О Фёдоре Августовиче Степуне писать сейчас очень трудно. Утрата чрезвычайно чувствительна, незаменима. И мне труднее других писать не потому что бы я был к покойному ближе других, хотя связан былсним духовно — общественно–литературно и лично больше 40 лет. Труднее потому, что наиболее существенное, что я мог и хотел сказать и что говорил Фёдору Августовичу в лицо,сглазу на глаз, при свидетелях и на собраниях, было уже опубликовано в газетах, в «Современных записках», в книгах.

И в «Р[усской] м[ысли]» ровно год назад, когда Ф. А. чествовали по случаю его 80–летия, появилась в числе других и моя статья, «двустворчатый фельетон», в котором я выразил свои последние по времени добрые чувства и высокую оценку юбиляра, не умолчав, правда, и о том, что нас и разделяло прежде и позже. В своём «Благодарю!», напечатанном в «Р[усской] м[ысли]» 9 мая и обращённом коллективно ко всем учреждениям и лицам, приветствовавшим юбиляра, Ф. А. помянул и меня. И как обычно, одновременно с добрым словом сделал мне и некий реприманд за то, что и в день юбилея я не скрыл от него, что «в последние годы все растущая ко мне (Степуну) приязнь не умаляет его (М. В[ишняка] — ка) неприязни к моему философствующему политиканству». Как бы для смягчения этого полуупрека Степун закончил сентенцией: «В дружбе нет ничего важнее откровенности».

Это верно. Но я обобщил бы: нет ничего важнее откровенности — во всем, а не только в дружбе. Воздержание или уклонение от откровенности ведёт к сокрытию подлинных чувств и мнений, т. е. к увёрткам, хитрости, двуличию, лицемерию, к введению в заблуждение или к той или иной мере или стадии обмана.

Мои отношения к Степуну базировались всегда на откровенности. Может быть, поэтому они не всегда и были интимно близкими. Не скажусполной уверенностью, что и Степун со мной был всегда откровенен до конца. Но и не утверждая этого, скажу, что он всегда был со мной исключительно корректен, предупредителен и любезен, — даже когда моя, может быть чрезмерная, откровенность не могла его не задеть. Он был оппонент–джентльмен, оперировавший рапирой, а не дубиной.

Мне трудно писать сейчас о Ф. А. не только из–за чувствительной общекультурной и личной утраты, а и потому что уже год назад я рассказал читателям «Р[усской] м[ысли]», в чем была ценность и привлекательность Ф. А., и рассказал не в преувеличенно–некрологическом стиле, а с полной откровенностью и, кажется, правдиво.

Не буду возвращаться к сказанному. К большому сожалению, до меня не дошла ещё последняя книжка Степуна — о символистах: Белом, Блоке, Вячеславе Иванове и др., — о которой он мне с таким воодушевлением рассказывал при последнем нашем свидании в Мюнхене в первых числах сентября 63 года. Не могу, поэтому, сказать, в какую сторону или как протекала самая последняя духовная эволюция, чтобы не сказать метаморфоза, Ф. А. Но что он в последней книге, вероятно, уже не тот, каким был во «Встречах», о которых я упоминал в прошлой статье, — следует из всей жизнедеятельности Степуна: он никогда не стоял на месте, а был в постоянном движении — физически и духовно.

В краткой памятке о человеке, с которым прожил четыре десятилетия, насыщенных духовными борениями, согласием и отталкиванием, напомню в самом общем виде о самом дорогом для него, что нас разделяло и что сближало.

Центральной идеей, к которой пришёл Ф. А. Степун во второй половине жизни и из которой исходило все его миросозерцание и мудрствование, заключалось в признании христианства абсолютной истиной, единственно способной обосновать свободу. Слова евангелиста «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Иоанн гл.VIII, ст. 32) Степун раскрывает; развивает и защищает как философ, религиозный мыслитель, историк, литературовед и даже политик.

Он не довольствуется защитой религии или даже христианства. Он настаивает на определённом исповедании, на каноническом православии. Неправославное христианство он расценивает низко. Протестантизм для него — эллинизированное христианство, насыщенное рационализацией и морализированием. Он и против католичества, переставившего ударениесверы в Христа на веру в

Церковь как мистическое тело. Отсюда, по словам Степуна, инфляция веры, которую он характеризует не своими словами: «В воскресенье Христа лично я не могу верить. Но я верую в Церковь, которая в это верит, и потому верю и я».

За истиной, не претендующей быть абсолютной, Степун отрицает право считаться и называться истиной. И неспособность противников большевизма одолеть его он склонён объяснять не чем иным, как тем, что для большевиков чувство ненависти, хоть неправедно, но абсолютно, тогда как у их противников относительные ценности не способны вызвать воодушевление и одержимость.

Что хуже, Степун возлагает ответственность за вырождение революции в большевизм не на прямых виновников, а на жертвенную русскую интеллигенцию, «вышедшую из Петровской реформы». Рядомсэтим он признает, что для русской интеллигенции, как и для по–европейски веровавшей либеральной демократии в России «свобода была синонимом всего истинного, доброго, — великим оправданием мировой истории перед Господом и человечеством».

Никакой непоследовательности в этом автор не усматривал.

Заглядывая в будущее, Ф. А. Степун провидел: «речь пойдёт не о христианской политике, а о трезвой политике христиан, не о восстановлении святой Руси, никогда не существовавшей, а о новом устроении подлинно гуманной, о каждом человеке пекущейся, юридически и морально ответственной, чуждой классовой борьбы и партийной ненависти демократии».

Так писал Ф. А. в 1959 г. в немецкой книге «Большевизм и христианское существование».

Эта краткая «памятка» преследует ограниченную цель: объяснить, почему и далёкие по своим духовным истокам люди в конкретных случаях и по отдельным вопросам могли и идейно сближаться с людьми разного толка и «духа». Этому способствовали, конечно, и лично–добрые отношения, как и обратно — сближение на общем деле укрепляло личные отношения.

Закончу признанием, сделанным в прошлогодней статье. Хотя от большинства взглядов и оценок Ф. А. Степуна я всегда отталкивался, он тем не менее сыграл в моей жизни благотворную роль идейного «катализатора», способствовавшего уяснению и формулировке моих собственных взглядов и оценок. И за это я был и остался — и, думаю, не–я один — ему признателен.

(Русская мысль. 1965. № 2277, 4 марта, четверг, с. 5).

Публикация В. К. Кантора