14 марта 1976 года по предложению Мишеля Фуко профессорское собрание избрало Ролана Барта на должность профессора литературной семиологии. Новоназначенный профессор будет преподавать в Коллеж де Франс вплоть до своей смерти — до весны 1980 года. Уже много раз говорилось о странном пути этого профессора без степени агрегации, о его научной карьере, развивавшейся за рубежом (Румыния, Египет, Марокко) и в маргинальных подразделениях французского Университета. Карьера Барта, извилистая траектория которой завершилась в престижном месте (даже с учетом того, что его избрание было достигнуто с перевесом всего в один голос), выглядит напоминанием об интеллектуальном и институциональном сопротивлении, которое столь часто возникало на пути этого необычного мыслителя…

Свою Вступительную лекцию Барт прочитал 7 января 1977 года. А уже начиная с 12 числа того же месяца он начал читать свой курс перед весьма смешанной аудиторией Коллеж де Франс. Конспекты лекций сохранили следы близости этих дат. Первые занятия часто содержат отсылки к Вступительной лекции и выглядят прямым и непосредственным продолжением последней. Согласно правилам учебного заведения профессор был обязан отработать 26 аудиторных часов, произвольно распределяемых между лекционным курсом и семинаром. Курс, озаглавленный «Как жить вместе: романические симуляции некоторых пространств повседневности», преподавался каждую рабочую среду с 12 января по 4 мая 1977 года — из расчета один час в неделю. Параллельно с ним Барт вел еженедельный семинар, открытый для внешних докладчиков[7], под названием «Что значит держать речь? Исследования инвестированной речи». В нем ставился вопрос о «факторах устрашения в языке». Собственный вклад Барта в семинар заключался в общем введении («Держать речь») и в анализе «Discours–Charlus». Исходный проект был слегка откорректирован в плане расписания, о чем также сообщается в конспекте последнего занятия. Изначально Барт планировал равным образом распределить количество часов между лекционным курсом и семинаром: по 13 часов на каждый. В итоге на лекции ушло 14 часов, а на семинар — 12.

Как свидетельствуют аудиоархивы, основной курс проходил в не самых удобных условиях. Избыток слушателей, вызванный как интеллектуальной жаждой, так и обычным любопытством или даже модой, вынудил Коллеж радиофицировать еще одну, смежную аудиторию и транслировать туда напрямую речь лектора. Оттого первое занятие не раз прерывалось из–за неполадок транслирующей техники, недовольных смешков студентов, поисков ремонтника и смущения профессора, столкнувшегося с множеством технических проблем. Несмотря на то, что ситуация была быстро исправлена, ощущение дискомфорта сохранилось до конца года.

Подготовительную работу к лекциям чрезвычайно сложно датировать. Когда именно Барт задумал эти лекции? Были ли все их конспекты написаны еще до первого занятия? Можно считать — впрочем, без всякой уверенности, — что основная часть курса была готова к началу января. У Барта было обыкновение использовать летнее время: он работал над тем, что будет преподавать в наступающем году, летом, в своем доме в Юрте в Стране Басков. Некоторые фрагменты записей содержат временные указания, позволяющие кое–где предполагать взаимоналожения между подготовкой курса и его чтением: это эпизод с непутевой матерью (датируемый декабрем), упоминание о «Кольце нибелунгов» в связи со столетним юбилеем в Байрейте (лето 1976-го), записка от слушателя, реагирующего на публикацию статьи в журнале «Фото» (весна 1977-го). Вот и все. Излагая программу годового курса в виде ряда «фигур», Барт признается, что порядок последних фиксирован не окончательно, допуская элемент случайности в развитии своих лекций. Наряду с этими колебаниями, чьи последствия, впрочем, минимальны, Барт очень четко фиксирует начало и конец каждого занятия. У него было обыкновение обозначать точку, на которой он остановился, надписывая дату занятия прямо в рукописи. Эту дату, которую сам Барт ставил прямо в тексте, мы решили помещать в заголовке занятия.

