Село Абан. Красноярский край. 1951 год.

Летним июньским днем к Акилине (у которой на квартире стоял ссыльный белорусский писатель и педагог Александр Осипович) привезли из краевой онкологической больницы г. Красноярска умирающую от рака брюшины дочь – Анну.

Утром следующего дня Александр Осипович встречает на улице своего старого товарища по педагогической работе – Василия Трифоновича Т. и жалуется ему, что почти всю минувшую ночь не спал из-за причитаний хозяйки, оплакивавшей свою больную, еле живую дочь, которую вчера привезли из города «умирать в семье» – так хозяйке будто бы сказал сопровождавший больную фельдшер. В заключение он сказал своему товарищу: «Ты бы зашел, надо помочь. Четверо детишек: старшей лет девять, а малышу еще и трех нет. Жалко».

Василий обещал зайти «вечерком», – после того, как просмотрит поступившие с больной документы.

Прочел обстоятельно выписку из истории болезни Анны. В ней приведены данные проведенных обследований и лечения; данные двукратной биопсии, нескольких рентгеноскопии и рентгенограмм, и данные различных лабораторных исследований. Диагноз при выписке: рак брюшины с выраженными метастазами в желудке и правом легком. Выписывается для пребывания в семье. Лечение рекомендуется симптоматическое (при болях – наркотики).

На закате солнца Василий уже расспрашивал больную 32-х лет Анну. Анна – бледная и худая, словно живая мумия, прикрытая байковым одеялом, – лежит на топчане в прихожке у окна. В области живота видится величиною с детскую головку бугор – будто арбуз положен под одеяло. Анна молча поглаживает головку младшего сыночка, стоящего около нее... Время от времени вздыхает и всхлипывает... и смахивает ладонью очередную слезинку, а слезы так и текут у нее по пергаментному с кулачок личику.

После смерти мужа, почти три года назад, Анна продолжала еще около двух лет работать в колхозе. Потом стало «ныть в нутре». Поначалу, думала, что надорвалась на тяжелой работе: ходила в амбулаторию, даже лежала здесь, в районной больнице. Легче не стало. Прямо из больницы была направлена в краевую онкологическую больницу г. Красноярска. Там находилась около четырех месяцев. «Чем только не лечили! А мне все становилось хуже и хуже...» И вот теперь возвращена домой.

Мать Анны пришла со двора, когда с расспросом больной уже было покончено. Вошла в прихожку Акилина и сразу запричитала: «Вот она, недужная моя доченька! Смотри на деток-то, пожалей...» и с громким плачем бух в ноги Василию: «Помоги, ради Христа!... помоги, ради Христа!...» На плач вышли из внутренней комнаты дети (удаленные туда на время проводимого Василием расспроса их больной мамы), и, еще не понимая, в чем дело, все вдруг заплакали, заорали... Только сама больная, по-прежнему, плакала беззвучно...

В этой атмосфере разноголосного плача прослезился и Василий. Он склонился к Акилине, чтобы поднять ее с колен, и сказал: «Встань! Что я могу?! Тут может помочь только Господь! Один Бог!»

«Вот ты и проси Бога-то... Помоги, ради Христа... (она опять заголосила). Мне сказали: «ты можешь...» Попроси Бога за нас грешных-то».

В последующие три недели Василий по утрам приходил навещать больную Анну. Из маленького флакона (из-под пенициллина) он накапывал в рюмочку всего несколько капель какой-то бесцветной жидкости; затем доливал в рюмку простой колодезной воды и сам давал больной выпить. Это он проделал 7 или 10 раз. Первые три дня – ежедневно, а затем через несколько дней.

Уже через неделю Анна стала вставать с постели. А к концу третьей недели, она самостоятельно при общей радости в семье, приготовила жареную картошку и угощала ею квартиранта Александра Осиповича и Василия Трифоновича.

Февраль 1952 года. Зима тогда стояла снежная (до окон) и холодная (до –56°). Сугробы от домов местами начинались на уровне крыш и сглаживались только к самой середине сельских улиц – на их проезжей части.

Идет как-то Василий, закутавши голову во все то теплое, что только было у него тогда в обладании (шапка-ушанка, кашне, полотенце), и видит сквозь замерзшие очки, как навстречу ему крупной рысью приближается черная лошадь, запряженная в сани, а на санях стоит во весь рост какая-то в овчинном полушубке женщина и понукает, с гиканьем, лошадь. Василий отошел в сторону от проезжей части и остановился, ожидая когда проедет санный поезд.

