Я говорю: парность, а не пара, так как данная фигура Жизни–Вместе соотносится не с брачной или вне–брачной парой (хотя проблема таких пар действительно существует в реальных сообществах), но лишь к парности двух партнеров, соединенных — связанных — неким общим безумием («помешательство вдвоем»).

Отмечу — лишь в качестве подступа к этой фигуре: один пример парности легкой, мимолетной и два примера жесткой, структурированной парности.

1. Принцип парности

Выдвинут Бионом (ср. выше — «Причина», вторая «базовая гипотеза», один изTélos’ов группы)[398]: «<…> два участника группы принимаются спорить; иногда их спор сложно описать, однако очевидно, что оба они увлечены чем–то одним — и это очевидно всей группе». —> Группа молчаливо внимает: «Всякий раз, когда два лица устанавливают такого рода отношение внутри группы <сеанса>[399], будь то мужчина/женщина, мужчина/мужчина, женщина/женщина, «базовой гипотезой» — как для всей группы, так и для самой пары — оказывается, по–видимому, сексуальная ситуация. Как если бы секс был единственно возможным основанием, позволяющим двум индивидам сблизиться»[400].

Речь идет о складывании некой конфигурации — фигуры: легкой, преходящей, однако частой и общераспространенной.

На любой вечеринке, в любой группе: обособляются и слегка закрываются от остальных двое партнеров, подогреваемые взаимным запросом, взаимным соблазнением. Какими бы ни были их побуждения, внешние поводы, алиби, очевидно, они немного сходят с ума один из–за другого, с эротическим (скорее, чем сексуальным) оттенком. Понятно, что в таких случаях вся группа становится зрителем. Парность ненадолго структурирует группу (часто она не имеет никакого продолжения): слегка намечается даже «помешательство вдвоем». Будем играть на соотношении слов «сходить сума»/сумасшествие. Понятие «сходить с ума» (по кому–то или чему–то): не получает места в психоанализе; оно могло бы стать частью детального описания взаимных отношений. Давайте сходить с ума по тому или иному человеку.

2. Два примера жесткой парности

1. «Лавсаик», глава XXI из книги Draguet,Les Pères du Désert,p. 145. О Евлогии и увечном[401]. 2. Пруст: тетушка Леони и Франсуаза, «По направлению к Свану», I, с. 118, 153.

«Лавсаик», 145[402]

[Этот Евлогий знал преподаваемые в школах науки, но, подвигнутый любовию к Богу и возжелав бессмертия, он отрекся от шума мирского и, раздав все свое имение нищим, оставил себе малую часть денег, потому что не мог работать. Будучи в нерешимости сам с собою оттого, что и в общежитие не хотел вступить, и не считал себя способным к уединению, он нашел на торжище одного увечного, у которого не было ни рук, ни ног, а остался в целости один язык, чтобы умолять проходящих. Евлогий, остановившись, посмотрел на него, помолился Богу и дал Богу такой обет: «Господи! Во имя Твое я возьму этого увечного и буду покоить его до самой смерти его, чтобы ради него спастись и мне. Даруй же мне, Христе, терпения послужить ему». Потом, подошедши к увечному, сказал: «Хочешь ли, друг мой, я возьму тебя в дом и буду покоить?» «О, если бы ты удостоил меня! — отвечал увечный. — Но я не заслуживаю этого». «Так я пойду, — сказал Евлогий, — приведу осла и возьму тебя отсюда». Увечный согласился на это с великою радостию. Евлогий привел осла, посадил на него увечного, привез в свое жилище и стал заботиться о нем, удовлетворяя всем его нуждам.

Увечный пятнадцать лет жил во всем довольстве, потому что Евлогий пекся о нем, как об отце, с любовию омывал его, мазал маслом, угождал ему во всем, носил его своими руками, берег больше, чем он заслуживал, и покоил, как только требовала болезнь. Но по прошествии пятнадцати лет демон вошел в увечного, желая, конечно, и Евлогия отклонить от его обета, и увечного лишить покоя и благодарности к Богу. Увечный восстал на Евлогия, начал поносить его и осыпать ругательствами, говоря ему: «Негодный беглец! Ты, видно, похитил чужие деньги; ты, может быть, бывши рабом, обокрал своего господина и за мною хочешь укрыться, как будто принял меня в свое жилище под предлогом благотворительности, и из–за меня хочешь спастись?» Евлогий упрашивал и успокаивал его, говоря: «Нет, друг мой. Не говори этого, а скажи лучше, чем я огорчил тебя, и я исправлюсь». Но увечный с дерзостию говорил: «Не хочу я этих ласк твоих; отнеси меня и брось на торжище, где прежде мне было так спокойно». «Сделай милость, друг мой, — говорил ему Евлогий, — успокойся, что тебя огорчает?» Но увечный, ожесточаясь от гнева, говорил ему: «Не могу выносить твоей коварной и лицемерной ласки. Противна мне эта скудная и голодная жизнь — я хочу есть мясо!». Великодушный Евлогий принес ему и мяса. Увидев его, строптивый увечный опять закричал: «Скучно мне жить с тобою одним — хочу видеть много людей». Евлогий отвечал: «Я сейчас приведу к тебе множество братий». Но тот опять с негодованием говорит: «О, я несчастный! На тебя не могу смотреть, а ты хочешь привести ко мне подобных тебе тунеядцев». И, терзая самого себя, закричал неистовым голосом: «Не хочу, не хочу — хочу на торжище! Брось меня там, где взял». Словом, если бы он имел руки, то не преминул бы лишить себя жизни — в такую ярость привел его демон!

