Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Евангельское чтение пятой недели Великого поста, по сущecтвy, открывает перед нами череду очень сложных, тяжёлых для восприятия, скажу даже, может быть, резче — очень неприятных, неудобных для нашего понимания евангельских текстов. Это даже не просто евангельские тексты, это открытие перед нами не только драмы, имевшей место быть в истории только что складывавшейся Церкви, — это, по существу, описание неизбывной драмы церковной жизни, которая сопровождает церковную историю все два тысячелетия. И во многом благодаря этому чтению мы, по мере своего пребывания в Церкви, начинаем лучше представлять себе церковную жизнь во всём великом и во всём искусительном, что есть в ней. Сегодняшнее евангельское чтение, действительно, исполнено глубокого драматизма, того самого драматизма, который будет всё более и более усиливаться в обстоятельствах жизни Спасителя по мере того, как мы будем, слушая евангельские чтения уже в завершающей части Великого поста, погружаться в тот период земной истории Спасителя, когда Ему предстояло принять крестную смерть.

Итак, только что мы услышали, как Христос приуготовляет Своих учеников к тому, что им всем предстоит пережить. Надо сказать, что в душе каждого из нас перспектива знать о том, что близкий для нас, любимый нами человек должен умереть очень скоро, и даже не просто умереть, а ему предстоит быть страшно оклеветанным и убитым, наверно, вызвала бы бурю переживаний. Тем понятней должно быть для нас, что, видимо, должно было происходить в душах апостолов.

Но для них это откровение Христа усугублялось ещё большими переживаниями. Не раз они уже слышали от пришедшего в мир Мессии, что Ему предстоит не воцариться над этим миром, а погибнуть в этом мире, и не раз возмущались сердца этим словам, не раз отказывался их ум воспринимать эту истину. И тем не менее, Христос упорно приуготовлял их именно к такой перспективе. «Ну, может. Он чего–то не понимает, — думали они, — может быть. Он в чём–то заблуждается, может. Он испытывает нас. Неужели всё кончится так безысходно, так беспросветно?» Ожидавшийся веками Мессия пришёл в этот мир, чтобы быть просто убитым, просто распятым. И вот в очередной раз Спаситель «испытывает» их, а на самом деле всего лишь приуготовляет их к тому, что всем им будет невозможно не пережить. А далее следует кажущаяся даже почти патологической в своём примитивизме реакция лучших из апостолов: услышав страшное откровение Христа о Его смерти, они как будто даже не принимают его всерьёз и обращаются ко Христу с просьбой посадить одного справа от себя, другого слева от себя.

Конечно, мы с вами не столь, может быть, глубоко переживаем значимость этого формального полагания какого–либо человека рядом со своим учителем. Мы ведь даже в собственных домах, как правило, садимся за столом на свои привычные места, не соблюдая какой–то иерархии, да и какая может быть иерархия за трапезой на современной кухне? Просто бы сесть, если уж не приходится стоять за столом, когда там собирается много людей. Восточная трапеза — нечто другое. Даже скудно жившие, в бедности пребывавшие люди к трапезе готовились, как к священнодействию. Она не просто сопровождалась молитвой, она предполагала восседание в определённого рода порядке. И в этом пребывании на трапезе, в общем собрании рядом с тем, кто признаётся учителем, а уж тем более Мессией, ученикам Христовым их место восседания представлялось очень важным. Конечно, за это время общения со Спасителем они, надо полагать, духовно развились в большей степени, чем мы с вами. И они понимали, что воссесть рядом с Учителем даже за трапезой будет означать что–то очень значимое для них, не просто честь, не просто славу, а разделение с Учителем бремени Его служения. Служения, как они теперь понимали, весьма даже драматичного. И им казалось, что они способны на это. Хотя тот, кто идёт рядом с обречённым на смерть человеком, не может не страдать в большей даже степени, чем те, кто оказываются в отдалении. Неясна была, таким образом, и собственная их судьба.

