Ради соблюдения формальностей и законного порядка я признаю здесь то, что едва ли кому‑нибудь может быть интересно знать: я являюсь автором следующих трактатов: «Или — Или», подписанного именем Виктор Эремита и вышедшего в Копенгагене в феврале 1843 года; «Страх и трепет» (Йоханнес де Силенцио), 1843; «Повторение» (Константин Констанций), 1843; «Понятие страха» (Вигилий Хауфниенсий), 1844; «Предисловия» (Николай Нотабене), 1844; «Философские крохи» (Йоханнес Климакус), 1844; «Стадии на жизненном пути» (Хиларий Переплетчик — Вильям Афхам, Судья, Брат Тацитурний), 1845; «Заключительное послесловие к «Философским крохам“» (Йоханнес Климакус), 1846; а также статьи в «Faedrelandet» 1168, 1843 год (Виктор Эремита) и двух статей в «Faedrelandet», январь 1846 года (Брат Тацитурний).

Эта псевдонимичность, или полинимичность не имела некоегослучайногооснования в моейличности(и уж разумеется, я прибегал к ней вовсе не из страха перед преследованием по закону: тут, мне кажется, я не совершил никакого правонарушения, и всякий раз, одновременно с публикацией книги, как издательский дом, так и цензор qua лицо официальное были официально же уведомлены о том, кто реально является автором), скорее уж, она имеласущественноеоснование в самомпроизведении,каковое, чтобы представить линии поведения индивидов и их психологически разнообразные отличия, поэтически требовало порой неразличения добра и зла, разбитого или легкого сердца, отчаяния и чрезмерной уверенности в себе, страдания и восторга и так далее. В идеале такое разнообразие ограничено лишь психологической последовательностью в развитии характера, тогда как ни один реально существующий человек не смеет себе этого позволить, — да, впрочем, не станет этого и желать, находясь внутри моральных рамок действительности. Стало быть, все, что было так написано, принадлежит мне, — однако лишь в той мере, в какой я сам с помощью произносимых строк вложил некое представление о жизни в уста творческой, поэтически действительной личности. Ибо мое отношение еще более удалено от персонажа, чем отношение поэта, которыйпоэтизируетперсонажи, однако все же предпочитает выставлятьсамого себяв качествеавтора.Иначе говоря, я безлично или лично выступаю в третьем лице, выступаю суфлером, который поэтически производит самихавторов,а уж те, в свою очередь, пишут предисловия, составляющие их собственные произведения, равно как и создают свои собственныеимена. Таким образом, в этих псевдонимичных книгах от меня нет ни единого слова. У меня нет на их счет никакого мнения, за исключением мнения, которое может составить себе некое третье лицо, нет никакого осознания их смысла, за исключением осознания, которое может появиться у некоего читателя, и нет никакого, даже самого отдаленного, частного отношения к ним, поскольку такое отношение невозможно выстроить применительно к дважды отрефлектированному сообщению. Одно–единственное слово, высказанное лично мною, от своего собственного лица, равнялось бы дерзкой забывчивости, каковая, с диалектической точки зрения, оказалась бы повинной в уничтожении псевдонимичных авторов одним этим единым словом. В «Или — Или» я столь же мало, повторяю, столь же мало являюсь издателем Виктором Эремитой, как и Соблазнителем или Судьей. Это некий поэтически действительный субъективный мыслитель, которого мы снова находим в работе «Истина в вине». В «Страхе и трепете» я столь же мало, повторяю, столь же мало являюсь Йоханнесом де Силенцио, как и Рыцарем веры, которого он описывает, — и столь же мало выступаю автором предисловия к самой книге, поскольку это предисловие представляет собой индивидуальный текст поэтически действительного субъективного мыслителя. В истории страдания («Виновен?/Не виновен?») я так же далек от того, чтобы быть Квидамом всей воображаемой конструкции, как и от того, чтобы выступать тем, кто ее конструирует, — я так же далек от этого, поскольку тот, кто строит воображаемую конструкцию, является поэтически действительным субъективным мыслителем, а то, что создается здесь как воображаемая конструкция — это психологически последовательное произведение. Стало быть, я равнодушен и равноудален от них, иначе говоря, кто я есть и каков я сам —это совершенно неважно, именно потому, что даже сам вопрос о том, будет ли для меня, в самых внутренних глубинах моего существа, совершенно неважно, кто я есть и каков я сам, даже этот вопрос не имеет никакого отношения к самому произведению. Таким