Евлогий после сего пошел к жившим в соседстве подвижникам и спросил их: «Что мне делать? Бросить его? Но я дал обет Богу и боюсь нарушить его. Не бросать? Так он не дает мне покоя ни днем ни ночью. Не знаю, что мне с ним делать». Те отвечают: «Великий (так они называли святого Антония) еще жив — поди к нему. Увечного посади в лодку и, перенесши его в монастырь, там дождись, пока Великий выйдет из пещеры, и предай дело на его суд. Что он тебе скажет, то и сделай: чрез него Бог будет говорить тебе».

Евлогий послушался совета подвижников: обласкал увечного, положил его в пастушью лодку и, отправившись из города ночью, прибыл с ним в монастырь Великого Антония.[…]«Этого увечного я нашел на торжище, он лежал там без всякого призрения. Сжалившись над ним, я помолился Богу, чтобы Он даровал мне благодать терпения в служении увечному, и взял его к себе, дав обет Христу ходить за ним, чтобы и мне спастись его ради, и ему иметь от меня покой. Вот уже пятнадцать лет, как мы живем вместе, — твоей святости, конечно, все открыто. Но теперь, после стольких лет, не знаю, за какую вину с моей стороны он до крайности оскорбляет меня, и я решился бросить его, потому что он сам принуждает меня к тому. Вот за тем я и пришел к твоей святости, чтобы дал ты мне совет, как я должен поступить, и помолился о мне, ибо он тяжко оскорбляет меня».

Великий Антоний самым строгим и суровым голосом говорит ему: «Евлогий! Ты хочешь бросить его? Но Сотворивший его не бросит его. Ты бросишь его, а Бог воздвигнет лучшего, нежели ты, и поднимет его». Замолчал Евлогий и устрашился, услышав это. А Великий Антоний, оставив Евлогия, начинает наказывать словами увечного и громко говорит ему: «Ты, увечный, грязный, не достойный ни земли, ни неба, перестанешь ли восставать на Бога и раздражать брата? Разве не знаешь, что тебе служит Христос? Как дерзаешь говорить так против Христа? Не Христа ли ради он отдал себя в услужение тебе?» Смирив и увечного сими обличениями, Антоний оставил их и занялся беседою со всеми братиями о нуждах каждого из них, потом опять обратился к Евлогию и увечному и сказал им: «Перестаньте враждовать, дети, но пойдите с миром; не разлучайтесь друг с другом, бросьте все огорчения, которые демон посеял между вами, и с чистою любовию возвратитесь в келию, в которой жили вы столько времени. Бог уже посылает за вами. Это искушение наведено на вас сатаною: он знает, что вы оба уже при конце поприща и скоро удостоитесь венцов от Христа — он за тебя, а ты за него. Итак, ни о чем другом не думайте; если Ангел, пришедши за вами, не найдет обоих вас на одном и том же месте, вы лишитесь венцов».

И вот они поспешно отправились в путь и возвратились в свою келию в совершенной любви. Не прошло и сорока дней, как блаженный Евлогий скончался и отошел ко Господу, а через три дня после него скончался и увечный телом, но крепкий уже душою, предав дух свой в руки Божии.]

Пруст[403]

