Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Притча о милосердном самарянине не только нам хорошо знакома — она своими образами вошла, как кажется, в глубинные слои сознания многих поколений людей, и кажется, что эта в общем–то достаточно прозрачная, ясная история не может уже нуждаться в каких–то комментариях и толкованиях — всё уже в ней предельно ясно. Остаётся лишь одно — жить в этом довольно жестоком и равнодушном мире, равнодушном в силу того самого равнодушия, которое объединяет в нём людей прежде всего по отношению друг к другу, жить в этом мире и пытаться хотя бы время от времени, вспоминая эту самую притчу, осуществлять свои отношения с людьми таким образом, как это делал милосердный самарянин. И тем не менее, у нас, как правило, мало что получается в этом отношении. Опять можно было бы говорить о том, что неслучайно Спаситель рассказывает пришедшему к Нему совопроснику эту самую простую притчу. Да, Спаситель просто, понимая, что Его хотят очередной раз уличить в «неблагочестии», «неблагомыслии», достаточно просто и ясно побуждает лукавого совопросника вспомнить элементарные заповеди, так же хорошо известные иудеям, как и нам. Но разница лишь в том, что иудеи в ту эпоху куда более последовательно исполняли эти заповеди, чем мы, впрочем — по отношению к своим единоплеменникам и единоверцам.

Ну а мы, христиане, поставленные Христом перед необходимостью совершать добрые дела, дела милосердия по отношению не только к своим братьям и сёстрам во Христе, но ко всем людям без исключения, — разве мы уподобляемся милосердному самарянину даже в отношении своих близких, даже в отношении своих братьев и сестёр во Христе? Вопрос звучит риторически. И, кажется, что дальше можно говорить на эту тему? Действительно, любовь к Богу и ближним — это требование Бога к Своим ученикам кажется невыполнимым. Пребывать постоянно в любви невозможно. Любовь, как правило, накатывает на нас, как некий порыв. Да и к тому же часто под словами «любовь», «милосердие», «сострадание» подразумеваются очень разные вещи. Иногда мы в какой–то момент бываем очень милосердны и сострадательны не из желания помочь человеку, а из желания приобрести его расположение к нам же самим. Иногда мы это осуществляем в желании показаться лучшими перед самими собой, перед нашими ближними, и т. д., и т. д. Но это если мы проявляем милосердие, но часто мы его вообще не проявляем никак. И кажется, что эта притча — ещё одно обречённое на забвение людьми упование Бога на тех же самых людей. Он уповает на их способность творить то, что творил Сам, а люди игнорируют это.

И вот почему–то сегодня, когда прозвучало апостольское чтение перед Евангелием, когда апостол напомнил своим братьям о том, что в условиях гонений на христиан, воздвигаемых иудеями, некоторые христиане, желая не быть гонимыми и в то же время являясь евреями, считают необходимым призывать всех новообращающихся христиан принимать ещё и обрезание, дабы не выделяться среди иудеев. Обратим внимание на то, что апостол Павел критикует подобного рода точку зрения. Наверно, это было естественно, потому что многие глубоко верующие иудеи, а апостол Павел был одним из наиболее в этом отношении выдающихся людей, обретя для себя новую веру, понимая всю вообще ничтожность тех внешних предписаний, которыми веками Израиль сохранял свою веру в этом мире, готовы были отбросить всё достаточно радикально. Но обстоятельства жизни, гонения побуждали некоторых из них делать вид, что они всё–таки ещё иудеи — те самые иудеи, которые не должны подлежать гонению со стороны своих единоверцев и единоплеменников. Это была неправда, это была ложь, это была корысть. И нам позиция апостола вполне понятна.

Но почему я вспоминаю эти слова апостольского чтения? Потому что по прошествии почти двух тысячелетий после того, что происходило тогда в Палестине, в другом конце когда–то римского мира — во Франции — достойные христиане сочли для себя необходимым совершить нечто подобное, но их действия при этом имели совершенно иной смысл. Я имею в виду известную, наверно, многим из вас историю, когда в условиях оккупированной Франции, во время начавшейся депортации французских евреев в Германию отец Димитрий Клепинин и монахиня Мария (Скобцова) создали целую систему по выписыванию евреям фальшивых свидетельств о Крещении. Ибо в тех условиях крещёные евреи не подлежали депортации в первую очередь — это давало им какой–то шанс ещё остаться во Франции и скрыться от преследований.

Итак, перед нами очевидная неправда: когда священник, монахиня, и целая группа мирян, людям — да, конечно же, гонимым, конечно же, страждущим, но отнюдь не собирающимся принимать Крещение, может быть, даже враждебно относящимся к христианству, наверняка, даже часто инкриминировавшим именно христианству то, что на них обрушилась нацистская репрессивная политика (ведь лидеры нацизма все были по рождению и воспитанию христианами), — вот этим людям предлагалось отсрочить свою гибель тем, что представить себя крещёными. Я не знаю, были ли среди евреев, которым предлагался подобного рода способ отсрочить свою гибель, те, кто отказывался брать подобного рода лживые справки. Но подавляющее большинство тех, кому это предлагалось, справки эти брали и предъявляли в соответствующих инстанциях. Как расценить подобного рода действия, когда речь идёт о заведомой лжи, направленной на то, чтобы помочь людям — людям, которые не только не являются христианами, но и не собираются ими быть?

Я думаю, никто из нас не скажет, что монахиня Мария и отец Димитрий были неправы. Это был подлинно христианский поступок, который, может быть, потом отозвался как–то и в душах тех, кто благодаря этим справкам сохранил свою жизнь, показав им, что, хотя в христианской Европе стало возможным вот такое жестокое преследование евреев, далеко не все христиане готовы в этом участвовать, а даже готовы этому противостоять.