До сих пор о первом курсе в Коллеж де Франс читатель мог составить впечатление лишь по краткому изложению последнего, которое сделал сам преподаватель. Напечатанный в ежегоднике Коллежа и воспроизведенный в третьем томе Полного собрания сочинений Барта, этот весьма плотный и сжатый текст служит замечательным введением в работу Барта. Остальные документы, входящие в настоящее издание, публикуются впервые. Они хранятся в Институте памяти современной литературы (IMEC); архив курса «Как жить вместе» включает в себя два рода материалов: собственно текст лекций и рабочие карточки. Самая важная часть — рукописные конспекты лекций. Это стопка листов, исписанных с двух сторон очень плотным почерком, пронумерованных от 1 до 92, а также ряд дополнительных вкладок, иногда пронумерованных, а иногда нет. К первым листам часто приклеены или прикреплены скрепкой маленькие листки. Эти дополнительные записи либо сообщают какую–либо точечную информацию (например, о башляровской концепции воображаемого), либо предлагают более пространный экскурс (об анализе понятия «ритм» у Бенвениста)… Нашим издательским решением стало включение этих записей в основной текст, тем более что грамматически и семантически они вставляются в него без проблем. Из материалов семинара «Держать речь» в архиве фигурируют лишь два выступления Барта: в общей сложности тридцать страниц[8].

Рукопись написана весьма разборчиво синими чернилами и не представляла никаких трудностей для дешифровки. Напротив того, буквальное понимание текста требовало более значительных усилий. Барт не прописывал свои курсы в окончательном виде, и его подготовительные записи для себя самого не могут идти ни в какое сравнение с текстом, написанным и продуманным для публикации. Впрочем, они не похожи и на простую канву, на памятку, от которой должна отталкиваться импровизация. Конспекты лекций становятся все более тщательно прописанными по мере развития курса и весьма неравно проработаны с точки зрения редактуры. Наряду с синтаксически безупречными фрагментами и полностью прописанными абзацами встречаются голые перечисления или просто серии слов. При этом, хотя текст рукописи и содержит многочисленные эллипсисы (пропуски глаголов или логических связок), а также требует от читателя постоянного приноравливания интеллекта и зрения, удобопонятность содержания никогда не утрачивается.

Сохранилась аудиозапись почти всех лекций (недостает лишь последней половины лекции от 4 мая). Эти аудиоматериалы — разумеется, очень богатые — привлекались при издании рукописи с двойной целью. Прежде всего, аудиозапись приходит на помощь при расшифровке некоторых фрагментов рукописи, которые были ясны самому профессору, использовавшему их как памятку, но непонятны читателю, так как ему и не предназначались. В примечаниях можно найти дословную расшифровку соответствующего фрагмента аудиозаписи — в каждом из случаев, когда устная речь позволяет раскрыть смысл рукописи. Там же приводятся уточнения и развития мысли, добавляемые к рукописному тексту. Эти дополнения не только раскрывают планы на будущее, которыми делится профессор (скажем, семинар о Сартре или о происхождении языка), но и демонстрируют его интеллектуальные практики. Когда в рукописи встречается ученое слово (irénique, ненасильственный) или ссылка на редкий источник, Барт во время лекции старается пояснять их, дублируя термин синонимом или формулируя его иначе при помощи более расхожего слова. Кроме того, в нашем распоряжении имеется стопка карточек, которые приоткрывают закулисные перипетии интеллектуальной работы. Эти карточки, также хранящиеся и скопированные в IMEC, разложены на три пачки. Первые две (с 1-й по 50-ю и с 51-й по 100-ю) содержат в алфавитном порядке вырезки, примечания, примеры и цитаты, рассортированные по темам и ключевым словам («Танцы», «Демоны», «Discretio», «Письмо [и чтение]»…). Последняя пачка, весьма неупорядоченная, включает карточки, не входящие ни в одну из этих категорий, никак не связанные заметки и несколько страниц библиографии. Среди этих листков есть также список «прочитанных книг», последние отмечены звездочкой в общем библиографическом списке данного издания. Эта библиотека насчитывает добрых пять десятков книг — прочитанных или просмотренных — и свидетельствует о тщательности, с какой Барт изучал свои материалы. Карточки также позволяют зримо представить себе развитие исследования: некоторые тексты, весьма активно используемые в подготовительных материалах, практически исчезают в ходе лекций (например, «Экономика» Ксенофонта) или же теряют в своей значимости («Накипь»); другие тексты, напротив, приобретают большую важность или трактуются иначе, чем планировалось (в «Волшебной горе» исчезает любовная история, уступая место анализу санаторной общежительности). Некоторые из этих карточек воспроизведены в издании, вводя читателя в мастерскую, где готовились лекции.