Но что здесь всё равно поражает? Неадекватность восприятия даже ими, апостолами, слов, возвещаемых им их Учителем, их Спасителем. Опять они говорят со своим Учителем «не про то», как уже не раз это бывало, и как уже не раз повествовало об этом нам Евангелие. Не понимают Его, не слышат Его и, более того, занимаются тем, чем привычно занимаемся и мы с вами в нашей церковной жизни: пытаются предстать перед Богом лучше, чем они есть, пытаются предстать перед ближними своими в качестве лидеров духовного совершенствования.

«Именно мы, а не кто–то другой, сядем рядом с Учителем. Да, зная, что Его ожидают страшные испытания, страшные страдания. Да, в нас Он увидит тех, кто Ему особенно близок, в отличие от вас, кто Ему, конечно, тоже близок, но не в такой мере». Проступает самая что ни на есть примитивная и низменная человеческая страсть к самоутверждению. И пребывая в церковной жизни дольше и дольше, мы с вами больше и больше понимаем, как эта, вроде бы примитивная, человеческая страсть именно в жизни религиозной мешает людям адекватно воспринимать самих себя. Мы как будто приносим в Церковь из мира безбожного своеобразное антихристианское соревнование за право именоваться сидящими одесную или ошую Спасителя. А ведь на самом деле это великое обольщение самим собой. И Христу приходится вновь, уже в который раз, что называется, ставить на место Своих учеников. Тем более, что ученики ведут себя поразительно узнаваемо в этой ситуации. Все они, конечно, потрясены первоначальными словами Христа, но вот выскочившие сыновья Зеведеевы, претендующие на сидение одесную или ошую, дают им замечательный повод явить своё, мнимое в данном случае, смирение. Они начинают возмущаться своими собратьями, возмущаться отнюдь не в праведном гневе, а, очень подозреваю, в желании, отмежевавшись от них, занять именно их место. Как можно сажать одесную и ошую их, гордецов, чающих как можно быстрее оказаться рядом со Спасителем? Их надо отправить куда–нибудь подальше, но поближе посадить именно нас, не успевших так быстро заявить о своём духовном первородстве.

Вы чувствуете, что здесь перед нами, вот в этой ситуации, вроде бы такой простой и ясной, хотя перед нами будущая Церковь Христова, призванная спасти этот мир, разворачивается тривиальная драма, очень часто в дальнейшей церковной истории напоминающая даже уже не драму, а фарс, гротеск, когда апостольские преемники, представлявшие уже целые Поместные Церкви, только и занимались на соборах тем, что выясняли, кому же где воссесть. Кому какое место в диптихе занять. Но нам с вами, живущим на другом уровне церковной жизни, знающим свой храм, свою общину, все равно ведь приходится переживать нечто подобное, мы ведь тоже норовим, оказавшись поближе ко Христу, получить для себя не место на Голгофе, а тёпленькое место в горнице, в которой Христос приютит нас, успокоит нас. Успокоит, в частности, даже в том отношении, что создаст иллюзию того, что мы действительно люди хорошие добрые, совершенные, и только и остаётся нам, что пребывать рядом с Ним. Рядом с Ним.