«Трр-р-р...» раздалось, и санки остановились неподалеку от него. Краснощекая женщина в валенках, в желтом полушубке и теплых шароварах легко спрыгнула с саней и, подбежав к Василию, уткнулась пред ним головою прямо в сугроб: «Узнаете? Я – Анна, которую вы вылечили когда-то. По вашему совету, я теперь всегда стараюсь молиться: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную!» Спасибо вам, – и до свиданья!»

В ответ Анне, Василий молча кивнул головой.

Анна поднялась, быстро вскочила в сани и, стоя в них, вновь рысью пустила лошадь.

Василий с минуту смотрел вслед мчавшихся от него санок, а потом повернулся и иззябший побрел дальше, стараясь поскорее добраться до тепла под крышей.

Услышав о выздоровлении тяжело больной Анны, вследствие проведенного Василием Трифоновичем курса лечения, я, естественно, сам захотел поточнее узнать об этом лечении: в чем оно состояло и какие лечебные препараты при этом применялись.

Встречался я с выздоровевшей Анной и ее матерью Акилиной; расспрашивал их о том, какое лекарство, в каких дозах, когда и сколь долго больной давал Василий Трифонович. Интересовался тем, что он говорил им и какие указания делал в течение проводимого курса лечения. В ответ мне пришлось выслушать от них только восторженные отзывы о докторе, который, оказывается, даже не осматривал больную в обнаженном виде, ничего у ней не прощупывал и только давал выпивать приносимое им самим лекарство (безвкусное «как вода», иногда казавшееся немного солоноватым), слегка пошлепывая больную по ее левой щеке своею правой ладонью.

«Бывало даст лекарство и сядет на табурет около Нюры, – рассказывала мать, – начнет говорить нам – и все про Божественное... Кто такой Иисус Христос и что Он – Спаситель наш. Как Господь любит всякую тварь. Как надо жить человеку на свете, как молиться... И еще много говорил нам, про короткую молитву: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя, грешную». Все нам советовал говорить ее. Скажет, бывало: «молитесь Богу, Бог все может», – и уходит. И так всякий раз...»

Там же и в это же время довелось и мне знать Василия Трифоновича. Ему было около 35 лет; среднего роста, сутулый, худой, в очках. Любил одиночество, и обычно говорил о себе: «занимался» или «был занят», – никогда при этом не уточняя, чем именно «занимался»...

Среди живущих в Абане о Василии Трифоновиче прошел слух, что он «что-то знает», и потому: одни его побаивались, другие – ему дивились и все, пожалуй, в его присутствии или смолкали, или перешептывались.

Поводом к таким слухам о нем послужил случай вымерзания 3-го июля, по слову Василия Трифоновича, картофеля на поле, принадлежащем хозяину дома (№ 64 по улице X.), у которого он стоял на квартире.

Сразу же заметим, здесь же, что в это время Василий Трифонович находился в бедственном положении: не работал и не располагал никакими средствами к существованию. Экономя деньги, он уже не позволял себе покупать хлеба вдоволь, и решил на остающиеся деньги купить картошки, благо она у соседей была хорошей. Через свою хозяйку он приобрел у них целый мешок картошки. Хозяйка сварила вечером ему в мундирах, – «ах, картошка объеденье!» А сваренная на другой день – оказалась мыльная и противная на вкус... Отведав картошки, Василий Трифонович говорит хозяйке: «Как это могло быть: вчера варили картошку хорошую, а сваренная сегодня – мыльная, как ваша?» (Раньше он покупал у хозяйки, а затем отказался из-за мыльности, присущей имеющейся у нее картошке).

Хозяйка смущенно отвечает: «Не знаю; варила из того же мешка, что и вчера».

Тогда он: «Ну, так и быть...» Сам перекрестился, да и говорит: «Господи! Прости и вразуми лукавых. А для вразумления – пусть вымерзнет картофельное поле у лукавых»...

И ушел в свой угол за занавеску. Весь день просидел за столом, даже во двор не выходил.

Рано утром следующего дня, его разбудил голос хозяина: «Квартирант! Уходи от нас сегодня же».