Наряду с кратким изложением курса и семинара, которое Ролан Барт подготовил для ежегодника Коллеж де Франс, читатель имеет в своем распоряжении два указателя (имен и понятий), а также глоссарий греческих терминов. Таблица соответствия изданий из списка источников поможет подобрать доступное издание текста[9].

Итак, на вершине своей славы Барт перешел из «Школы» в «Коллеж», как сам он юмористически замечает в ходе семинара «Держать речь». Последний его семинар в Высшей практической школе был посвящен дискурсу влюбленного, он длился два года и породил книгу «Фрагменты любовной речи». При переходе от семинара к лекционному курсу изменился статус Барта, формат аудитории (публики стало значительно больше), однако сам характер его работы не претерпел резкого изменения. Последнее занятие в «Школе» завершалось оппозицией, заимствованной у Ницше, — оппозицией «Метода» и «Культуры». Именно с этого противопоставления начинается подробное «Введение к курсу», которому посвящены первые два занятия в «Коллеже». Еще одна связка между прошлым и настоящим: написание «Фрагментов любовной речи» и подготовка к лекционному курсу относятся к одному периоду, довольно приблизительно датируемому с лета 1976 до зимы 1977 года.

На более глубоком уровне предмет и название курса («Как жить вместе») дают понять, что ни новое место, ни новая форма преподавания не прекратили этических (как мыслить соотношение субъекта и другого) или моральных размышлений Барта — если только придавать последнему понятию конкретно–практическое измерение.

Будучи неотделимы как в институциональном, так и в интеллектуальном плане, семинар и лекции противопоставлены и взаимодополнительны между собой. В ходе семинара приоткрывается темная сторона Жизни–Вместе; на лекциях представлена более светлая ее сторона, устремленная к построению социальной утопии.

Во всех своих текстах Барт описывает язык как пространство общежительности — идет ли речь об осуществлении власти посредством слова или же об освобождении от кода посредством литературы. На семинаре о факторах устрашения в языке Барт пытается очертить ту «речь», которую каждый из нас держит всю свою жизнь и которая прерывается лишь смертью. Это речь, которая конституирует нас как таковых и часто стремится подчинить наших собеседников. «Держать речь», замечает Барт, — значит утверждаться посредством слова и тела. «Держать речь» — значит выводить на поверхность ту истерию, к которой Барт возвращается на протяжении всего своего творчества: самовлюбленность субъекта, опьяненного своим воображаемым, самотеатрализацию, которую Сартр в свое время определял как «криводушие». Выбирая в качестве первого из примеров речь Андромахи, обращенную к Гермионе, анализируя риторику жертвы перед лицом палача, Барт возвращается к своей книге «О Расине», к ее «техникам агрессии», которые доходят до предела в замкнутом мире трагедии: там говорят, чтобы не умереть.

Второй пример, к которому обращается Барт, касается «Discours–Charlus» — пылкой речи отчаявшегося влюбленного, с которой барон Шарлю обращается к рассказчику в романе «У Германтов». Внимательный, как всегда, к языковым тактикам, Барт предлагает здесь набросок «науки о единичном», мечту о которой он выскажет в книге «Camera lucida».

«Discours–Charlus» — это не прототип соблазнительского дискурса вообще, но указывает на уникальную, ни к чему не сводимую встречу субъекта со словом, которую следует описать во всей ее функциональной специфике. Чтобы объяснить столь много частностей (особая речь особого индивида, направленная к другому особому индивиду), Барт шутливо создает целый ряд забавных понятий или псевдопонятий типа «эксплоземы» (фигура гнева) или «тактемы» (фигура хитрости).

