Кондицкий был десятилетний солдат из Западного края. У него всегда были деньги, родные присылали ему. Кроме того он сам был и портной и шорник и зарабатывал деньжонки. По службе он был неисправен и слаб, но он оказывал услуги начальству и его не обижали. Другой солдат Никитин был¹⁶⁶⁷ тонкий, ловкий, белокурый красавец¹⁶⁶⁸ из крестьян Орловской губернии. Дома остались молодая еще мать¹⁶⁶⁹ и три брата с женами и ребятами.¹⁶⁷⁰ Петр был¹⁶⁷¹ не женат и пошел охотой за брата. Но¹⁶⁷² солдатская служба так показалась тяжела ему, что он стал пить, когда мог и было на что¹⁶⁷³ и даже раз попытался бежать, сам не зная куда, только чтобы избавиться от тоски, которая съела его. После того как¹⁶⁷⁴ его жестоко наказали за побег, он махнул на себя рукой и¹⁶⁷⁵ еще хуже затосковал, так что вошь заела его, и только ждал случая, когда мог напиться. Несмотря на это, товарищи почему то любили, жалели его и в особенности мрачный Панов, бывший его дядькой.

— Ну что ж, давай и мне покурить, — сказал Петр своим особенно приятным ласкающим тенором, садясь на¹⁶⁷⁶ корточки подле Кондицкого.

— А что своего не заведешь?¹⁶⁷⁷ — сказал Кондицкий. — Вот дай дядя Антоныч откурится.

— Хорошо, как тебе из дома посылают, а мои от меня ждут.

— Ну, чего захотели, — проговорил Панов, отрываясь от трубки и с каждым словом выпуская набранный дым. — Наш брат — отрезанный ломоть.¹⁶⁷⁸ Откуда что взять. А что и добыл — самому нужно. Сказано царский слуга... вот и вся. Ну, ребята, докуривай да и туши.

Никитин расчистил перед собой листья и ветки и лег на брюхо, припав губами к трубке.

— А¹⁶⁷⁹ сказывают Слепцова, генерала, убили, — сказал Кондицкий.¹⁶⁸⁰

— Как же, ротный сказывал, — подтвердил Панов. — Видно, пришел час.

— Уж очень смел был, — сказал Кондицкий.

— Тут смел, не смел, кому обречено, — пробурчал Панов. Ты что сапоги снимаешь? — обратился он к Никитину, который откурился и стаскивал с себя сапоги.

— Да смотрю — стоптал.

— То-то, стоптал,¹⁶⁸¹ нехорошо ходишь, легче¹⁶⁸² ступать надо.¹⁶⁸³

— Ох, хороши сапоги продавал Тихонов, — сказал Кондицкий. — Он домой идет.

— И счастье же человеку, — вздохнув, сказал Никитин.

— Счастье?¹⁶⁸⁴ Куда он пойдет? К братьям пахать, тоже не сахар.

— Ну нет, — заговорил своим тихим, ласковым голосом Никитин, — я бы не знаю, дядя, что дал, только бы пожить¹⁶⁸⁵ дома. Хоть бы глазком взглянуть на них. Выедешь, бывало, весной на двоем пахать, жеребята играют, у нас две кобылы — хорошие матки были — не знаю целы ли,¹⁶⁸⁶ грачи за тобой за сохой ходят, голуби тоже, жаворонок, земля мягкая, идешь босой ногой — точно гладит тебя.

И Никитин долго вспоминал про деревенскую жизнь и работы, и семью, стариков и детей. Кондицкий,¹⁶⁸⁷ между тем, задремал; слышно было, как он всхрапывал, а Панов сидел прислонившись и молчал, только¹⁶⁸⁸ гневно откашливаясь.¹⁶⁸⁹

— Это, брат, оставить надо,¹⁶⁹⁰ — сердито проговорил Панов, — да и тише говори. На то секрет.

— И рад бы оставить, — продолжал¹⁶⁹¹ своим нежным, умильным голосом Никитин, — да не могу, сном не засплю, вином не залью. Только и думка, что про домашних. И покаюсь тебе, Антоныч, на днях ушел за крепость. Думаю, бегу опять.

— Уж пороли ведь тебя, — сказал Панов.

— А все-таки не могу, хочу бежать да и всё. И сам не знаю куда, а бежать.

— То-то дурак, — сказал Панов.¹⁶⁹² — Мало пороли тебя. Я бы из тебя дурь...

Он, не договорив, остановился. Пока они сидели, небо заволокло, и ветер шевелил сучья деревьев и поднимал кое где¹⁶⁹³ падший лист. Панов остановился, потому что из за ветра услыхал свист.

— Это не птица, человек, — сказал он.¹⁶⁹⁴

— Смотри, ребята. Не зевать.

Никитин толкнул локтем Кондицкого. Все трое взялись за ружья и щелкнули взводимые курки: два вместе, Кондицкий один после. По дороге шел кто-то. Вероятно, услыхав звуки, шедший остановился.¹⁶⁹⁵ Солдаты выбежали на дорогу и окружили двух человек в черкесских одеждах.

— Стрелять не надо, моя генерал надо, — сказал один из них.¹⁶⁹⁶

— Ружья нет, пистолета нет, шашка нет. Генерал айда. Генерал крепко нужно. Дело хорошее нужно.

— Вишь дрожит весь, сердешный. Тоже боится, долго ли убить, — сказал Панов, — что ж веди, что ль, ты, — сказал он Кондицкому. — А сдашь, приходи опять.