Василий Трифонович ответил: «Хорошо», – и стал вставать с постели. Вышел во двор умываться. В лучах июльского солнца, на всем поле вдали – за плетнем приусадебного участка – чернела, точно обгоревшая за ночь, картофельная ботва. Полоса черноты среди зелени: ни у соседей справа, ни у соседей слева картофельные поля не были черными.

Выше уже говорилось, что Александр Осипович состоял в приятельских отношениях с Василием Трифоновичем. Думается, что Александр Осипович больше других догадывался (а, возможно, и знал) о той богатой внутренней жизни Василия, что протекала в условиях острой нужды и неустроенности почти всех бессрочно ссыльных. И потому он, несмотря на практическую бестолковость и беспомощность Василия, глубоко уважал его, чувствуя в нем силу духовного порядка; да иначе просто и невозможно было бы объяснить всегдашнюю жизнерадостность и веселость Василия, которые распространялись от него на других. По своему состраданию к жалкому (в бытовом отношении) положению Василия, Александр Осипович великодушно старался помогать ему материально (и практическими советами), а по воскресеньям – приглашал его к себе на обед, сопровождавшийся обыкновенно чтением стихотворений и повестей (или отдельных глав из них), написанных им за прошедшую неделю.141 Шутки, остроты пересыпали серьезные критические обсуждения на этих воскресных обеденных торжествах.

Александр Осипович всегда почтительно отзывался о Василии, отмечая при этом его неразгаданность: «Давненько я знаю его, а как он заговорит – будто и не узнаю его; всякий раз что-то необычное услышишь от него, и потому, наверное, нам всегда так хочется его слушать. В его присутствии бывает всегда как-то интереснее и веселее всем».

Однажды Александр Осипович рассказал мне следующее.

Летом 18-го июня (в том же 1951 году), я пришел домой после тяжелого рабочего дня особенно уставшим, и наскоро поужинав, около девяти часов вечера завалился спать.

Спал, не спал, не помню уже, – слышу ясный мужской голос: «Отнеси 25 рублей Василию!» Подумал я: «Что бы это значило?!» И тотчас же снова уснул... Но мне опять во сне повелительно говорят: «Отнеси 25 рублей Василию!» На это я (во сне же!) возражаю: «Завтра отнесу; сейчас ведь ночь, а к Василию надо через все село идти» – «Нет, ты сейчас же ему отнеси 25 рублей». На этом проснулся. Надо идти; встал, собрался и пошел, сопровождаемый лаем всех собак, на другой конец села.

Стучу в двери дома № 64. Оттуда спрашивают:

– Кто там?

– Скажите, – говорю, – дома Василий Трифонович?

– Дома; небось спит давно. А вам-то что нужно в столь поздний час?

– Извините меня, пожалуйста. Мне непременно нужно к нему по срочному делу. Я – его приятель.

Дверь открывают с ворчаньем:

– Ну, проходите. Скоро полночь, а у вас все срочные дела.

– Да, так вот уж, приспичило. Надо, говорю, что поделаешь...

Прохожу в комнату Василия Трифоновича. В свете от окна видно – он лежит на кровати. При моем приближении, приподымается на ней и – ко мне: «Только начал я сейчас засыпать, слышу, хозяйка с кем-то разговаривает. Прислушался, – будто знакомый голос. Что случилось, Александр Осипович?»

Я подсаживаюсь к нему на кровать и перехожу на шепот: «Что у тебя-то случилось, что ты мне не даешь спать спокойно?»– и пересказываю ему все...

Вынул из кармана двадцатипятирублевку и положил на табуретку, что стояла возле кровати. Василий от радости даже заплакал. Оказывается, ему крайне нужны были тогда деньги. На следующий день рано утром перед отъездом хозяйки в город, он должен был, по договоренности, уплатить ей за квартиру двадцать рублей. Да и хлеба-то у него уже и накануне не было (купить не за что было!).

Он предлагал переночевать у него, но я пошел к себе домой и спал уже спокойно. Так-то вот было...

Ходил я и к хозяевам, у которых квартировал Василий Трифонович.

– Как, спрашиваю, квартирант ваш?

– Квартирант – ничего: ни пьет, ни курит и все молчит. Целыми днями дома сидит и вечерами никуда не ходит. Чудной все-таки. Может это он такой оттого, что Библию читает (наша дочка подсмотрела).