В противовес различным видам обсессии, которым был посвящен семинар, курс лекций представляет собой более позитивное исследование, пронизанное энергией «фантазма». В своей Вступительной лекции Барт обосновал право на «фантазматическое» преподавание, на исследование, которое смело сочетается с аффектом самого исследователя, не впадая при этом ни в исповедальность, ни в самокопание (в этом смысле в его лекциях очень мало биографического). Для того чтобы фантазм смог мыслить сам себя и стать предметом развернутого исследования, недоставало встречи с определяющим его словом. Такое слово, выявляющее латентный фантазм общежительности, было найдено Бартом при чтении «Лета в Греции» Жака Лакарьера — это слово «идиорритмия».

Слово это составлено изidios(собственный) иrhuthmos(ритм); оно принадлежит религиозному словарю и отсылает к любого рода сообществу, в котором мог бы найти себе место персональный ритм каждого. «Идиорритмией» называется образ жизни некоторых монахов на горе Афон, живущих в одиночку, но сохраняющих зависимость от монастыря; они одновременно сохраняют автономию и являются членами сообщества, одиноки и интегрированы, находятся на пол пути между отшельничеством первых христиан и институционализованной киновией. Религиозное происхождение этого понятия и связанной с ним практики обращает Барта к анализу форм совместной жизни — прежде всего жизни в восточных монастырях, где правило и принципы организации остаются существенно более гибкими. Барта в очередной раз интересует непростое соотношение индивида и Власти (или властей). Обнаружив разительное совпадение между развитием киновии и превращением христианства в государственную религию, Барт ищет пути выхода из судьбы западного монашества. Смещая внимание с Запада к Востоку, с Востока к Дальнему Востоку, Барт включает в корпус своих материалов буддистских монахов Цейлона. Последние выступают своего рода альтернативой дирижизму христианских церквей, которые все дальше отходят от идиорритмических форм… Противопоставление Запада и Японии, которое было развернуто в «Империи знаков», теперь предстает в виде оппозиции монашеского устава св. Бенедикта и «мягкого» буддизма цейлонских монастырей.

В метафорическом смысле «идиорритмия» выходит за религиозные рамки, в другие поля применения и исследования. Вне прямой связи с монашеской жизнью идиорритмия также обозначает — в лекциях Барта — любые опыты и попытки примирения коллективной и индивидуальной жизни, независимости субъекта и общежительности группы. Включая в свой корпус материалов профанный мир, Барт выбирает пять литературных произведений, посвященных частично или целиком тому, что определяется в широком смысле словом «идиорритмия». Имея дело с произведениями совершенно различного культурного происхождения, Барт обыгрывает их эффекты повторения, контраста, нюанса, чтобы лучше определить понятие, которое ни в одном из них не заявлено напрямую. Если «Лавсаик» Палладия, живописующий отшельническую жизнь IV в., и возвращает нас в религиозную реальность, то другие тексты уводят от нее далеко прочь. «Волшебная гора» Томаса Манна — к особой общежительности санатория, «Накипь» Эмиля Золя — к строгой иерархии буржуазного доходного дома, «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо и «Затворница из Пуатье» Андре Жида — к контрпримерам Жизни–в–Одиночку: каждый из этих текстов привносит отдельные штрихи в исследование того способа жизни, который Барт мечтает превратить в искусство жить. К этому основному корпусу текстов можно добавить также множество точечных референций (Ксенофонт, Ле Корбюзье), а также все большее присутствие Пруста (тетушка Леони как центр дома). Начиная с первого курса («Как жить вместе») и далее («Нейтральное» и особенно «Подготовка романа I и II»), «В поисках утраченного времени» все в большей степени очерчивается в качестве ключевой референции работы Барта в последние годы его жизни.

Интеллектуальная стратегия, применяемая в этом поиске идиорритмии, мало соответствует обычному представлению о курсе лекций в Коллеж де Франс. Барт собирает данные, дает множество ссылок, в том числе и специально–эрудитских, заимствует слова из древнегреческого языка, но эти познания — чаще всего взятые из вторых рук — никогда не существенны сами по себе. Цели и средства этого необычного исследования ясно обозначены в длинном введении. Цитируя Ницше и Делёза, Барт сразу же противопоставляет «Метод» — «Культуре» и делает недвусмысленный выбор в пользу последней. Методу, ведущему прямо к намеченной цели и исключающему блуждание и разветвления, Барт предпочитает культуру или жеpaideia,то есть кривые линии и фрагментацию. Как и «Фрагменты любовной речи», его курс лекций строится как ряд «черт» (traits;новое название для «фигур»)[10], следующих в алфавитном порядке. Это единственный тип порядка, напоминает Барт, который позволяет избежать как стеснительных правил школьного сочинения, так и уловок случая.

