надеюсь через три месяца кончить1423. Писать трудно, потому что непереводимы не только его стихотворения, но непереводима и его проза. Я не знаю, читала ли Ты его воспоминания. Это совершенно изумительно. Но все изумительное скользит по краю обрыва, в который он сам каждую минуту может низвергнуться. Да и много материала, если считать только самые необходимые вещи, то их все же книг 20. Большинство я читал, но давно — надо перечитывать. А вышедшие в Москве ещё даже и не получил. Здоровье ничего. Может быть, сердце даже лучше, но одолевает иногда усталость. Мало гуляю, мало воздуха.

Аленька приехала и мы с ней во второй же вечер долго и искренне говорили. Рассказывать Тебе о том, что в ней происходит, не надо, так как она мне сказала, что Тебе все известно. Могу только сказать, что на лице, побледневшем, лежит налёт грусти. Со своим героем они порешили, как она мне говорит, что хотя друг друга и любят, они все же друг другу не подходят: раставаться они не будут, потому что очень печально, но постараются свои чувства спускать на тормозах. Что они не подходят, это прежде всего думает Аленька, у которой в душе есть какие–то сдерживающие центры, он же ничего неподходящего в ней не видит, так как не считает необходимым уже сейчас связывать свои переживания и судьбы со слишком крепкими дальними планами. Рассеянна она, как и полагается влюблённой, недавно забыла ключ от квартиры, пришла в час с лишним, надеялась, что у меня свет, но его уже не было. Побоялась позвонить, что было бы очень просто и пошла ночью бродить по своим подругам, у поэтессы устроилась. Сегодня обедала у меня и наслаждалась. Денежек у неё нет, но Ты, ради Бога, не беспокойся. Моё портмоне всегда открыто для неё. Она всегда старается как можно скорее заплатить.

За Твоё письмо большое спасибо. Очень рад всему, что в нем сказано, его душевной тональности, чуткой вдумчивости и живого ощущения моей правды. Но об этом напишу как нибудь ещё. Пока же жду Твоего обещанного письма.

Желаю обилия детских моделей, художественной удачи и родительской благодарности Господу Богу и тебе за Твой талант.

Ну, кончаю, родная.

Твой

P. S.1424Карточка молодой художник среди зелени живёт у меня под рукой. Против меня на полке стоит Твой Зимний сад — очень хорош. Письма пришли только сегодня. Спасибо, дорогая — ещё раз.

ТвойФёдор

64 21.1.63

Вот обещанная открытка, вместо письма, дорогой Фёдор. Пожалуйста, не забудь <sic>, что я буду звонить в Четв, 24–го около 9 ч. веч Если Тебя не будет, пожал. — телеграфируй <последнее слово вычеркнуто> нет, это слишком дорого. Тебе позвонить из Мюнхена в другое время, — ещё дороже! Что делать! В среду 23. 1 я вечер. не дома. 25–го Янв. именины Тат. Серг. Франк, я ей напишу.

Сердечн. Прив.