Узнал я еще от них, что не обедает никогда. Только несколько раз в день чай пьет: нальет кипятку в кружку и уходит к себе в комнату. Иногда (не каждый день) ест картошку в мундире. Из еды у него ничего не видели, кроме хлеба, да сахара.

– Не поймем его, – вставила хозяйка, – либо бедный он, либо очень жадный.

То, что я узнал о Василии Трифоновиче усилило во мне желание поближе познакомиться с ним, на что я, наконец, и решился.142

Однажды, сидя прямо на траве на возвышенном берегу речушки, я обратился к нему с вопросом:

– Ответьте мне: каким образом выздоровела тяжелейшая больная Анна?

– Вы – христианин, и я – также, – начал Василий Трифонович. – Нам известно, что без воли Божьей ничего не бывает. И если воля Божия определяет грешника даже к смерти в такой-то час (дабы пресечь дальнейшее умножение им греха), то и при этом воля Божия не прекращает по отношению к нему своего спасительного действования. Любовь Бога использует все возможности, чтобы отвести человека от погибели, чтобы спасти его. Бог хочет (по слову, сказанному чрез пророка Иезекииля) не смерти грешника, но его спасения для жизни вечной. Бог хочет и подолгу, и терпеливо ждет, – чтобы каждый грешник оставил греховный путь жизни и стал на путь жизни праведной. Ведь Бог любит все существующее, и наипаче любит человека, в котором напечатлел Свой образ. Бог хочет, чтобы грешник не только обратился от греха, но и жив был, то есть был деятелен в жизни добродетельной. «Живу Я, говорит Господь Бог: не хочу смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был» (Иез.33:11).

Наша молитва о болящем, движимая состраданием к нему, – по сути дела, есть молитва к Богу об изменении действующей на больном Его святой воли. Господь попускает человеку утраты, болезни, скорби – так как ими утесняется широта своевольной жизни человека, – тогда он вынужденно смиряется в бессилии преодолеть их собственным «я». Имея всегда благую волю обо всем сотворенном, Господь промыслительно направляет человека к той смиренной позиции, на которой он будет способен принять спасительный дар Христов – радость жизни вечной в единении с Ним. Вот почему порою Промысл Божий, – провидящий продолжающееся пребывание больного в ожесточении и гордыне, – делает в отношении больного бездейственными самые искусные врачебные методы и средства лечения; да и молитвы о таком больном Господь, как бы не слышит.143 Господь ждет от человека оставление греха, – ждет от него покаяния; Господь ожидает, когда он займет смиренную позицию в жизни и станет просить у Него помилования и спасения.

Изменение воли Божией, явно засвидетельствованное в исцелении болящих, происходит либо вследствие покаянной веры самого больного во Христа Спасителя, либо вследствие веры ближних, движимых любовью к болящему и ходатайствующих пред Богом об исцелении больного (см. Мф.8:8, 15:28; Мк.2:3, 5).

Надлежит, однако, вспомнить, что много «было прокаженных в Израиле при пророке Елисее, и ни один из них не очистился, кроме Неемана Сириянина» (Лк.4:27). Сам Спаситель, посетив город Назарет, «дивился неверию» его жителей, «и не мог совершить там никакого чуда» (Мк.6:5, 6).144 Нам неведомо, кого именно и когда воля Божия определяет на перенесение неисцельной болезни и последующую смерть. Христиане веруют во всемогущество Бога, Спасителя нашего. «Невозможное человекам возможно Богу» (Лк.18:27). И тогда – то есть при наличии веры в Бога – мое сострадательное участие в положении больного (а значит и моя любовь к больному), делает действенной мою молитву о нем пред Богом. Но молитва без поста тяжела бывает и приземиста. Пост ослабляет узы, коими плоть покоряет и прикрепляет к себе дух; посему во время поста духу удобнее возвышаться горе в молитве. Молитва без поста – удел совершенных145, всецело покоривших своему духу плоть свою, то есть – распявших «плоть со страстями и похотями» (Гал.5:24). Нам же, грешным, чтобы возносить дух горе, чтобы молиться духом, надлежит усилием воли обуздывать притязания плоти, смирять свою плоть постом и подвигами телесными (коленопреклонениями на молитве, бодрствованиями, посещениями больных, трудами для ближних, паломничеством и т.п.), дабы она не чинила препятствий нашей молитве и благочестивым занятиям. Нет такой крепости, которая не сокрушилась бы от молитвы и поста верующего христианина: «все возможно верующему» (Мк.9:23).

