Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Впервые два послепасхальных воскресных дня мы вспоминаем замечательные образы святого апостола Фомы и святых жен–мироносиц. И я думаю, что происходит это отнюдь не случайно, ибо сквозь призму этих столь в чем–то отличных друг от друга, но единых в своей устремленности ко Христу личностей для нас зримо проступает образ святой Церкви в ее, прежде всего, конкретном человеческом проявлении.

Святой апостол Фома олицетворяет собой то, что в каком–то смысле слова является главным предназначением в Церкви мужчины — мужской ум, мужскую способность подвергать многое сомнению, мужскую способность формулировать какие–то очень важные истины религиозной жизни. Это то, без чего невозможно развитие Церкви, это то, что Христос оставил Церкви как продолжение именно Его служения. Именно поэтому Христос воплотился в мужчину, а не в женщину, именно поэтому апостолы, а не жены–мироносицы стали первыми представителями церковной иерархии.

Но сегодня, можно было бы сказать — в подлинный межхристианский, а не международный, женский день — неделю жён–мироносиц, мы должны поразмышлять о назначении женщины в Церкви. Причём я бы хотел обратить ваше внимание на то, что речь идёт не о Богородице, о Которой Церковь и так немало размышляет (хотя в своей гимнографии чаще просто славит и уповает на Неё). Речь идёт о группе женщин, которые, как мы помним, не оставили Христа во время Его крестных мук, в отличие от практически всех мужчин.

В том числе и апостолов. Вспомним сегодняшнее евангельское чтение. Пройдя до конца со Христом путь Его крестных страданий, потеряв Тело Христово, ибо Его отняли у них после Его крестной смерти, они остались, конечно же, в ощущении глубокой пустоты. В ощущении пустоты, которое, наверное, может испытать только женщина, способная отдаваться кому–то или чему–то с полным самоотвержением. И вот этот Некто отнят. Отнят не только как живой, но и как мёртвый. И что им оставалось делать, на что надеяться? Верить в то, что Христос явится вновь воскресшим? Наверно, они меньше сомневались В этом, чем многие из мужчин–апостолов, чем тот же самый апостол Фома. Но Христос умер на их глазах. И ведь этого не видел почти никто из апостолов. На их глазах произошло то, что действительно являет собой торжество дьявола В этом мире, ибо смерть человека — это страшное зрелище. И вот когда Тот, Кто говорил, что Он воскреснет, умирает на глазах у людей. Его любящих. Ему преданных, — это большое испытание. А теперь и мёртвого Тела не осталось у них. Но они чаяли всё–таки обрести если не это Тело, то, по крайней мере, какую–то весть о Христе после смерти.

И вот здесь появляется мужчина — мужчина своеобразный: это не апостол. Это тайный ученик Христов. Это человек, который олицетворяет собой, наверное, «академическую интеллигенцию» той поры. Он занимает приличное общественное положение. Когда надо, говорит то, что надо, но в глубине души уже во многом сомневается и готов устремиться за Христом. Но обстоятельства не позволяют: слишком ответственная должность, слишком много учеников, слишком многих он может искусить своим необдуманным поступком. Это апостолам было нечего терять, а он — почтенный, уважаемый: Иосиф Аримафейский. Но наступил момент, когда ему тоже нужно было восстать и сделать выбор, будет ли он учеником Христовым — просто, без каких бы то ни было дополнительных определений, — либо он станет отступником от Христа. И он предпочёл стать Его учеником. И, комкая руки, как сказали бы мы сейчас, ища подходящие слова, он является к Понтию Пилату, дабы получить мёртвое Тело Христово. Что руководит им — мы не знаем. Может быть, те же самые сомнения, которые присутствовали в сознании апостола Фомы: «Действительно ли Он умер? Я хочу в этом убедиться. А если Он умер, то воскреснет ли? А если Он после этого воскреснет, значит. Он действительно Мессия». И вероятно, что не сердце, а именно ум мог подтолкнуть этого здравомыслящего и осторожного человека на столь отчаянный поступок.

