– Ах, за что мы переносим

Столько горя и забот,

Землю пашем, сено косим

Так, что градом льется пот.

Нас нужда бы не давила,

Мы б не ведали труда,

Если б Ева не вкусила

Запрещенного плода,

Разве это не обида:

Все терпеть за грех чужой, –

Так ворчала Степанида,

С поля идучи домой.

– И Адам не меньше в этом

Виноват, – сказал Пахом, –

Муж не жениным советом,

А своим живи умом.

– Если б этим не сгубили

Долю праотцы свою,

Мы бы жили бы, да жили

Припеваючи в раю.

Мимо шел один богатый

Барин добрый, тароватый;

Он их ропот услыхал

И с участием сказал:

– Не вините безрассудно

Прародителей своих,

Слова нет, что жить вам трудно,

Но ведь это не от них.

Вы б не лучше поступили,

Твердо я уверен в том,

Если б сами даже были

В положении таком.

Правда, много испытали

Вы и горя и трудов,

И утешить вас в печали

Я с охотою готов.

Для того, чтоб вы не смели

На судьбу свою роптать,

Но сперва хочу на деле

Вашу твердость испытать,

У меня работать в поле

Вас не будут принуждать;

Жить вы будете на воле,

Сладко есть и отдыхать.

Завтра вы ко мне придите,

Я вам дам особый дом,

В нем живите, как хотите,

Не заботясь ни о чем.

Ваше платье очень худо,

Я велю другое дать,

И к столу четыре блюда

Ежедневно отпускать.

Только вот мое условье,

Твердо помните его:

Ешьте все вы на здоровье,

Кроме блюда одного.

Вам же будет неприятно,

Если должен буду вас

Я в село прогнать обратно

За нарушенный приказ.

Так сказал он и простился

С изумленною четой.

– Уж не сон ли это снился.

Нам, Пахомушка, с тобой?

То-то будет нам веселье!

И на утро в барский дом

Поплелись на новоселье

Степанида и Пахом.

Вот живет на новом месте

Наша добрая чета.

Пьют, едят, гуляют вместе

Знать, их счастье – не мечта.

Им ни горя, ни заботы.

Ни нужды нет никакой,

Хоть валяйся без работы

С боку на бок день деньской.

Словом молвить, – просто чудо,

Как теперь они живут.

Им к столу четыре блюда

Ежедневно подают.

Сколько хочешь – ешь до сыта,

Кроме блюда одного,

И зачем оно закрыто,

Ну, да что им до него?

Им всего теперь довольно,

Их оставила нужда,

Только мучит их невольно

Любопытство иногда.

Сидя раз за этим блюдом,

Степанида говорит:

– Что за кушанье под спудом

Тут секретное лежит?

Если б только было можно

Заглянуть туда глазком,

Или с краю осторожно,

Хоть лизнуть бы языком.

Ведь от этого не будет

Нам с тобою ничего,

Да его и не убудет

Если взглянем на него.

– Что ж, пожалуй это можно,

Ей Пахом на то сказал,

Посмотри, но осторожно,

Чтоб хозяин не узнал.

– Уж не бойся, не узнает, –

Говорит ему жена,

И поспешно открывает

Блюдо тайное она.

Но, о чудо! из-под крышки –

Кто представит их испуг?

Две проворненькие мышки

Быстро выскочили вдруг.

Степанида закричала,

В страхе руки опустив,

И сама чуть не упала,

Крышку на пол уронив.

Крышка вдребезги разбилась,

Мышки спрятались под пол,

В это время отворилась

Дверь – сам барин к ним вошел:

– Так-то слово вы сдержали, –

Громко крикнул он на них,

– А не вы ли осуждали

Прародителей своих?

Тут свое он наставленье

Им полезное сказал,

И опять в свое селенье

Перебраться приказал.

И пошли они, вздыхая,

В деревенский домик свой,

Как изгнанники из рая,

С сокрушенною душой.

Путь их к хижине убогой

Им теперь невесел был,

А Пахом, идя дорогой,

Горевал и слезы лил.

– Полно плакать, не поможет, –

Наконец сказал он ей,

Осуждать-то всякий может,

А не сделает умней.