В Евангелии мы имеем ряд указаний, в которых прямо раскрывается связь недугов телесных и духовных с действием сатаны (напр., «сию же дочь Авраамову, которую связал сатана» – Лк.13:16; «Вошел же сатана в Иуду» – Лк.22:3; Ин.13:27; «Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому» – Деян.5:3) (48, 173). Можно допустить, что бесы очеловечиваются человеческими страстями и похотями, которые они сами же разжигают, и таким образом получается известное взаимное развращение.

Начальником каждой страсти является бес. Когда человек страстно вожделеет своим сердцем чего-то греховного, он, тем самым, привлекает беса в свое сердце. Завладевшая человеком страсть (будь то самость, пьянство, плотская похоть и подоб.), делает его одержимым бесом. Человек сосуществует с демоном в буквальном смысле. Обыкновенно, одержимый говорит и ведет себя внешне вполне нормально. Его одержимость выявляется – в различной степени явности – при контактировании со священными предметами и с лицами смиренными, благочестивыми, любящими. Наибольшую нетерпимость одержимые проявляют при посещениях храма, во время молитвы, при чтении Священного Писания и при причащении Тела и Крови Христовой...

Уклоняясь здесь от дальнейшего рассмотрения одержимости, как тягчайшего состояния человеческой личности, утратившей владычество над собою и оказавшейся через страсть в порабощении демону, – заметим только значительность поста и молитвы в деле освобождения человека от бесовщины. «Сей же род», – говорит Спаситель, – «изгоняется только молитвою и постом» (Мф.17:21; Мк.9:29).146

В странническом шествовании по стопам Христовым по узкому пути исполнения заповедей Божиих, – просто недопустимы домогательства обильных яств, удобств житейских и плотского покоя. Надо мириться с дорожными неудобствами и невзгодами на пути в обители Отца Небесного. Кто не хочет добровольно нести подвиги, сопряженные с шествованием по узкому пути христианской жизни (скорби, труды, лишения, посты, бдения, болезни...), того Промысл Божий подвергает невольным скорбям.147

Теперь перейдем к случаю с Анной.

Будучи здоровой женщиной, Анна легко и умело справлялась со всеми крестьянскими работами в колхозе и дома. Работа, что называется, – горела в ее руках, и Анна самодовольно жила по-скотски: ни молясь, ни постясь, ни о чем, кроме личной выгоды и наслаждений в жизни, не помышляя. Она – отворачивалась от нуждающихся, от бедствующих. Она с презрением относилась к слабым и к неудачникам в жизни. Ей всюду и всегда везло; ей все удавалось и все доставалось легко.

Господь, однако, пресек такую жизнь Анны: умирает муж, и она сама заболевает. Обнаружилась неизлечимая болезнь – рак. И вот, она лежит дома, уже при смерти... Такой мы ее и увидели впервые.

Какое утешение можно было дать болящей и ее семье? Чтобы утешать – надо любить тех, кого мы призваны утешать. Страждущая душа почувствует утешение от того, кто своею пламенною любовью согреет ее оледеневшее в жестокости и самости сердце, и заставит это сердце стучать в груди уже не ударами самодовольного, – никого не признающего в своей особенности, – яканья, а смиренными ударами в двери милосердия Божия. Ведь и больной и бедный, – когда они душой вдали от Бога пребывают, – не свободны бывают от самости: один может гордиться струпьями и язвами своими, другой – даже лохмотьями своими. Но гордыня человеческая не может развиваться беспредельно: смерть и видение смерти полагают предел (35, 9).

«Я, Я Сам – Утешитель ваш», – говорит Господь чрез пророка Исайю (Ис.51:12). «Скажите робким душею: будьте тверды, не бойтесь; вот Бог ваш... Он придет и спасет вас» (Ис.35:4).

Спаситель Утешителем называет Дух Истины, Дух Святой148 (ср. Ин.14:16–17, 26, 15:26, 16:7, 13); и Спаситель же говорит: «Когда же приидет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину» (Ин.16:13).

«Утешайте, утешайте народ Мой» (Ис.40:1).

