Переписка эта находится в контексте одной из самых необычных любовных историй ХХ века. Речь идёт об уходе Галины Кузнецовой, последней возлюбленной великого Бунина, его ученицы, прекрасной писательницы, «грасской Лауры», прожившей в его семье, во французском Грассе, пятнадцать лет (1926—1942), и ушедшей (с временными возвратами) от него к сестре Фёдора Степуна — певице Марге Степун. Причём необычным было не только то, что она ушлак женщине, скоторой прожила в счастливом союзе до конца жизни, но и то, что уход этот произошёл в период наивысшей международной славы Бунина — после получения им Нобелевской премии. Писательница Галина Кузнецова прекрасно понимала значение этой премии для литератора, прекрасно понимала и величие Бунина. И тем не менее предпочла полную неожиданностей, неукорененности и необеспеченности жизньсневыдающейся певицей. Не говоря уж о том, что для обывательского сознания тех лет, несмотря на прививку фрейдизма, да и прививку эпохи Серебряного векасего перверсными любовными связями, эта связь выглядела странной — прежде всего своей крепостью и серьёзностью.

Догадываясь о любопытстве широкого читателя к интимным подробностям, сразу скажу, что в данном случае интерес представляет не эта сторона жизни, а то психологическое напряжение, которое несёт эта история, поиски самостоятельности молодой женщиной, которые привели её к разрыву с великим писателем. Помимо книги рассказов, книги стихов и романа «Пролог» Кузнецова известна читателю как создательница так называемого «Грасского дневника», где день за днём она описывала свою жизнь в семье Буниных, его рассуждения об искусстве, о литераторах и его жёсткие высказывания о весьма многих известных деятелях политики и искусства. Получается вроде бы Эккерман ХХ века. Эккерман оставил свои записи разговоровсГёте, Кузнецова — с Буниным, причём во втором случае эти записи вроде бы дают взгляд на великого писателя с точки зрения любящей женщины. Но все не так просто, ибо отношения были не простые. Кузнецова ушла к Бунину от мужа, белого офицера–эмигранта, бывшего юриста Д. Петрова, который даже хотел убить Бунина. По счастью, в тот день, когда Петров готов был к убийству, писателя он не дождался, а потом убивать раздумал. Очень трудно было и Галине Николаевне, влюблённой в мужчину старше её на тридцать лет, жить в его семье, улыбаться его жене, и так долгие годы, будучи сразу и ученицей и любовницей. Поэтому, по точному выражению О. Р. Демидовой, написавшей предисловие к «Грасскому дневнику», перед нами «дневник как пространство умолчания». И вместестем Демидова справедливо замечает: «Опубликованная версия текста вполне позволяет утверждать, что Бунин мыслится автором и представлен читателю как Герой, Гений, пусть и не лишённый некоторых — вполне человеческих — слабостей»1239.

Конечно, для Бунина Галина Кузнецова оказалась роковой женщиной, но, соблюдая человеческую и историческую справедливость, надо сказать, что совсем из другого ряда, чем Аполлинария Суслова или Лиля Брик, не женщина–вамп. Она была скорее жертвой — жертвой любви, оба партнёра были сильнее её. В обоих случаях это было несладко. Вначале жить в семье любовника, старше её на тридцать лет, потом оказаться в союзе с сильной женщиной, что вызывало осуждение окружающих. Для Бунина её уход был катастрофой, может, ему было бы легче, если б она ушла к мужчине. Такое он уже переживал, об этом писал. Он даже поначалу сгоряча обвинил в этой истории Фёдора Степуна. Потом успокоился. Степун писал письма обеим женщинам, объяснял своему великому другу возможность и такой любви.