Но здесь проявлением любви к ближнему стала ложь. И надо сказать, что во время обсуждения возможности внесения в святцы имени монахини Марии (Скобцовой) — а она, напомню вам, канонизирована в Константинопольском Патриархате — один из членов нашей Синодальной комиссии сказал: «Но как же можно считать её святой, если она обманывала власть?». Это прозвучало очень так выразительно — насколько же земная, в данном случае даже нацистская, власть в нашем православном сознании представляется почтенной инстанцией. Но я сознательно вспоминаю этот эпизод, потому что ведь он на самом деле показывает нам, что подчас возникают ситуации, когда проявлением любви может оказаться необходимость для нас взять себе на душу заведомый грех. Мы, конечно, берём на душу грехи в немалом количестве, когда они сулят нам какие–то выгоды, какие–то радости, не замечая даже сами, что грешим. Но как быть в ситуациях, когда согрешить нужно во имя того, чтобы проявить свою любовь?

Да, мы, конечно, не можем преодолеть грех в этом мире как таковой. Да, мы, конечно, не можем помочь всем страждущим. Но ведь что объединило в тот момент вот этого самого самарянина и монахиню Марию? Объединило то, что чужие, считавшиеся даже, может быть, враждебно настроенными к тебе люди оказались в несчастье. И перестало иметь какое–либо значение, во что они веруют, кем они являются, если это люди. Перестало иметь уже какое–либо значение, каким способом можно их спасать — каким угодно.

И, собственно говоря, это и происходило. И вооружённая борьба христианских стран с нацистской Германией и была, по сути дела, попыткой силой сопротивляться злу. И, конечно, союзники грешили, и грешили страшно, устраивая ковровые бомбардировки Германии. Но изначальный подход был совершенно правильным — если нет возможности помочь своему ближнему иначе, кроме как взять грех на свою душу, нужно рисковать.

и вот здесь перед нами, на самом деле, открывается по существу трагичнейшая, сложнейшая ситуация в жизни любого человека. Мы ведь действительно чаще всего выбираем между меньшим и большим грехом, потому что не грешить вообще не можем. Но очень часто наш выбор оказывается выбором ложным именно потому, что, выбирая, как нам кажется, меньший грех по сравнению с большим, мы руководствуемся какими–то корыстными, эгоистичными интересами, а не вот этими двумя заповедями о любви к Богу и любви к ближним. А ведь эти заповеди не случайно поставлены здесь во главу угла. Ведь, строго говоря, признавая самарянина ближним по отношению к этому иудею, фарисей грешит — грешит даже в большей степени, чем грешила монахиня Мария (Скобцова), выдавая фальшивые удостоверения о Крещении. Он попрал один из основополагающих принципов существования Ветхозаветной Церкви: «мы и они». Но, согрешая против этого формального принципа, он приподнимается над этим самым ложным законом — он ещё не становится, конечно, христианином, но начинает, по крайней мере, мыслить по–христиански. И вот как не потеряться в этой череде очень искусительных выборов между меньшим и большим грехом? Да прежде всего помня основные заповеди. Да, если любовь к ближнему побуждает меня рискнуть взять грех на душу, надо, повторяю, рисковать. И Бог, Который есть любовь, это поймёт и меня укрепит и удержит от большего греха. Я понимаю, что в истории человечества очень часто желание помочь ближним, облегчить их страдания приводило к диаметрально противоположным результатам — достаточно вспомнить изначальный пафос многих революций. И вместе с тем нет иного пути в этом мире, кроме как, выбирая между большим и меньшим грехом, формально нарушая, казалось бы, очевидные правила, явить свою любовь к Богу и к ближнему.

Вот в этом и заключается уникальность христианства — оно открывает перед человеком колоссальную свободу — свободу, которая неотделима от ответственности перед Богом. Когда мы размышляем в который уже раз над этой притчей, мы должны задуматься именно над тем, насколько сложен этот мир и насколько подчас оказываются неактуальными в нём очень многие почтенные традиции, принципы, табу, даже заповеди, когда речь идёт о двух главных… даже уже не заповедях — о двух главных умонастроениях, духовных состояниях, которые должны постоянно в нас присутствовать: состоянии любви к Богу и любви к ближнему. И вот тогда, наверное, становится понятным, почему эта ясная прозрачная история так часто оказывается не имеющей никакого касательства к нашей повседневной жизни — она требует от нас деятельного проявления любви ко всем тем, кому плохо, ко всем тем, кто оказывается рядом с нами. А это для нас и трудно, и даже весьма нежелательно.

Вот почему, констатируя каждый раз, когда слышим эту притчу, её позитивный смысл, мы продолжаем жить в этой жизни, как благочестивые священник и левит, попирающие своего ближнего во имя того, чтобы соблюсти тот или иной отвлечённый формальный принцип, на котором строится наша жизнь. А чаще — просто из равнодушия, которое мы умеем очень хорошо, особенно имея за плечами многолетний религиозный стаж, обосновывать богословски и вероучительно. Постараемся вспомнить одно — что христианство, изначально не имевшее ни храмов, ни богословских наследий, которые будут накапливаться впоследствии, ни сокровищ материальных, ни сокровищ духовных, имея только в основе своей гонимого проповедника, который, впрочем, был Богом — построило всё величие христианской культуры, христианской жизни на гораздо более деятельном, чем это имело место во всех остальных религиях, умении реализовывать в жизни заповедь о любви к Богу и о любви к ближнему, реализуя эти заповеди и по сей день с гораздо большей полнотой и последовательностью, чем это делают все, кто не знал Христа. И если мы — христиане, да будем мы милосердными самарянами по отношению ко всему этому миру.

Аминь.

24.10.2013