образом, здесь все обстоит по–иному, чем во многих предприятиях, которые не удваиваются диалектически: то, что могло бы в иных обстоятельствах иметь удачную и существенную значимость внутри некой прекрасно выстроенной аргументации, здесь вызовет одно лишь раздражение, коль скоро мы попытаемся осмыслить эту подробность применительно к совершенно равнодушному приемному отцу некоего произведения, которое само по себе вполне может заслуживать внимания. Моя подпись, мой портрет и тому подобное, подобно вопросу о том, ношу ли я шляпу или кепку, могут привлечь внимание только тех, для кого важным стало нечто совершенно безразличное, — не исключено, что тут действует механизм своеобразной компенсации, поскольку по–настоящему важное уже стало для них безразличным. В юридическом же и литературном смысле вся ответственность лежит на мне[475], но с диалектической точки зрения легко понять, что хотя яслучайнымобразом и вызвал к жизни текст произведения в мире действительности, это никак не может иметь отношения к поэтически действительным авторам, а потому не может и вполне последовательно связываться со мной даже в этом юридическом и литературном смысле. Даже юридически и литературно, поскольку всякое поэтическое творчество стало бы ео ipso невозможным или же бессмысленным и невыносимым, считайся поэтический текст собственными словами его создателя (в буквальном смысле). Потому, если кому‑либо придет в голову цитировать некий пассаж из этих книг, мое желание и мольба состоят в том, чтобы он оказал мне любезность, указав соответствующее имя одного из псевдонимичных авторов, а не мое, — иначе говоря, я хочу, чтобы он разделил нас таким образом, чтобы сам пассаж женственно принадлежал псевдонимичному автору, а ответственность за него нес по гражданскому законодательству я сам. С самого начала я хорошо сознавал и продолжаю сознавать сейчас, что моя действительность как личности — это препятствие; и сами псевдонимичные авторы в своем исполненном пафоса самовластии могут пожелать убрать это препятствие как можно скорее или же сделать его возможно более незначительным, — однако вместе с тем, поскольку авторы эти вполне внимательны в своем ироническом отношении к вещам, они могут также пожелать сохранять это препятствие возможно дольше в качестве противостоящего им самим противоречия. Стало быть, роль моя сводится к совместной роли секретаря и —вполне ироническим образом — диалектически удвоенного автора некоего другого автора или же авторов. Значит, хотя по всей вероятности всякий, кого заботят подобные вещи,ужепредварительносчиталменя автором псевдонимичных книг до того, как предлагаемое разъяснение было получено, само разъяснение вначале, возможно, вызовет странное впечатление: я сам, которому уж лучше других все это известно, однако лишь в той мере, в какой я сам являюсь единственным, кто весьма двойственно и двусмысленно рассматривает себя в качестве автора, настаивая на том, что это положение следует понимать лишь в переносном смысле; с другой же стороны, я вполне буквально и непосредственно являюсь автором, например, «Возвышающих рассуждений» и каждого слова в них. Поэтически созданный автор наделен своим собственным воззрением на жизнь, а строчки текста, понимаемые таким образом, вполне могут оказаться исполненными смысла, остроумными, стимулирующими, однако те же строчки прозвучат странным, смешным и отвратительным образом, будучи вложены в уста действительно существующего человека. И если кто‑либо, незнакомый со старательным культивированием различающей идеальности и в силу совершенно ошибочного вторжения в сферу моей действительной личности, в конечном итоге пришел к искаженному представлению о псевдонимичных книгах, — то есть обманул сам себя, иначе говоря,действительнообманулся, оказавшись нагруженным моей личной действительностью, вместо того чтобы остаться танцевать со светлой, дважды отраженной идеальностью поэтически существующего автора; если кто‑либо, пользуясь паралогистической настойчивостью, обманулся, стремясь вывести частные особенности моей личности из ускользающей диалектической двойственности качественных контрастов, — ну что ж, меня в этом никак нельзя винить. Ибо я сам, надлежащим образом и в интересах чистоты сохраняемого отношения, со своей стороны сделал все — насколько это было возможно, — чтобы воспрепятствовать тому, что любопытствующая часть читающей публики с самого начала и попыталась добиться, а уж в чьих интересах — Бог его знает.

