Ограда — ограждение — жизненного пространства: огромная тема, куда попадают данные сразу нескольких научных дисциплин. Это поистине междисциплинарная тема. Отмечу здесь лишь ее антропологические функции.

Функции

Антропология: ограду необходимо соотносить с этологическим фактом: животные, имеющие свою территорию (нам, вероятно, встретится еще это понятие). Пространство безопасности (питания, размножения), где недопустимо никакое вторжение соседа. Каждый властвует в своем пространстве. Особенно — грызуны, плотоядные, копытные, приматы — и птицы (например, малиновка). Леруа–Гуран: человек = территориальное животное, подобное оленю или малиновке[324]. Понятие территории[325]объясняет оппозицию публичного/приватного[326]. Эта оппозиция[327]имеет различные аспекты — исторические, идеологические (легитимация и правовая защита «приватного»), однако в основе она антропологическая. Приватное — это территория. Могут быть концентрические (сжимающиеся) круги приватности — то есть территория внутри территории: участок[328]—> дом (в него не допускается сельскохозяйственный скот) —> комната (в нее допускаются не все домочадцы) —> кровать. Территория тетушки Леони: ее кровать, стол рядом с окном = ее абсолютно частное пространство не = репрессия (тюрьмы, больницы, казармы, интернаты: запрет на приватное, запрет на территорию).

Этология: территория не только защищается, но также и помечается (гиппопотам обозначает свою территорию испражнениями)[329]. Откуда — две функции ограды (в ее первичном соотношении с территорией): функция защиты, функция определения.

а) Защита.

Защитная функция ограды. Отметим для памяти — ибо банально, и материал огромен: этология, архитектура, идеология (превращение территории в имение, защиты в запрет). Отметим лишь следующее — вытекающее из нашего корпуса текстов:

1. Монастыри. Ограждены буквально: отделяющие стены + «затвор» в монастырском смысле слова. Территория, запретная для мирян, закрытость от мира, отрицание мирского как искажающего монашескую идентичность; запрет, связанный с пространством священным — то есть освященным (монах освящен своими обетами — ср. исследования Бенвениста о священном[330]). Не = Идиорритмические пространства (за исключением бегинажей). Без ограды, или с легким, нестрогим ограждением. Идиорритмик не защищает никакую «чистоту», то есть идентичность. Его способ вживания в пространство: не сосредоточение, но — рассредоточенность, простирание.

2. Описание ограды–защиты: «Робинзон Крузо». Робинзон[331]: тщательная, почти болезненная защита (сравнимая с обсессией) от другого человека. При появлении возможности другого человека (следы): безумные защитные меры[332], дом, полностью скрытый от глаз, незаметный, целая система уступов и навесов[333]. —> Ограда как бред, как предельный опыт (ср. ниже).

b) Определение.

Таков смысл слова «определять»: проводить границы, пределы. Ограда = определение территории, а значит и идентичности ее обитателя/обитателей. Например:

1. Буддистские монастыри (на Цейлоне). Строения, рассеянные по двору и саду: есть ограда, но (не = католические монастыри, а также, как мы видели: бегинажи) не для защиты или запрета[334]— лишь для довольно абстрактного определения границы: проволочная изгородь; всегда открытые двустворчатые ворота; и тут же — открытая местность[335], просторный проход, без дверного проема. —> Община определяет себя, но не замыкается, не запрещает, не исключает.

2. Буржуазный доходный дом («Накипь»), несомненно, выглядит защищенным (плотно закрытые или запертые на замок двери, консьерж, а сегодня — глазок), однако в нем также есть и сложный разграничительный аппарат: поверхности. Поверхности призваны указывать на отделенность внутреннего, на «приватность». Золя их описал более чем достаточно: фасады, двери, единообразные окна, куда уже не подвесишь клетку с птичкой (со двора), всегда закрытые жалюзи[336]. Вообще же (символизм): ложный фасад, показной шик, пыль в глаза: лепнина, позолота, ковровые дорожки на лестнице, росписи, но «им еще двенадцати лет нет, а уже выцветают». Эта общая территория (дом) определяет суть этого сообщества: буржуазную респектабельность. Внутри этой общей территории находятся более мелкие пространства (но строго разделенные): квартиры, которые определяют каноническую сущность семьи[337]. При этом лестница (парадная) с чередой закрытых дверей функционирует как внешнее. Берта, вступившая в незаконную связь с Октавом и застигнутая в объятиях своего любовника, мечется по лестнице, где все двери заперты, ее словно преследует безжалостное внешнее пространство: все семьи изгоняют ее из пространства семейной жизни. Итак, ограда = сигнал.

