Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

На неделе, называемой Крестопоклонной, Церковь предлагает нам вспомнить о Кресте как глубоком и значимом символе нашего спасения, нашей духовной жизни. Наверно, в этом есть какой–то смысл, хотя очень часто — и мы, наверно, не будем неправы, если констатируем это, — даже Великим постом, даже в Крестопоклонную седмицу, когда крест будет в течение недели пребывать в наших храмах, это вынесение креста в центр храма не становится для нас переживанием креста как средоточия нашей жизни.

Вообще надо сказать, что крест, который вроде бы сопровождает постоянно нас в этом мире, очень часто и для очень многих теряет своё подлинное значение. Действительно, это довольно странный символ. Крест ведь был ведом человеку и ранее — и как составная часть традиционных древних орнаментов, и как напоминающее это украшение орудие казни человека, казни одной из самых мучительных, которые когда–либо придумывал человек. И вот именно этой казни человечество удостоило Бога, пришедшего в этот мир для того, чтобы спасти человека. Опять–таки история нередкая: более всего человечество не приемлет именно тех, кто несёт ему добро, и куда более терпимо относится к тем, кто несет ему зло, — вспомним, кто был распят рядом со Христом: вполне понятные и даже объяснимые разбойники, заслуженно претерпевавшие своё наказание, хотя и излишне, не по–человечески жестокое. И Христос, от Которого человечество не знало куда деться: Он не вмещался в привычные рамки, и, хотя Он нёс добро, свидетельствовал о добре, это было особенно невыносимо тем, кто считал, что в этом мире они являются пользователями и носителями добра, а это прежде всего, как мы с вами знаем, люди верующие, люди религиозные.

Тем не менее распятие на Кресте Христа преобразило даже сам крест, который до этого был и на самом деле орудием смерти дурных людей, людей несовершенных. После Распятия Христова крест освящал любую реальность, с которой соприкасался, и христиане стали рассматривать это орудие убийства человека как орудие его преображения. А должен вам сказать, что людей продолжали распинать и в последующие две тысячи лет, распинают и по сей день, причём очень часто эта участь выпадает на долю христиан, которых преследуют. «Хотите быть, как ваш Спаситель? Идите за Ним до конца» — говорят верующим христианам. Ну а что же христиане, для которых крест приобрёл совершенно другой смысл? Он перестал быть для них только лишь орудием убийства, хотя таковым он будет для многих христиан впоследствии, но стал он после крестной смерти Спасителя, может быть, главным символом христианства, которое смерть победило, смерть преобразило.

И вот сегодняшнее евангельское чтение напоминает нам и о другом: крест приобретает характер не просто какого–то единичного, одноразового эпизода нашей жизни — он становится символом нашей жизни вообще. Вот почему, собственно, Спаситель–то и говорит о ношении креста, и вот тут–то и начинаются, может быть, главные искушения. Задумаемся над тем, что мы все, здесь стоящие, носим на себе кресты. С какими мыслями, в каких ситуациях мы надеваем кресты? Ведь наверняка многие надевают на себя кресты, ещё даже не став христианами. Кто–то надевал на себя кресты в желании ощутить свою причастность к чему–то большему, чем эта наша обыденная, повседневная серая жизнь; какая–то история, какая–то традиция. Кто–то, как казалось ему, находил наконец способ обозначить себя перед самим собой и перед людьми как христианина, надев на себя крест, а кто–то надевал на себя крест в надежде, что это будет гарантия от осложнений, — лукавство человеческого ума: крест, не обещающий нам никакой легкости, должен был на самом деле облегчать нашу жизнь, защищая нас от всякого рода неприятностей. Наконец, кресты стали появляться не только на людях — на зданиях, на храмах, на жилищах, постепенно превращаясь в отвратительный языческий оберег, в амулет, которым крещеные, а иногда и некрещеные безбожники то ли украшают, то ли обеспечивают покой своей жизни.

Но разговоры о кресте мы ведем в полагающееся особенное время, в полагающихся ситуациях, в глубине души мечтая только об одном: чтобы этого крестоношения было как можно меньше в нашей жизни. Более того, чтобы крест, носимый на нас — от алюминиевого к серебряному, от серебряного к золотому, от софринско–серийно–изготовленного к индивидуально сделанному, — защитил нас, только бы этим крестом избавить себя от крестоношения по существу. «Не наденешь креста — будет несчастье» — это, увы, подспудно живёт во многих из нас. Мы ведь и крестное знамение таким образом часто на себя налагаем. Вспомните, когда мы делаем это — не тогда, когда положено, а тогда, когда душа просит, когда что–то случается — вот тогда мы крестимся истово, но при этом, по существу, профанируем смысл креста. Спаси, защити, сохрани! Для чего? Для крестоношения. Вот как раз этого–то нам и не надо.

И вот Великий пост, время, когда мы, собравшись с мыслями и силами, хотя физически и не очень значительными, всё время скорбим о нашей скудости в период поста, мы начинаем преображаться — помните, как у Мюнхгаузена, когда с 12 до часу он совершал подвиги, — вот так же и мы в этот период начинаем преображаться, начинаем измышлять у себя какие–то собственные немощи, которые то ли есть, то ли нет, а самое главное — имитировать очень часто для самих себя какую–то покаянную жизнь. Нам становится подчас действительно тяжело, грустно, скучно, и оттого, что становится грустно или скучно, что мы вгоняем себя в кажущееся нам покаянным состояние депрессии, мы можем сказать, что тут–то точно крест несем, сами на себя надели, сами себя в это состояние вогнали, и вот теперь мы исполняем свой долг до конца.