«Мы лишь подступаемся к этой проблематике»: подобную формулу Барт часто повторяет в качестве введения или заключения той или иной темы. В противовес неумолимому ходу диалектической мысли, «фигура» ценна еще и тем, что отвергает какое–либо углубление. Это всего лишь начаток, эскиз мысли, иногда лишь чисто описательный. Каждая «фигура», каждая «проблематика» предполагают незавершенность — с тем, чтобы стимулировать личную мысленную активность слушателей. Рискуя показаться банальным, Барт отказывается от позиции знатока — чтобы не замкнуться в своем методе. Инициируя исследование, которое надлежит продолжить другим, сочленяя вместе единичность собственного поиска и множественность возможных продолжений, он переносит в интеллектуально–педагогическое пространство ту самую идиорритмию, которая вдохновляет его — как формально, так и содержательно — в течение всего курса.

Несмотря на интерес к различным видам знания, который, впрочем, не оборачивается упоением эрудицией, Барт стоит не столько на стороне науки, сколько на стороне романа. Это, конечно, романы Томаса Манна или Даниэля Дефо, которые он сопровождает своим особым комментарием, но это также и роман его мечты, который станет предметом его работы последних лет и темой курса «Подготовка романа» в Коллеж де Франс. Роман–утопия привносит определенную «романическую» новизну в его преподавательское и интеллектуальное письмо. Представляя свой курс как «Романические симуляции некоторых пространств повседневности», Барт в устном изложении экспериментирует над романичностью без романа, то есть над романом без повествования. Он не рассказывает историю. Об этом ясно говорит последовательность фигур: курс лекций структурирован тематически («Akèdia», «Anachorèsis», «Animaux», «Athos», «Autarcie»…), a не нарративно. Всякая метонимия исключается произвольностью алфавитного порядка. Что же тогда остается, если писать или произносить роман без повествования? В чем заключается эта романическая составляющая лекций? Слово «симуляции» побуждает нас искать ответ в области мимесиса. Как и сам роман, в котором оно берет начало, романичность полагает реальность в качестве референта любой репрезентации. «Да, это именно так» — восклицает Барт, говоря о романе Томаса Манна: его собственный опыт туберкулеза и болезнь Ганса Касторпа из «Волшебной горы» составляют единую реальность, где жизнь сближается с литературой.

Слово «симуляции» побуждает нас также вспомнить о «макете», то есть воображаемой и в то же время реальной конструкции, набросок которой романист делает перед тем, как начинать писать. «Макет» — место вымысла, населяемого персонажами, романическая обстановка, предваряющая появление самого романа. В своем введении к курсу Барт подчеркивает, что эта пространственная модель имеет динамическую функцию. Каждому из текстов, которые он анализирует, соответствует особое пространство, особый тип общежительности, Жизни–Вместе: пустыня Палладия, комната Затворницы, доходный дом в «Накипи», остров Робинзона — сюда же, безусловно, следует отнести и афонские и цейлонские монастыри. Осмысливая их сквозь призму романического, исследование открывается навстречу этим пространствам, «симуляция» становится описанием. Эти «макеты», превращенные в интеллектуальную обстановку, заселяются вещами и персонажами, которые в свою очередь вводят их во временное измерение. Как пишет Барт в главе «Событие», Робинзон становится неинтересным, как только на острове появляются дикари и когда он возвращается в Европу, то есть когда повествование продолжается как приключенческий роман. В «макете» есть место событию, но лишь единственному или же беспорядочно фрагментированному: это события мелкие, не связанные между собой, незначительные, не схваченные нарративом и не оправданные смыслом. Как всякий романист, Барт показывает больше, чем доказывает, обрывая мысль, пока она не станет слишком абстрактной, а «макет» не превратится в символ. Для Барта «сценарий» фантазма сводится к «сцене» — двойное значение этого слова отсылает и к пространству драмы, и к театральному действу… Романическое начало Жизни–Вместе рождается в пространстве, загроможденном различными предметами (цветы, отбросы, столы, стулья, рясы…) и демонстрирующем обычные действия подчас совершенно необычных персонажей (столпник, затворница, потерпевший кораблекрушение…).