Моя конкретная задача в отношении больной заключалась в том, чтобы принести ей утешение чрез наставление на истину христианской жизни, чрез приведение ее к Источнику всяческого утешения – к Спасителю Христу; а первый шаг в этом направлении – покаяние и вера, которые надлежало возбудить в больной, – что мною и делалось впоследствии.

По чувству сострадания к недужным, страждущим (в том числе и пьяницам) и болящим, я имею обыкновение молиться за тех из них, с кем доведется мне повстречаться. Вероятно, по этому же чувству, я все равно стал бы молиться и за болящую Анну. Однако, когда мне в уши прозвучала слезная просьба матери больной: «Помоги ради Христа...» – я воспринял эту просьбу в качестве обязательной для исполнения. И, по вере просящих, стал сам умолять Господа об исцелении Анны.

Далее – практическое осуществление того, что предлагала сама жизнь. У больной – формирование покаянного настроения и личной покаянной молитвы; я же приступил к усиленной молитве при полном воздержании от пищи и пития до захода солнца, и, таким образом, ходатайствовал пред Богом об исцелении от болезни во славу Его. Вот, в чем заключалось мое молитвенное правило.

После полного зачала, я, обычно, своими словами обращаюсь к Богу с молитвою (например: «Господи! Помилуй рабу Твою Анну, и исцели ее от болезни смертной во славу Твою. Все возможно Тебе, Господи!»), а затем сразу же приступаю к чтению Евангелия.

Читая Евангелие, я стремлюсь своим сознанием войти в жизнь Спасителя на земле и мысленно следовать за Ним. Внимаю и вразумляюсь словами Его; молюсь с теми, кто некогда умолял Его о помиловании, об исцелении, о спасении. Ходя во свете любви Христовой, что излучается от всех слов и дел Его, – я просвещаюсь, и освящаюсь, и склоняюсь благоговейно ниц перед величеством Его спасительной Любви, что зримо Он запечатлел Своею смертью на Кресте.

После прочтения каждой евангельской главы мною прочитывается молитва Иисусова: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!» Читая эту краткую молитву, я исповедую мою веру в Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия, и смиренно прошу у Него помилования. Затем, здесь же (после прочтения каждой главы Евангелия), мною прочитывается молитва Господня: «Отче наш». Читая «Отче наш», я всецело вверяю себя и свою просьбу воле Божией: «да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли».

Окончив, таким образом, чтение Евангелия, одного евангелиста, я опять умоляю Бога своими словами об исцелении болящей. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, многогрешного раба Твоего и рабу Твою Анну; и, укрепив веру ее, исцели от болезни ее, во славу Твою,

Боже, Отче! Воля Твоя – благая, желанная и совершенная – определила ей, впасть в тяжкую болезнь... Но, Господи мой, Господи! Как для меня помыслить нетрудно, как легко мне произнести слова молитвы пред Тобою об исцелении ее, так, Тебе, Всемогущему и Милостивому Богу нашему, все и всегда суть возможно.

Да будет же Твоя святая воля, Господи, – помиловать рабу Твою Анну: прости грехи ее прошлые и исцели тело и душу ее, во славу Твою. Аминь».

Затем прочитываю заключительное «Отче наш», и завершаю возгласом: «Молитвами всех святых и Богородицы Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, многогрешного раба Твоего и рабу Твою Анну, во славу Твою. Аминь».

«И пришли к Нему с расслабленным, которого несли четверо; и, не имея возможности приблизиться к Нему за многолюдством, раскрыли кровлю дома, где Он находился, и, прокопав ее, спустили постель, на которой лежал расслабленный. Иисус, видя веру их, говорит расслабленному: чадо! прощаются тебе грехи твои... Тебе говорю: встань, возьми постель твою и иди в дом твой» (Мк.2:3–5, 11).

Итак, сострадание к страждущему одних, побуждает их ради страждущего идти на подвиги веры перед Христом Спасителем; и эта вера в Бога, сопровождаемая любовью к страждущему, творит невозможное человекам, а возможное одному – Богу, – исцеление расслабленного.

Пост Моисея – за невоздержание израильтян. Страдания святых – за нашу изнеженность; их посты и лишения – за наше невоздержание и роскошь; их молитвы горячие – за нас, ленивых в молитве.

Пост Господа нашего Иисуса Христа – за наше невоздержание. Простертие Его рук на Кресте – за наше простертие рук к запрещенному древу и ко всему запрещенному заповедями Божиими.