Но с Ним ли? Сидение одесную или ошую, при всём символическом значении этого факта, ещё не предопределяет близость человека к Богу. И Иуда Искариотский сидел за столом со Спасителем. И Христу приходится, в который, повторяю, уже раз, напоминать апостолам о том, что жизнь человека в Церкви, если, тем более, он хочет уподобить её жизни её Основателя, Господа Бога, должна предполагать готовность к служению Богу, а не к самоутверждению за счёт ближних и даже за счёт Бога. Единственная форма протекционизма, которая существует в Церкви Христовой, заключается в том, что, оказывая нам Своё покровительство. Свою протекцию, Христос ведь предлагает нам пойти по крестному пути труда и страданий. А такая протекция нам как раз и нежелательна. Мы привыкли получать покровительство для более спокойной, лёгкой, радостной жизни. И величайшей радостью для многих из нас, именно как людей церковных, является ощущение того, что мы живём в гармонии с Богом, даже когда грешим против Бога, в мире с нашими ближними, даже когда грешим и искушаем наших ближних. И вот эта иллюзия особенно дорога нам. Дорога именно потому, что окончательно успокаивает, а правильно сказать, усыпляет то в нашей душе, что и способно сделать нас христианами: глубокое чувство отчуждённости нашей от Бога, глубокое чувство недостоинства нашего по отношению к Богу, глубокое желание измениться внутренне, чтобы быть ближе к Богу. Вот это всё постепенно начинает атрофироваться в нас, и мы уже пребываем в иллюзии нашего прочного сидения, ну если уж не одесную, то уж, по крайней мере, точно ошую рядом с Богом. И что побуждает нас так чувствовать? Да самые подчас разные факторы: и то, что вокруг нас обезбоженный мир, и то, что вокруг нас немало успешных и удачливых людей, успех и удача которых обусловлены греховными деяниями, греховными устремлениями. Мы бы тоже могли быть успешными, но не успеваем не потому, что не получается, хотя очень хочется, а потому что не хотим. А не хотим, потому что не получится. Поэтому мы будем пребывать в неуспехе, но в ощущении собственной близости ко Христу, Которого можно уже и не пытаться искать, к Которому можно уже и не стремиться. Разные бывают обольщения и иллюзии в этом отношении.

Но бывают обольщения иного рода: «я уже так давно пребываю в церковной жизни, что просто не мог не вступить на путь, который гарантированно подводит к месту пребывания со Христом одесную или ошую Его»; «я уже столько времени совершаю молитвенные правила, что меня уже нельзя просто не допустить одесную или ошую ко Христу»; «у меня такой замечательный духовник, возвещающий такие глубокие слова, которые не могли же хоть как–то не отозваться в моей душе, потому, опять–таки, — одесную или ошую ко Христу»; «а уж если я пребываю в общине, в которой всё противостоит окружающей нашей церковной обыденности, так уже точно я пребываю уже даже и не ошую, а одесную Христа». И вот, растворяясь в подобного рода ощущении своей якобы избранности, мы перестаём быть даже зваными, потому что забываем о том, что Христос говорит в сегодняшнем Евангелии: о том, что мы должны прежде всего быть слугой для тех, кто является нашим ближним. Мы должны служить Богу, а не самим себе, если хотим исполнить Его самое главное предначертание для нас.

Почему же именно сейчас, накануне наступления тех дней, когда мы будем, по существу, испытывать себя способностью сострадать Христу, звучит это Евангелие? Да именно потому, что в своей способности пережить Страстную седмицу и этот наигрустнейший среди всех праздников церковного календаря праздник Входа Господня во Иерусалим, мы должны понять, что способность сопережить со Христом Его Голгофский путь и будет лакмусовой бумажкой состояния нашей души. Нашей способности быть если уж не слугой, не рабом Божиим или рабой Божией, то, во всяком случае, хоть каким–то малым соработником Христу на этом пути. Мы ведь и страдания Христовы подчас готовы воспринимать как естественное, традицией принятое, но, в общем, достаточно условное описание того, как страдал один из многих праведников в истории человечества. А страдание Христа — уникально. Страдания Христа — это единственный путь к нашему с вами спасению. И на этом пути мы сможем удержаться только в том случае, если будем думать не о себе, а о Нём. И вот, собственно, этого Он ждал от апостолов. Редкий случай того, когда Евангелие приоткрывает нам во Христе Его человеческое чаяние человеческого сострадания, человеческого понимания по отношению к Самому Себе. Именно сейчас наступает период, когда Богочеловек Христос обращается к нам прежде всего Своей человеческой стороной. Своей человеческой сутью, ожидает от нас, немощных людей, по отношению к Нему, всемогущему Богу, способности понять, способности сочувствовать, способности любить. А не пытаться лишь очередной раз самоутвердиться даже в крестных муках Спасителя, воссев, отнюдь не распявшись, на одном из крестов рядом с распятым Богом.

Аминь.

06.04.2014