Нынешние обстоятельства, как мне кажется, способствуют открытому и прямому разъяснению, — они, пожалуй, чуть ли не требуют такого разъяснения даже от того, кто не желал бы этого делать. Потому я и воспользуюсь ими для этой цели — не как автор, поскольку я ведь не являюсь автором в обычном смысле этого слова, но как тот, кто способствовал тому, чтобы псевдонимы могли стать настоящими авторами. Прежде всего, мне хотелось бы поблагодарить власти, которые многообразными способами поощряли мое предприятие; они способствовали его осуществлению на протяжении четырех с четвертью лет, благодаря чему мои усилия не прерывались ни на день. В целом я получил гораздо больше, чем ожидал; и хотя я могу истинно засвидетельствовать, что поставил тут на кон всю мою жизнь до предела своих способностей, я все равно могу сказать, что получил больше, чем ожидал, — пусть даже прочим само это достижение покажется лишь переусложненной банальностью. Так что, обращая страстную благодарность к властям, я вовсе не нахожу поводов для беспокойства оттого, что не могу вполне утверждать, будто вообще чего‑то добился, или же (что, конечно, менее важно), будто я добился чего‑то во внешнем мире. По крайней мере, я нахожу иронически вполне уместным, что гонорар, ввиду характера написанных произведений и моего двусмысленного авторства, был скорее сократическим. Далее. Надлежащим образом испросив прощения, — если кому‑то покажется неуместным, что я говорю именно так (хотя подобный человек, пожалуй, сочтет отсутствие такого извинения совершенно недопустимым), — я хотел бы упомянуть здесь в памятливой благодарности моего покойного отца — человека, которому я обязан большей частью своих достижений, в том числе и в творчестве. На этом я прощаюсь с псевдонимичными авторами, оделяя их сомнительными благопожеланиями на дальнейшую жизнь, — иначе говоря, если нечто представляется им благоприятным, то пусть тут все сбудется совершенно по их желанию. Разумеется, мнето они хорошо известны, известны из самого интимного общения, а потому я знаю, что они не могут ни ожидать, ни желать многочисленной читающей публики; достаточно, если они, по счастью, найдут себе хоть несколько желанных читателей. От своего читателя, если я вообще могу осмелиться говорить о таковом, я хотел бы попутно попросить для себя забывчивого воспоминания, верного знака, что он вспоминает именно обо мне, поскольку точно помнит, что сам я не так уж важен для этих книг, раз уж именно этого и требует наше отношение. Точно так же здесь, в эту минуту прощания, я искренне предлагаю всю свою благодарность; я сердечно благодарю всех, кто хранил молчание, и с глубочайшим почтением благодарю издательскую фирму Кts за то, что та высказалась.

И коль скоро псевдонимичные авторы каким‑либо образом оскорбили какое угодно уважаемое лицо —возможно даже, лицо, которое сам я глубоко уважаю, —коль скоро псевдонимичпые авторы каким либо образом нарушили или поставили под сомнение какое–угодно действительное благо в существующем общественном порядке·, нет человека более готового предложить все возможные и извинения, чем и, ибо именно я несу ответственность за использование пера, которым водили другие. Все, что я тем или другим способом знаю о псевдонимичных авторах, разумеется, еще не дает мне права на определенное мнение, однако вместе с тем я не сомневаюсь в их молчаливом согласии, поскольку их значимость (независимо от того, как она проявится вдействительности)никоим образом не заключена в выдвижении нового предложения, в получении неслыханного открытия или же в основании новой партии и желании пойти дальше. О нет, их значимость заключена в прямо противоположном: в желании не иметь ровным счетом никакой значимости, в желании — на том расстоянии, которое создает двойная рефлексия, — прочитать еще раз в одиночестве и возможно более внутренним способом оригинальный текст индивидуальных человеческих отношений экзистенции, — все тот же старый, знакомый текст, переданный нам от прадедов.

Ах, лишь бы только никакой обычный моряк не наложил своей диалектической руки на эту работу, но позволил ей стоять одиноко — как она стоит сейчас.

Копенгаген, февраль 1846 года. С. Кьеркегор