Вменяемость наших молитв за других – в оправдание тех, за кого молимся; вменяемость наших подвигов и добродетелей за других, – например, молитвы и милостыни за умерших и живых (20, 386).

Василий Трифонович кончил говорить. Мы встали и пошли к селу. По дороге он достал из кармана листки бумаги, исписанные бисерным почерком и, передавая их мне, сказал: «Это мои здешние молитвы. Прочтите, и узнаете, как я живу и чего я прошу у Бога...»

Молитвы его сохранились у меня, и, настоящим, я их сообщаю:

Боже, Всещедрый!

Твоим повелением вороны приносили в пустыню для Илии печеные лепешки и куски мяса. Твоим повелением Аваакум доставил обед Даниилу в ров львиный...

Я сознаю свое недостоинство перед Тобою, и знаю, что недостоин такой заботливой благостыни Твоей. Но я молю Тебя остатком сил моих:

Господи, помилуй!

Открой мне волю Твою обо мне.

Открой: и что и как я должен делать, чтобы достичь покоя в Тебе поскорей, во славу вящую Твою. Аминь.

18.IV.1951 г.

Боже!

Ты видишь: сил во мне уже не остается. Голодаю. Я на неделю растянул последний фунт хлеба, последний килограмм картошки. Сегодня все закончил. Что рубль оставшийся, когда я многим должен и больше в долг уже мне не дают.

Не зная воли Твоей о себе, я все еще за жизнь цепляюсь; и – изнемогаю, ибо силы меня оставляют. Может быть есть Твоя воля идти мне «в путь всей земли»? Так, возьми меня Боже, как взял отца, который был достойнее меня. «Довольно уже, Господи; возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих» (3Цар.19:4).

Помилуй меня – возьми меня; мне жизнь становится – уже несносной.

«Я Есмь Сущий» (Исх.3:14).

Так Моисею Ты Себя называл из пламени куста горящего в пустыне. Тебе не существует Имени достойного средь смертных…

Об Имени Твоем поведал некогда Иакову149, Маною150 Небожитель, сказав: «оно – чудно» для сынов человеческих. И предки наши не знали на языке своем величественней звука для Тебя, чем в слове «БОГ».

Свою ничтожность пред Тобою сознавая, молю Тебя:

О, БОГ!

Осияй меня светом Твоей благодати Святой, простив мне мое недостоинство. «Сердце чисто созижди во мне Боже, и дух прав обнови во утробе моей» (Пс.50:12).

Дай мне глаза, чтобы насытиться я мог бы зрением Тебя, Твоих миров, бесчисленных в пространстве космоса большого. Твоих путей неисследимых, Твоих чертогов недоступных, светлых.

Дай уши мне, чтоб я способен был бы слышать звуки неземные Твоих глаголов дивных и ту гармонию хвалы, что сонмы слуг Твоих Тебе возносят непрестанно.

Дай мне язык и силу голоса такую и такое уменье, чтобы мог бы я «ТЕ ДЕУМ»151 петь в хорале мировом; и «Аксиос» крикнуть бы мог я в пространство так громко, чтобы вселенная эхом мне вторила вся; и чтоб звуки хвалы той сливалися все пред Тобою, Единым, Достойным всяческой хвалы.

Дай мне любовь Твою большую – любовь, которой больше нет, и удостой меня уже теперь познанья бытия блаженного в Тебе.

Дай мне мудрость такую, чтоб Сущность Твоя познавалася мною, чтобы я постигал непреложный Закон Твоей воли; чтоб благо то, в котором нуждается род человеческий ныне – во славу вящую Твою – открылось мне; чтоб познавая Тебя больше, глубже, всесторонней, я мог бы славить Тебя во всех проявлениях жизни моей до самой смерти, во славу Твою. Аминь.

19.VI.1951 г.

Боже, Великий!

Душа моя томится и тоскует по Тебе; ищет Тебя постоянно: напряженно всматривается, чтобы видеть и вслушиваться, чтобы слышать Тебя.

В ожидании того, что скажешь Сам во мне Ты – напряжены мои все чувства; и мысль моя исследует и испытует беспокойно явленья настоящих дней, ища в них след Твоей воли святой и ее направленье.

О, дай мне познать Твою волю святую, и следовать ей неуклонно до смерти, во славу Твою.

1952 г.