Предельный опыт

Самый важный вопрос, поставленный антропологией, — собственно, не о том, с какого момента существует человек[338], а о том, когда, как и почему возникает символизация. Возникает ли она в одночасье (Леви–Стросс[339]), как если бы вещи были не способны постепенно начинать что–то символизировать? Возникает ли она сразу множественно — на нескольких фронтах в одно и то же время? Предположительно, правдоподобно одновременное возникновение основных доисторических проявлений символического: орудий, языка, инцеста[340]— переход к «двойной артикуляции»[341]по всем трем пунктам сразу (Якобсон, Леви–Cтросс) — наскальные рисунки, выстроенные ритмически (до всякой фигурации), захоронения мертвых, жилища.

Таким образом, говорить об удовлетворении нужд в сугубо функциональных терминах следует с осторожностью: ограда = защита? Да, вероятно; однако защита и сигнализация (они есть и у животных) строятся на символическом. Затвор — составляющая невроза с навязчивой идеей: существуют особые ритуалы ограды —> предельные опыты ограды; или же — извините за выражение: заборный бред (это ласковое выражение).

Уже в «Робинзоне Крузо» мы видели в высшей степени «здравомыслящего», «рационального», «эмпирического» субъекта, преследуемого страхом опасности (следы чьих–то ног на песке[342]) —> беспредельные меры безопасности (абсолютная безопасность никогда не достигается: мираж, асимптота): частокол, скрытый густой рощицей, никакой двери (очевидна тема абсолютного затвора, ср. ниже), лишь маленькая съемная лесенка[343]. Ср. жилище колонистов из «Таинственного острова» в гранитной стене: съемная лестница, а позже — подъемник. Символизм захоронения и замуровывания, развивающийся из эмпирических мер безопасности (символически нет никакой абсолютной безопасности, кроме материнской утробы). Выйти наружу: лишиться безопасности: это и есть жизнь.

Невозможность проникновения чужака превращается — в силу чрезмерности, радикальности невроза — в добровольно принимаемую невозможность выйти самому[344]. Многие анахореты, запершись в своих кельях, общались с посетителями лишь через маленькое окошко,dia thuridos[345]. «Лавсаик»: Дорофей, преемник Илии, управляет на расстоянии жизнью женского монастыря[346]. Он затворен на чердаке, где нет лестницы, зато есть окно с видом на монастырь. Постоянно сидя у окна, Дорофей не дает женщинам ссориться.

Здесь мы подходим к знаменитым затворным «помешательствам», то есть самозатворениям. Два примера:

1. Симеон Столпник (сын пастуха из Сирии и Киликии: на юго–востоке Анатолии: 390–459). Неистовая аскеза посредством самозатворения: закапывает себя в яму посреди сада по шею на все лето; потом сорок дней проводит в пещере без света (—> монастырь пытается избавиться от него). Замуровывает себя в стену с зацементированным входом[347]: 40 дней без пищи[348]. В 423 году, близ Антиохии: водружается на столп[349]— вначале невысокий, позже — постепенно повышаемый; в 430 году: сорок локтей (= двадцать метров). И вот наверху он выстраивает балюстраду (и призывает императора наказать иудеев)[350]. Своего рода погоня за рекордами в рамках аскезы: кто лучше, дольше пробудет в самозатворе? Олимпиада аскетов: упражнение в заточении, словно прыжки с шестом[351]. Учреждение киновии: ограничение таких выходок, в соответствии с главной бенедиктинской добродетелью:discretio[352]. Ср. у Достоевского в «Бесах» — юродивая Лизавета: двадцать семь лет живет в какой–то клетке, ни с кем не разговаривает, не моется, не причесывается[353].

2. Здесь мы подходим к светскому затворничеству (которое, согласно нашим критериям нормальности, расценивается как чистый психоз): «Затворница из Пуатье». Затворничество добровольное или же навязанное семьей? Согласно норме: навязанное семьей (следствие, суд); однако, если обратиться к самим документам: это общая ответственность. Вся семья коллективно помешана на затворничестве:

a) Дед по материнской линии, г–н де Шартре: добровольно заточен в своей комнате[354]. Это — абсолютное заточение: не выходит даже по случаю смерти зятя, умершего в соседней комнате.

b) Буржуазный дом: парадная дверь всегда заперта на ключ (входить надо через двор; да и то лишь прислуге).

c) Первичный толчок, запускающий процесс заточения: в молодости Мелани, истеричная и склонная к эксгибиционизму, демонстрировала в окнах свою наготу[355]. —> Окно наглухо закрывают.

d) Абсолютный затвор (в течение двадцати пяти лет —> 1901 г.): закрытые жалюзи, навесной замок на окне третьего этажа. Ставни — на цепях, на окне по всем щелям уплотняющие прокладки[356](полиция: чтобы открыть окно, пришлось снять его с петель). Разумеется, невыносимый запах (грязь, экскременты, паразиты). При этом на маленькой железной кровати прямо в комнате ночует служанка. Запах можно было бы вытерпеть, если оставлять открытой входную дверь; однако мать запрещала это делать: «сказала бы, что ее дочь хотят простудить»[357].