И вот он делает то, что полагается делать, дабы никто не упрекнул его в том, что он нарушает ветхозаветный закон. Иисус был иудеем и должен получить традиционное еврейское погребение. И всё было сделано. И гробница была закрыта. Иосиф Аримафейский непосредственно убедился в том, что Иисус мёртв, что Тело Его лишено признаков жизни. Но он ещё убедился в другом — что можно быть не просто мысленно со Христом, внешне оставаясь иудеем. Он убедился в том, что можно быть настоящим христианином, готовым идти за Телом Христовым даже, возможно, на смерть. Это был, конечно, подвиг.

Евангелие более не говорит нам о нём. Но затем появляются жёны–мироносицы — эти вездесущие будущие христианки, которые хотели в своей неукротимой женской потребности выразить свою любовь хотя бы к Телу мёртвого Учителя — воздать Ему то, что должно было воздать, и, собственно, продолжить то, что и сделал Иосиф Аримафейский, в частности умащать Тело Христово благовониями. Хотя, вероятно, некоторые, подобно апостолам, могли осуждать Марию, умащавшую еще живого Христа. И вот теперь случилось так, что им предстоит это сделать со Христом мертвым.

И вдруг Христа не оказывается в гробнице. Наверно, не только страх перед сверхъестественно возникшим светлым юношей — ангелом — охватывает их, но и чувство разочарования. «А может быть, кто–то успел прийти раньше? А может быть, римляне или иудеи похитили это Тело и глумятся над Ним? Что же произошло?» А они лишены не скажу последней радости, а последнего утешения для себя — помазать Тело Христа благовониями. Ну, ангел расставляет все точки над i—он, собственно, не открывает им никаких тайн, он напоминает им то, что они в своих человеческих переживаниях забыли, то, о чем, по существу, говорил им Христос: «Хватит искать какие–то святые вещественные знаки вашей, призванной «быть отнюдь не вещественной», веры, то есть, попросту говоря, «христианские свя–тыньки», хватит благоговейно стоять тут, в этой пустой пещере. Ибо Христос жив. И Христос будет там, где надлежит Ему быть — отправляйтесь туда, к живому Христу».

Представляя жён–мироносиц по аналогии с последующими христианками, кажется, что не все из них отозвались бы на ангельские слова. Кто–то бы остался в пещере, осуществил бы там пасхальную уборку, украсил бы стены пещеру крестами, излил бы благовония на эти стены, испытал бы по ходу дела исцеление, просветление, сообщил бы об этом всем окружающим. И потом бы чудесная пещера, в которой происходят исцеления, прозрения, в которой можно начать настоящую языческую магическую религиозную жизнь, могла бы стать местом паломничества многих, в том числе и тех псевдохристиан, которые могли бы (наконец) оставить поиски Бога, Который то появляется, то исчезает и всегда чего–то требует.

Но обратим внимание вот на что — жены–мироносицы просто уходят из этой пещеры, ибо она теряет для них какой бы то ни было смысл. «Если Христос жив, зачем нам какие–то святыни?» Они даже посмели плащаницу оставить без внимания! Как же это возможно? Что это было за кощунство? Плащаницу надо было прихватить, как вещественный знак сверхъестественных отношений. Они ушли, устремились в страхе оттого, что любимый ими и убитый на их глазах Христос оказался жив.

Вы понимаете, когда происходит подлинное чудо, это действительно страшно, потому что ты понимаешь, что вся твоя жизнь ничего не стоит, что подлинная жизнь — какая–то совсем другая. И они ушли, оставив величайшую святыню в истории христианского человечества. Неожиданно. Куда девались свойственные женщинам утилитаризм и фетишизм религиозный? Эмоциональность, требующая постоянно каких–то стимуляторов в виде зримых, вещественных святынек?

Этот поразительный эпизод заставляет во многом переосмыслить наше отношение к почитанию так называемых священных мест и христианских святынь. Я не случайно говорю об этом, ибо последующие века христианства часто будут приводить к тому, что хотя В Церкви, в которой вроде бы доминировали мужчины — епископы, священники, монахи, женщины на самом деле будут задавать более ощутимый тон именно в своей специфически женской религиозности. Она не хороша, не плоха — она особая. Строго–то говоря, мужская религиозность должна дополняться женской религиозностью, и тогда церковная жизнь будет исполнена подлинной гармонии. Но когда какой–то тип религиозности начинает превалировать, ситуация в церковной жизни может становиться подчас очень искусительной.

