Наша наука о человеке крайне ограничена и одностороня. Наука изучает не целого человека, а лишь полчеловека – его тело; душа же человека (и ее высшая часть – дух, с его духовными отправлениями), которой подчинено тело, наукой не охватывается, и потому, естественно, и не изучается.

Душа – носительница образа Божия. В душе – от Духа Божия напечатлелась в порции духа Любовь Божественная, нерасторжимо до смерти связавшая собою душу с телом. По своей низшей стороне души, – ее временных, элементарных жизненных отправлений, – человек сродни всем другим тварям, получившим при сотворении душу живую. А своею высшей стороною – то есть духом, полученным от дыхания Божия и оживившим душу, – душа являет свое духовное родство с Богом и потому, будучи свободной и независимой от плоти, всегда тяготеет и устремляется к Божиим свойствам, к единению с Богом. «Душа – по природе христианка» (выражение Тертуллиана, +220). И верно. Ибо признак христианина – пребывание в любви, пребывание в Боге54, а душа наша Богом отприродно наделена любовью. Дух человека получил начало от Духа Божьего, а потому и несет в себе печать любви Божественной (равно – образ Божий), тяготеющий любовью к своему Первообразу. Свт. Василий Великий пишет: «Невозможно отвне научиться любви Божией; но вместе с устроением живого существа – разумею, человека, вложено в нас некоторое прирожденное стремление, в себе самом заключающее побуждения к общению любви» (2, 332). Ибо в человеке – в высшей духовной части души (в душе до смерти тела пребывает дух от дыхания Вседержителя) – сосредоточены элементы Божественных свойств и совершенств; святость, любовь, добро, жизнь, истина... Они-то и придают человеку образ Божий, как печать любви Божественной к человеку, связавшая воедино элементы всех Божественных совершенств и давшая личности образец, по которому она должна жить на земле. Иначе говоря, дух в душе человеческой побуждает «я» всякой личности стремиться жить по-Божьи, то есть по воле Божьей. Отступление от жизни по воле Божьей есть отступление от любви Божественной и есть грех, который в душе человеческой вызывает протест и угрызения совести.

Разумеется, душевные переживания, духовные запросы и отправления человека – в своих высших сферах – не подводимы для исследования той науки, которая имеет дело с явлениями внешнего мира и исследует их мерою, числом и весом. Вот почему многие выводы современной науки о человеке не заключают в себе самого существенного – жизненности. Жизнь человека сосредоточена в духе его души. «Дух человека живет в душе, действует в нем чрез душу» (46, 214). Наука же исследует лишь его тело; и потому она, – и это вполне закономерно, – жизненно важных выводов для цельного человека (равно – для личности) дать никогда не сможет.

Тело человека скрупулезно исследуется. Изучаются его жизненные отправления. В числе медицинских дисциплин есть даже «психология» (букв. «наука о душе»),55 – что вообще как-то странно звучит в материалистическом оркестре, пытающимся музыкально воспеть человека («Человек – это звучит гордо!»), для которого, однако, в его материалистической партитуре вовсе нет нот ни для души, ни для духа. Вот и звучит такая-то какофония, посвященная «гордому» человеку! По сути же, какофония посвящается не человеку, а человеческому скотству.

Кто не знает, что воздержание, например, есть добродетель весьма полезная, но знание это – делает ли людей воздержными? Чего же тут не достает?! Может быть, недостаток точных цифровых данных и выкладок о калорийности суточного рациона питания или о процентном соотношении химических ингредиентов в нем? Нет. Нас мало убеждают доводы от разума, а цифры – и того меньше. В вопросах устроения личной жизни, определения линии своего поведения и своего миросозерцания мы склоняемся всегда к тому, что мы любим. А кого мы любим – тому и доверяемся, тому и вверяем себя смело.

То, что иногда, по видимости своей, нам кажется столь верным, как «дважды два, четыре», но не исходит от Истины Любви Божественной – не имеет положительного воздействия на душу человека. Душа в себе самой имеет эталон вечной неизменной Любви Божественной и постоянно по нему все проверяет, сопоставляет, сравнивает и... отметает все, что чуждо сей большой Любви – Любви Божественной.56 Душа отвергает все – дела, слова и намерения, – что исходит не от любви и что не способствует другим приближаться к любви. Замечено, что человек охотнее принимает слово обличения и скорее исправляется к лучшему, если оно изрекается существом любящим.57 Если же кто лишь формально вразумляет других (причем делает это с чувством собственного превосходства над «прочими» и пренебрежением к этим «другим») то эти «другие» часто вовсе не принимают даже весьма полезного вразумления и, конечно, редко-редко исправляются к лучшему. Именно в том, что слова говорящего не подкрепляются его делами, лежит секрет явного неуспеха лиц, занятых изложением формальных доводов научной пропаганды против пьянства, против курения; пропаганды, за добросовестность в труде, за добропорядочность в быту, за благоговение перед жизнью (о чем так много писал великий гуманист нашего века Альберт Швейцер, +1965). Когда докладчик риторически доказывает необходимость охраны окружающей фауны, а сам, пользуясь всевозможными лицензиями, безжалостно истребляет представителей животного мира... Когда врач кричит на конференциях о полезности и целительности минерального источника, а сам его систематически загаживает и отравляет бытовыми отходами и нечистотами... Когда гигиенист строчит трактат о вреде курения с сигаретой в зубах... Когда блудник с институтской кафедры поучает молодежь о соблюдении целомудрия до брака и о красотах супружеской жизни в семье... – Довольно! Кто таким болтунам станет по совести верить?

«Не сообщай другому, чего сам не постиг, – читаем у прп. Исаака Сирианина, – чтоб не было тебе стыдно себя самого, и по сличении жития твоего не открылась ложь твоя» (26, 281–2, сл. 56).

В советской литературе дух христианского подвижничества доселе решительно не понят, и то, что говорится о нем, говорится внешне и голословно. Слова светских писателей о духовном упражнении, в громадном большинстве случаев, – «жалкие» слова, отчасти, впрочем, вызванные неумелостью их церковных противников, а отчасти – невозможностью говорить об аскетическом опыте вне самого опыта. Отсюда происходит, что обычно не видят существенного отличия христианского подвижничества от подвижничества прочих религий, особенно индуистской. Конечно, нетрудно «доказать» тождество той и другой, сопоставив несколько отдельных слов и несколько вырванных изречений. Но кто проник во внутреннюю суть того и другого подвижничества, тот скажет, что нет ничего более противоположного, нежели они. То подвижничество «уныло, это – радостно. То основывается на худой вести о зле, царящем над миром; это – на благой вести о победе, победившей зло мира. То дает превосходство, это – святость» (101, 291).