[Ни с того ни с сего она придумывала, будто Франсуаза обкрадывает ее, и, чтобы увериться в этом, чтобы поймать ее на месте преступления, пускалась на хитрости; привыкнув, сидя одна, играть и за себя, и за воображаемого партнера, она неуклюже вывертывалась за Франсуазу, а потом отвечала ей с таким пылом негодования, что если кто–нибудь из нас неожиданно входил к ней в такие минуты, то видел, что она вся в поту, что глаза у нее блестят и что ее парик съехал набок, обнажив лысую голову. Возможно, что до Франсуазы долетали иногда из соседней комнаты относившиеся к ней едкие сарказмы, придумывание коих не давало бы тете полного удовлетворения, если б они не облекались плотью, если б она, бормоча их вполголоса, тем самым не придавала им большего правдоподобия. Впрочем, даже эти «представления в постели» не всегда удовлетворяли тетю — ей хотелось, чтобы ее пьесы разыгрывались в лицах. И вот в одно из воскресений все двери таинственно запирались, и она поверяла Евлалии свои сомнения относительно честности Франсуазы, говорила, что собирается рассчитать ее, а зато в другой раз делилась своими подозрениями с Франсуазой, что Евлалия ей не друг, и уверяла, что скоро перестанет пускать ее к себе; несколько дней спустя у нее вновь появлялось недоброе чувство к своей недавней наперснице, и она опять начинала шушукаться с предательницей, а на следующем спектакле предательница и наперсница снова менялись ролями. Впрочем, подозрения, которые тете временами внушала Евлалия, выражались в минутной вспышке, и так как Евлалия с тетей не жила, то за отсутствием горючего быстро гасли. С подозрениями, которые внушала Франсуаза, дело обстояло иначе: тетя все время чувствовала, что живет с Франсуазой под одной крышей, вот только она боялась простуды, а потому не отваживалась вылезти из–под одеяла и спуститься в кухню, чтобы удостовериться в основательности своих подозрений. С течением времени все ее умственные интересы свелись к угадыванию, что в данный момент делает и что пытается от нее утаить Франсуаза. Она подмечала каждый мимолетный ее взгляд, противоречия, желания, которые та будто бы подавляла в себе. Тетя показывала, что видит ее насквозь; она находила жестокое наслаждение в том, чтобы заставить Франсуазу побледнеть от одного какого–нибудь намека, который она вонзала в самое сердце несчастной.[…]Франсуаза и тетя, точно дичь и охотник, теперь уже только и делали, что старались перехитрить друг друга. Мама боялась, как бы Франсуаза в конце концов не возненавидела тетю, наносившую ей тягчайшие оскорбления. Во всяком случае, Франсуаза теперь обращала особое внимание на малейшее тетино замечание, на малейшее ее движение. Если ей нужно было что–нибудь попросить у тети, она долго колебалась, как ей к этому приступить. Когда же она наконец обращалась с просьбой, она украдкой поглядывала на тетю, стараясь угадать по выражению ее лица, что тетя подумала и каково–то будет ее решение. Вот так — в противоположность какой–нибудь художественной натуре, которая, читая мемуары XVII века и пытаясь лучше понять великого короля, воображает, что самый верный путь — это придумать, что она принадлежит к славному роду, или же вступить в переписку с кем–либо из ныне здравствующих европейских государей, на самом деле поворачивается спиной к тому, что эта художественная натура напрасно ищет под схожими и, следовательно, мертвыми формами, — старая провинциалка только оттого, что она слепо повиновалась неодолимым своим пристрастиям, только оттого, что она злилась от безделья, постепенно убеждалась, вовсе и не думая о Людовике XIV, что деспотическая причудливость мелочей ее житейского обихода, касающихся утреннего туалета, завтрака, отдыха, дает известное право для сравнения их с тем, что Сен–Симон называл «механикой» версальской жизни, и могла воображать, что ее молчание, оттенок благоволения или же надменности в выражении ее лица дают Франсуазе повод для таких же мучительных или робких раздумий, какие вызывало молчание, благоволение или надменность короля, когда кто–либо из придворных или даже вельмож вручал ему прошение на повороте аллеи версальского парка.]

Одна и та же структура помешательства вдвоем:

1. Праздность одного из партнеров. Тетушка Леони: полное бездействие, отсутствие событий, затворничество. Евлогий: продал свое имение, раздал деньги, однако сохранил небольшой доход, так как не хочет работать.

2. Сложный, неспокойный, мнительный характер Леони. Евлогию всюду плохо — и когда он один, и когда в группе (увечный: всегда недоволен: хочет мяса, видеть много людей и т. д.) = трудные избалованные дети: «шаушуны»[404].

3. Физическая инертность партнера. Леони — в постели (не может дойти даже до кухни); увечный: без рук, без ног — подобие вещи, перевозимой словно мешок (на осле, в лодке).

4. Отношения опеки, анаклитической зависимости[405]. Один в полной власти другого, предан ему телом, повседневные отношения на уровне элементарных телесных нужд: уход, мытье, кормление.

5. Интенсивные взаимоотношения на уровне языка. Увечный обладает хорошо подвешенным языком. Леони: в постоянном потоке внутренней речи (порой напор настолько силен, что она говорит вслух).

6. Прочный контракт о совместном существовании. Франсуаза — прислуга на всю жизнь, здесь что–то вроде феодальной преданности (в Франсуазе воплощена старая Франция). Евлогий: торжественное обещание Богу (в этом и состоит его проблема): символически и квазиюридически — ситуация брака.

7. Агрессивные выпады, сцены (или желание их устроить), гнев, страсти. Поиски самого остро ранящего аргумента: Франсуаза — воровка, а Евлогий якобы хочет спастись за счет увечного.

8. Единственный выход: в смерти.

Помешательство вдвоем: во множестве домов, семей (мать/дочь), пар. Неразделимая смесь ненависти и любви (смерть Леони вызываету Франсуазы лютую боль). Такая жесткая парность выявляет архетипическую связь: дичь/охотник (сравнение вводит сам Пруст), жертва/палач; при этом роли могут меняться —> ситуация (или структура): Сад, Достоевский.