Можно ли еще дальше углубиться в это затворническое безумие? Да, и Мелани сама раскрывает его тайный мотив. Ее единственное и глубочайшее влечение в затворе: одеяло. Показание матери: «Она отказывалась спать на белье и носить рубашку… Была рада лишь тогда, когда ее целиком укрывали одеялом»[358]. И еще: «У нее страсть укрываться». Сложный мотив одеяла на голое тело (ср. запрет монахам спать голышом)[359], изымает тело из привычного, домашнего режима сна в постели[360]. Это обволакивающая, затемняющая пелена (ребенок, забивающийся под одеяло) полностью изолирует: замыкание во вторую кожу; регрессия в околоплодные воды. (Заниматься любовью в постели: замыкаться, отменять присутствие мира = делаться андрогином).

Мелани воспринимала это глубокое закапывание как счастье: свою закрытую яму она называла «моя милая пещерка»[361]. Когда ее стали перевозить в больницу: «Делайте что хотите, только не вынимайте меня из моей милой пещерки»[362]; или же: «Милое–Доброе–Большое–Дно»[363]; а также — в ее бессвязном бормотании: «ее милое доброе дно малапиятр», «мое милое большое дно Малампия»[364].

Отметим: то, что мы здесь с вами описываем, — абсолютный затвор — представляет собой концепт, так как у него есть имя, причем совершенно новое, созданное имя:Малампия.Мелани — логофет[365](и, следовательно, бог). Будем называть Малампизмом всякий — пусть даже эпизодический — аффективный порыв, побуждающий субъекта закапываться, укрываться и отстраняться от мира не аскезой (монашеский затвор), а наслаждением. Излишне напоминать, что общество подавляет Малампизм: Правосудие изымает Мелани из ее «милой пещерки» и выводит на свет божий — в больничную постель, в сферу чистоты и религии.

Мне не пристало давать здесь объяснение — псевдо–психиатрическое или же псевдо–психоаналитическое — затворного «помешательства», отметим лишь, что клинике хорошо знакома клаустро–фобия, но не клаустро–филия или клаустро–мания. Между тем следы клаустро–филии, возможно, есть у многих из нас. Я нахожу их прежде всего у себя самого: любовь к организации замкнутых пространств (рабочего места, жизненного пространства, спальни) при помощи ниш и перегородок.

В завершение я лишь хочу отметить две архетипические формы замкнутого пространства; указываю на них, потому что они парадоксальны — по видимости открыты:

1.Лабиринт: символизирует парадоксальное усилие, посредством которого субъект создает препятствия себе самому — замыкаясь в тупиках системы. Именно таково пространство навязчивого бреда. Лабиринт — пространство активного замыкания (не = запертая камера: остается лишь сидеть сжавшись в углу, конечно, если вы не Эдмон Дантес[366]). Непрерывный и тщетный труд в поисках выхода. Субъект работает на свое заключение — самыми своими усилиями для поиска выхода. Он без конца шагает туда и обратно, и все это по сути на одном месте. Лабиринт: система, герметично замкнутая в силу своей автономии. Пример: система любовной страсти; внутри — полная безысходность, и при этом сильнейшая работа. Для выхода требуется почти магический акт; восприятие иной системы, к которой надо перейти: нить Ариадны. Такое состояние прекрасно символизируется лабиринтом[367], запутанная система перегородок под открытым небом: нет потолка (эпизод из «Сатирикона» Феллини)[368]. Это означает, что для того, кто снаружи (и смотрит сверху), выход очевиден — но не для того, кто внутри: типично для ситуации влюбленности.

2. Вторая форма, противоположная лабиринту, но тоже являющаяся архетипически пространством затвора — причем затвора гораздо более архетипичного, ибо формально ничем не огражденного: Пустыня (érèmos[369],eremus —> ermite(отшельник)). Анахоретская пустынь являет фундаментальную двойственность затвора[370]: а) блаженное место одиночества и покоя; влияние эллинизма (Филон[371]):hèsuchia[372]. b) бесплодное и демоническое место: египетское и семитское представление. Кроме того — для христиан святоотеческой эпохи:eremus= библейская реальность и часть соответствующей культуры[373]: Исход, Синай, Моисей, Илия, Елисей, Иоанн Креститель, юность и искушение Христа[374].

Что я хочу отметить: пустыня = одна из тем экзистенции:vita eremitica[375]. Как следствие, допускающая различные степени интенсивности. Существует предельная интенсивность пустыни, когда она отождествляется с абсолютным затвором[376]: «пустыня–абсолют» (panérèmos[377]), которую познал Антоний. Это и есть высшая форма Малампизма:panérèmosи в самом деле похож на одеяло Мелани.