Эти строки стоит привести. Степун писал: «И тут я подхожу к единственному пункту, в котором Вам, быть может, будет трудно понять меня и одобрить моё поведение. Я сам человек эротически не только абсолютно нормальный, но даже элементарный. Всякая однополая страсть (мужская, впрочем, больше, чем женская) вызывает потому во мне вполне определённое чувство отталкивания, я сказал бы даже тошноты, в том двойном душевно–физическом смысле, который оно имеет в просторечии. Толстой предсмертную тоску ведь тоже называет душевной тошнотой. Но таковое моё ощущение не мешает мне признавать, что на почве той болезни, той ненормальности, того злосчастия, что представляют собою все половые аномалии, могут вырастать большие, весьма ценные пожизненные отношения. От этого моего убеждения, что норма любви заключается не в так называемой нормальности, а в степени её духовной и творческой напряжённости, я отказаться не могу. Половая ненормальность всегда очень тяжёлая судьба, но не всегда и не обязательно разврат. Как нормальная любовь может быть развратна, так и ненормальная может быть духовна и целомудренна. Для меня развратна (вспомните мою статью о «Митиной любви») всякая безликая похоть и праведна всякая страсть, связанная с откровением о лице человека и взращением его (лица) в любимом существе. Окажется ли связь Галины Николаевны с Маргой только развратом или любовью, для меня ещё неясно. Боюсь, что большой, пожизненной любви не выйдет, но и надеюсь, что будущее опровергнет меня, хотя, положа руку на сердце, и эта перспектива меня инстинктивно мало радует»1240. Жизнь показала, что союз двух женщин оказался неразрушимым. Бунин думал, что для Галины Николаевны, помимо любви, много значит их писательское взаимопонимание. 8 марта Бунин записывает в дневнике: «РазговорсГ<алей>. Я ей: «Наша душевная близость кончена». И ухом не повела»1241. Поэтому, быть может, философская пропедевтика Степуна была так важна: «Так называемая «противоестественная» любовь, как таковая, нис«гнусностью», ни с «грязью» ничего общего не имеет: бывает грязь естественных и бывает чистота противоестественных отношений. Что Вам тот мир, в который ушла Галина Николаевна, должен казаться таким, каким он Вам кажется, мне ясно. Ясно и то, что все Ваши безудержные словоизвержения по отношению к этому миру являются бунтом эротического самолюбия и жалости к себе (страшные силы). Я понимаю, мне, по крайней мере, искренне так кажется, и Вашу муку, и Ваш гнев, и Ваше отвращение, и все же не в порядке «благородной прописи», а в порядке горячего желания как–нибудь выйти всем нам из создавшегося положения, прошу Вас в трезвую минуту подумать и умом и сердцем, — не правильнее ли прекратить Вам Вашу борьбу против Марги? Ведь не хотите же Вы вогнать в гроб ту самую Галину Николаевну, на которую Вы потратили «девять лет великой любви и заботы». Мне кажется, ей, как и Марге, сейчас бесконечно тяжело жить. Правда, не легче, чем Вам»1242. Надо сказать, разрывсБуниным и Степуну дался нелегко, слишком много сил он приложил, завоёвывая его дружбу. Но он был верен своей позиции бескомпромиссного выбора в любви.

Как ясно из писем и воспоминаний, со временем Бунин примирился со сложившейся ситуацией. Если это могло бы успокоить его самолюбие, то стоит отметить, что Кузнецова после того, как она уехала от Бунина, перестала писать. Но, похоже, её покинуло желание «оставить в мире память о себе», как она когда–то мечтала в своих стихах.

Эта проблема уже не занимала её. Она ездила повсюдусМаргой, жила с ней в разных странах, порой снова гостя в Грассе у Буниных, но в основном в Германии, рядом со Степуном, одно время в США, после смерти жены Фёдора Августовича они окончательно переехали к нему в Мюнхен, оставшись после его смерти в его квартире. Как рассказывала автору этих строк А. Н. фон Герсдорф, дочь Анны Алексеевны Оболенской, эпистолярной возлюбленной Степуна последних лет, она иногда навещала обеих женщин, и до сих пор помнит женственную фигуру Галины Николаевны, хлопотавшей на кухне, и сидевшую в кабинете брата за книгами и много курившую Маргу Степун. Причём произносила она её имя с ударением на первый слог. Как видим, память о двух необычных женщинах все же осталась. Но будучи ведомой в этом союзе, Галина Кузнецова оказалась более значима в области духовной реальности. Её проза, её «Грасский дневник» существуют и поныне как факт отечественной культуры.

Эпизод этих отношений читатель найдёт в публикуемых письмах.