И вот практически посередине поста церковная традиция заставляет нас упереться лбом в этот самый крест, когда мы прикладываемся к нему, и задуматься над тем, а что мы вообще делаем в своей жизни, если дерзаем уподоблять её жизни Христовой? Действительно ли мы способны покаяться? А что значит покаяться? Это значит измениться. Действительно ли мы так не удовлетворены собой, или просто в положенное время демонстрируем эту неудовлетворенность собой для Бога и ближних? Окажись мы перед перспективой реального крестоношения и реального, не дай Бог, распятия, что бы произошло с нами? Куда бы делось всё то, чем мы обычно перебиваемся в нашей обычной жизни, — мы даже представить этого не можем, и, наверно, слава Богу.

И тем не менее сегодняшнее евангельское чтение говорит нам не только о кресте — оно говорит о том, что человек, который постыдится креста, не будет жить вечно. Спаситель говорит нам: кто душу свою попытается сохранить — потеряет ее; кто потеряет ее ради Христа и Евангелия — обретет ее. Опять какие–то парадоксы: сначала в качестве главного символа христианства — орудие убийства, а потом довольно парадоксальные суждения, например, о той же самой душе. Так что нам делать–то — сохранять душу или терять? Мы на всё способны: мы способны душу сохранять, ещё более способны её потерять. Только ради чего терять? — Мы остаёмся в каком–то странном недоумении.

Я не могу не остановиться на эпизоде собственной жизни, в достаточной степени тривиальном, я бы сказал, в котором я вижу себя в связи с крестом в очень не красящем меня перед вами положении, но смысл здесь есть довольно большой. Когда я переживал период активного вхождения в духовную, в церковную жизнь (это было как раз в старших классах школы, на первом курсе университета), я, естественно, ходил с крестом. Кресту меня был хороший, золотой, которым крестили меня, мою маму, и который я потерял, играя в футбол; потом у меня появился другой крест. Но вот наступил момент, когда, дерзавший носить крест в школе, я снял его, когда отправлялся после первого курса университета на службу на флот. Вот это было испытание, это был выбор, и очень мне не хотелось, чтобы кто–то знал о том, что я верю во Христа. Я крест свой снял. Ну а потом я оказался в Вооружённых силах, и у меня возникали часто ситуации, когда, чтобы никто не предположил, что я христианин, нужно было творить какие–то самые обыкновенные, обыденные дела: ну, например, пьянствовать, ругаться бранными словами, утверждать себя с помощью силы в отношении тех, кто служил меньше меня, поддерживать соответствующие разговоры. И вот я от всего этого, естественно, уклонялся. Более того, уклонялся с ощущением собственного превосходства. Я очень много читал, очень много размышлял над тем, как жалок и низок человек, когда мои сослуживцы пьянствовали и даже блудили (мы были в таких условиях, что можно было даже приводить девиц для развлечения) вот у меня за стеной. А я что делал? «Критику чистого разума» читал, вдохновенно читал «Крейцерову сонату» и думал, насколько же я совершеннее моих сослуживцев. Но крест так и не носил.

Ну а дальше случилось так, что кто–то из сослуживцев услышал, как я читаю молитвенное правило (я это делал, когда мы укладывались спать), — и пошла всё объяснившая в моём странном поведении молва, что я баптист (естественно, молодой человек в сознании людей той поры не мог быть православным, православные — это бабушки; если молодой поведения неадекватного — значит, это баптист). Крест я так до конца своей службы и не надел, и я не пытался объяснять своим сослуживцам, кто я такой есть по своим взглядам, но с одним человеком у нас началось очень глубокое общение. Он тоже был студентом, он был католиком, был антикоммунистом — и во всём этом мы сошлись. Вот это был единственный опыт такого общения в тяжелых условиях — тогда очень внимательно отслеживали, кто как чем дышит, — общения в вере во Христа. Он тоже, кстати, не носил креста — из тех же самых соображений.

Но вот то, что даже не надев на себя крест, в какой–то момент я не просто поступил по–христиански, а обозначил свою веру, стало постепенно возвращать меня к чувству реальности. Это связано с тем, что я вдруг понял, что главный способ не избегать своего крестоношения, а являть свой крест — это действительно жить по–христиански, поступать по–христиански, и здесь, собственно, ношение креста на шее не требуется.

Самое главное, чтобы крест определял твою жизнь, чтобы каждый день твоей жизни предполагал определенного рода жертву, жертву своего греховного естества во имя преодоления вот этого самого греховного естества. Нужно пригвоздить себя прежде всего к пониманию того, что главный смысл крестоношения заключается в преодолении себя, в изменении себя, в совершенствовании себя, и всё остальное теряет какое бы то ни было значение, в том числе и крест.

А самое главное — крест никогда уже не должен становиться амулетом, никогда не должен становиться оберегом. Поэтому сейчас, когда мы с вами после богослужения будем прикладываться к этому кресту, это будет иметь один смысл, как и все наши прикладывания к иконам: мы лобызаем Христа, Христа, Который пришёл в этот мир принять самую страшную, мучительную смерть, которую придумало человечество, из великой любви к нам. И пусть в этом нашем лобызании не креста, а Христа и будет заключаться самое главное проявление нашей духовной жизни не только сегодня, но и всегда.

Аминь.

15.03.2015