В поисках нового Телемского аббатства, где гармонично соединяются одиночество и сообщество, лекции Барта развиваются в оппозиции к двум контрмоделям: это пара (речь влюбленного, становящаяся речью супруга) и толпа, безразличная или агрессивная, гиперболизированным образом которой служит косяк рыб. Проходя между Сциллой и Харибдой, Барт стремится к морали деликатности, где географическое и социальное пространства соединяются в единой топике дистанции. Суть всего его курса сводится к вопросу: какой должна быть дистанция, отделяющая меня от других, чтобы я смог создать вместе с ними общежительность без отчуждения, одиночество без изгнания? Как легко догадаться, лекции не дают ответа на этот вопрос. Планируя изначально посвятить последнее занятие утопии Жизни–Вместе, в конце концов Барт отказался от этого намерения. Он называет разные причины: нехватка увлеченности, трудность вообразить идиорритмическую жизнь как цель в себе, необходимо коллективный характер утопии, сознание, что выразить фантазм способно лишь письмо. Неудача этой утопии — но не лекционного курса — заметна в том, как от лекции к лекции все большую значимость приобретает текст «Затворница из Пуатье». Стартовав на равных, опорные тексты заработали каждый по–своему: «Накипь» постепенно исчезает, а текст Жида постепенно становится все более настоятельным. Страсть к затвору, индивид, живущий среди отбросов и сам превратившийся в отброс, — все это придает лекциям странноватую тональность, где смешиваются удивление и симпатия, нежность и разочарование. Мелани–Затворница и вместе с нею тетушка Леони, часто упоминаемая в различных фигурах, поочередно или вместе свидетельствуют о беспокойно–завораживающем опыте замыкания в себе, компенсировать который способно лишь изобретение и написание романа. В персонажах Мелани, описанной как языкотворец («логофет»), и тетушки Леони, предвещающей творческое заключение прустовского повествователя, просвечивает роль самой литературы как единственно возможной идиорритмии, как чаемого согласия между одиночеством писателя и сообществом его читателей.

Клод Кост

Благодарю за ценные уточнения: Louis Bardollet, Ridha Boulaâbi, Michèle Castells, Bernard Deforge, Philippe Derule, Carole Dornier, Gilles Faucher, Brigitte Gauvin, Dominique Gournay, Azzedine и Suzanne Guellouz, Nicole Guilleux, Anne- Élisabeth Halpern, Corinne Jouanno, Michèle Lacorre, Marie- Gabrielle Lallemand, Jean–Claude Larrat, Nathalie Léger, Bruno Leprêtre, Sophie Lucet, Alain Schaffner, Jürgen Siess, Andy Stafford, Gerald Stieg, Paule Thouvenin и Serge Zenkine.

Alice Guillevin с кафедры древних языков Каннского университета взяла на себя труд транслитерировать древнегреческие слова. Я хотел бы горячо поблагодарить ее за знания, отзывчивость и терпение.

От редактора русского издания.В настоящей книге воспроизводятся пунктуация и условные знаки, применявшиеся Р. Бартом, а также принятая в посмертном издании его лекций латинская транслитерация греческих слов, в той форме, в какой она практикуется во Франции; единого международного стандарта такой транслитерации не существует. В цитатах во многих случаях использованы опубликованные русские переводы (а иногда и оригиналы) цитируемых текстов. На полях воспроизводятся в неизменности ссылки самого Барта; ссылки на русские источники цитат размещаются в подстрочных примечаниях, вместе с комментариями К. Коста. Пояснительные примечания переводчика и редактора обозначены соответствующими сокращениями. В «Библиографию» (с. 253–261) добавлен специальный раздел — список русских изданий, использованных при переводе.