Я скоро объясню, почему выбрано это слово.

Имеются индивиды (каждый из нас), у которых могут быть фантазмы Жизни–Вместе. Они создают фантазматическую Жизнь–Вместе, подбирая партнеров из круга знакомых людей. В этой фантастической разработке интересны не те, кого отбирают, а те, кого исключают: ибо критерии исключения не обязательно совпадают с императивами аффекта. Проанализировать эти критерии порой отнюдь не просто.

Во многих сообществах — следующий парадокс (это и есть объект данной фигуры): исключенное оказывается интегрировано, сохраняя при этом свой статус исключенного. Таков противоречивый статус парии: отброшенный и интегрированный, интегрированный именно в качестве отброса[459]. Возможно, вообще не бывает сообщества без интегрированного отброса. Возьмем наш сегодняшний мир: совершенно различные типы обществ; скорее всего, в каждое из них инкорпорированы отбросы. Всякое общество ревниво бережет свои отбросы, не дает им выйти вон. Поэтому мировая социология нуждается в теории инкорпорированных отбросов, удерживаемого отребья (упрощенно говоря: вариаций лицемерия, идеологических оправданий в отношении парии, который все чаще не опознается как таковой).

В нашем корпусе текстов об этом: «Лавсаик», глава XXXIV, стр. 160: «Притворявшаяся безумной».

Женский монастырь: «В том же монастыре жила и другая девственница, которая притворялась безумной и одержимой дьяволом; она внушала такое отвращение, что с ней рядом даже отказывались есть, чего она и желала. Она отиралась на кухне, и ее использовали для всякой работы; она была, как говорится, губкой монастыря… Она на деле исполняла слово Писания: Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым»[460].

Ср. Дао (Grenier, 125): «Будучи мудрым, сделаться безумным (упорно живя в одиночестве) — вот существеннейшая истина»[461].

[Эта губка[462]] «обвязала себе голову тряпками (в то время как остальные, прошедшие постриг, носят куколь) и в таком виде исполняла свою службу. Ни одна из четырехсот насельниц за всю ее жизнь ни разу не видела, как она ест; она не садилась за стол и не брала ни кусочка хлеба; она довольствовалась крошками, которые она сметала со стола, и объедками, найденными во время мытья посуды. Ни разу она не обидела никого, не роптала и вообще не произносила ни слова — ни тихого, ни громкого; и однако ей давали тумаки, оскорбляли ее, проклинали, относились к ней с отвращением».

И вот — в духе евангельского переворачивания: святому Питириму явлено в откровении, что есть женщина, которая благочестивее его. Питирим отправляется в этот монастырь (с. 161): [Прибыв в монастырь[463],] «он попросил, чтобы к нему привели их всех. Однако она не появлялась. В конце концов он говорит: “Приведите ко мне всех; еще одной не хватает”. — “У нас есть еще дурочка, там, на кухне” — так как именно этим словом называют тех, чей разум поврежден. Он отвечает им: “Приведите и ее, дайте мне посмотреть на нее!”. Они пошли позвать ее; однако она не отвечала, должно быть уже понимая или же имевши откровение в чем тут дело. Ее притащили силой и сказали ей: “Святой Питирим хочет видеть тебя” — ибо он был прославлен. Когда она пришла, он увидел тряпки, повязанные на ее голове, и упал ей в ноги со словами: “Благослови меня!” Она также упала ему в ноги, прося: “Благослови меня, Господи!”. В изумлении все стали говорить ему: “Авва, не срами себя; она дурочка”. Однако Питирим ответил им всем: “Это вы — дурочки! Она же Мать ваша, и моя, и ваша! (Так называют тех, кто имеет благодать.) Я молюсь, чтобы оказаться равным ей в день Суда”. При этих словах они упали в ноги Питириму, признаваясь каждая в своем: одна опрокинула на нее помои; другая побивала ее кулаком; третья насыпала ей горчицы в нос; одним словом, все рассказали о нанесенных ей оскорблениях… Тогда он помолился за них и удалился. Она же — смущенная славой и почестями, которые стали оказывать ей все сестры, и тяготясь их извинениями, удалилась из монастыря несколько дней спустя. Куда она ушла? Где подвизалась? Где скончалась? Никто не знал»[464].]

Мы помним актантную схему Греймаса: Субъект —> Объект + Получатель/Отправитель + Противник/Помощник[465]. Эта схема слишком рациональна, завершена и гармонична: не хватает Актанта–Отброса, Губки. Можно даже — в порядке рабочей гипотезы — представить себе типологию рассказов и сообществ, общественных фикций — в зависимости от роли этого Актанта–Отброса:

1. Сообщества, где этот актант присутствует: интегрированный отброс («Лавсаик»). «Повелитель мух»[466]; один мальчик исполняет в группе роль губки: Хрюша. «Накипь»: Адель–замарашка; буржуазный доходный дом: круги разных уровней жизни. Уровню жизни господ аналогически соответствует уровень слуг (и уровни этажей) (ср. «Слуги»). Последняя из семей (живущая на последнем этаже), Пишоны: нет прислуги. До них — самая бедная из семей, Жоссераны (мать, пытающаяся выдать замуж дочерей): у них живет замарашка Адель. Это очень хорошо увидел Золя: Адель служит губкой, и не только для господ, но и для всей прислуги, у которой свое общее пространство — кухонный двор, где над Аделью постоянно смеются и издеваются. Дважды губка: одиночество абсолютного парии, проявляющееся в ужасной сцене тайных родов. Адель рожает одна в своей комнатке для прислуги, без чьей–либо помощи или присмотра; ребенок выброшен в мусорку, все закрыто. Пария = небытие (ср. уход, исчезновение безумной в «Лавсаике»).

2. Рассказ без Актанта–Отброса: 1) «Робинзон Крузо»: пространство а) одиночества вдвоем (Пятница), b) группы, где есть рабство (другая — прямо экономическая — проблема: рабы не = парии); 2) «Волшебная гора»: никаких отбросов. В некотором смысле странная лакуна, «ошибка» рассказа: ибо вообще–то это человечный идиллический рассказ. «Чернота» в этом рассказе идет от смерти, а не от аффектов. Отброс: смерть. Что же касается сообщества: это цивилизованный, гуманистический рассказ.

3. Совершенно парадоксальная структура: Актант–Отброс сливается с Актантом–Субъектом: смешение двух актантов в одном актере. Губка как Субъект рассказа: Затворница из Пуатье в качестве «актера». То есть по ее романным атрибутам, на уровне описания: она — абсолютный отброс (логово–помойка, грязь, экскременты, паразиты); однако она — и Субъект–загадка рассказа. (Парадоксальный Субъект — лишенный Объекта, ни к чему не устремленный: лишь полиция, общество создают из нее рассказ.)

Все это можно связать: либо с теорией Козла отпущения (ср. Рене Жирар, «Насилие и Священное»), либо с теорией колдуна у Леви–Стросса («Структурная антропология»). Точка, в которой сообщество фиксирует болезнь (как фиксирующий абсцесс) и таким образом, изгоняет ее, избавляется от нее. Интегрируем аномию, кодифицируя ее место как аномию. Локализуем его в некотором безопасном положении = именно так поступает с маргиналами власть, если ей хватает хитрости. Она учреждает резервации (как для индейцев). Из интеллектуалов, к примеру, она делает признанную и изолированную касту[467]. Ибо последний этап манипуляции — под конец прославить, почтить, освятить отребье. Этого и желает весь монастырь. И тогда отребью, если оно хочет быть последовательным, остается лишь уйти еще дальше: что и делает наша «Губка».