Ну а то, что пережила наша Церковь в XX веке, когда из неё очень быстро и очень жестоко были вырваны все наиболее достойные мужчины — впрочем, и женщинам доставалось также, но мужчин уничтожали больше и быстрее, — Церковь действительно в какой–то момент стала монополией женщин. Даже священники на приходах нередко превращались в исполнителей воли своих жён–мироносиц, которых они боялись больше, чем Самого Господа Бога — в их требованиях, привычках, в их представлениях. Вот поэтому, наверное, нашу церковную жизнь и заполонили разнообразного рода вещественные знаки благочестия — многочисленные святыни.

И показательно, что в воскресные дни, следующие за Пасхой, за Воскресением Христовым, Церковь предлагает нам, по сути дела, евангельские тексты, которые обращают нас к самому главному в Церкви — ко Христу, ко Христу живому. Ведь согласитесь — когда человек жив, нам совершенно неважно, в каком он пиджаке, какой у него носовой платок, какие у него очки — всё это теряется. А вот когда он умирает, подобного рода вещественные атрибуты его жизни могут представить некую ценность. А когда от этих атрибутов — от приобщения к ним, от прикосновения к ним, от целования их — мы начинаем ожидать ещё какой–то помощи, то это уже либо кощунство, либо ролевая игра на тему древлеправославного благочестия. Действительно, фетишизм в Церкви — признак неверия в Живого Христа. И вот об этом нам нужно задуматься сейчас — в послепасхальные дни.

Я, вы знаете, человек, на прозорливца совсем не похожий, но иногда и у меня происходит нечто такое, что заставляет меня задуматься. На одной из наших академических трапез на этой неделе, когда я уже приехал и начался у нас учебный год, я услышал проповедь отца Александра Шмемана. Вы знаете проповеди отца Александра Шмемана, которые он произносил на радио «Свобода». И тут меня поразила одна мысль. Отец Александр Шмеман по ряду обстоятельств в своём мировоззрении, в своём восприятии культуры, истории оказался мне очень созвучным человеком. Но, к сожалению, проповеди его на радио «Свобода» мне слышать не доводилось, потому что радио «Свобода» у нас очень усердно глушили. И со школьных лет я формировался как проповедник под довольно активным влиянием митрополита Антония Сурожского, проповеди которого звучали на «Би–Би–Си», тогда ещё отца Владимира, а потом владыки Василия (Родзянко), ну и в меньшей степени, может быть, — отца Виктора Потапова по «Голосу Америки». И так мне стало обидно от того, что проповеди отца Александра Шмемана я открыл для себя совсем недавно. Потому что в проповедническом плане отец Александр Шмеман куда более, мне кажется, глубок, последователен — а это так необходимо сейчас, — чем даже митрополит Антоний.

Но это дело сугубо частного восприятия. Я отметил это для себя и, конечно же, возмутился тут же сразу по другому поводу. А из–за кого я не имел возможности слушать проповеди отца Александра Шмемана по радио «Свобода»? Из–за соответствующего учреждения с аббревиатурой «КГБ», которое осуществляло эту деятельность. И тут я понял — они свою деятельность не прекратили! Они уже не глушат проповеди отца Александра Шмемана радиоглушилками. Они мешают нам воспринимать отца Александра Шмемана, а значит, и Христа, Которого он проповедует, предлагая нам регулярно в неимоверном количестве разного рода православные святыни — генерал Якунин с благодатным огнём, генерал Полтавченко с поясом Пресвятой Богородицы… И вот это меня поразило. Нашли всё–таки чекисты способ затруднить нам путь ко Христу сейчас — уже не радиоглушилками, а, по существу, языческим фетишизмом, который превращает нас, христиан, в язычников. Они пытаются противопоставить православную веру вере христианской.

И как отрадно после этого сегодня мне было читать о том, с какой лёгкостью жёны–мироносицы, оставив плащаницу и пещеру, в которой погребли Христа, устремились к Нему — живому, неуязвимому, непобедимому, недоступному ни для каких глушилок — ни физических, ни духовных. Вот почему послепасхальный период — это не период тихой гастрономической и психологической радости. А период глубокого серьёзного размышления в духе святого апостола Фомы. Не побоюсь этого слова — в духе жён–мироносиц, не так глубоко мысливших, но так верно, реалистично чувствовавших Живого Христа. Да будут эти мысли и чувства со всеми нами.

Аминь.

26.04.2015