Поскольку я вовсе не претендовал в «Философских крохах» —так же, как не претендую и теперь, — на то, чтобы объяснить эту проблему, но только на то, чтобы ее поставить, моя задача состоит в том, чтобы постоянно приближаться к ней, постоянно вводить в нее. Только, пожалуйста, обратите внимание на то, что само введение здесь — особого рода, поскольку из этого введения вовсе нет прямого перехода к тому, чтобы стать христианином, — напротив, здесь все равно нужен качественный прыжок. Потому и введение подобного рода (а введение обычного рода само является противоречием по отношению к решению о качественном прыжке) должно скорее отталкивать. Оно отнюдь не призвано сделать более легким вхождение в то, введением к чему оно, собственно, и служит; напротив, его задача —сделать такое вхождение трудным. Хотя стремление помочь людям стать христианами, сделав для них все возможно более легким, само по себе может быть прекрасно, и человек тут может руководствоваться самыми добрыми намерениями (коль скоро возможность быть христианином рассматривается как высшее благо), я попытался, в меру своих скромных способностей, взять на себя ответственность сделать это трудным, причем возможно более трудным, хотя и не более трудным, чем оно есть на самом деле, — за это я тоже принимаю на себя ответственность (нечто подобное всегда можно сделать в мысленном эксперименте). Ход моего рассуждения тут примерно таков: если это и впрямь высшее благо, то для меня же лучше, когда я определенно знаю, что его у меня нет, — ведь в этом случае я изо всех сил начинаю стремиться обрести его; это куда лучше, чем тешить себя иллюзией, воображая, будто я уже обладаю этим благом, —и, соответственно, даже не рассматривать возможность стремления к нему. Не стану отрицать, что в этой связи я считаю крещение во младенчестве не только допустимым с точки зрения ортодоксии, не только похвальным в качестве выражения благочестия родителей, которые не могут вынести даже мысли о том, что они разделены со своими детьми в том, что касается их вечного блаженства, но и прямо‑таки благим делом (хотя и в таком смысле, который обычно не осознают), —именно потому, что такое крещение делает еще более трудной задачу стать христианином. Я уже говорил об этом в другом месте; здесь я просто хочу кое‑что добавить. Тот факт, что решение во внешнем, благодаря которому я стал христианином, уже было принято прежде, имеет то следствие, что настоящее решение, — если таковое принято — становится делом чисто внутренним, причем само это внутреннее содержание становится более мощным по сравнению с тем содержанием, которое наличествовало бы здесь, если бы мне, в дополнение ко всему, пришлось принимать и некоторое внешнее решение. Чем меньше внешнего, тем больше внутреннего. То, что самое страстное из всех решений происходит внутри человека таким образом, что внешне это вообще невозможно заметить, само по себе является чем‑то глубоким и чудесным: этот человек уже и так был христианином, но он все же им стал. Стало быть, если христианин, крещеный во младенчестве, действительно станет христианином, причем станет таковым с тем же напряжением внутреннего, с каким нехристианин обращается в христианство, внутреннее содержание такого перехода должно быть поистине высочайшим, — именно потому, что здесь совсем отсутствует внешняя сторона. Однако, с другой стороны, отсутствие внешнего — это, конечно же, искушение, и для многих это может стать достаточным искушением, чтобы отложить само решение; лучше всего это видно, если принять в расчет еще одну возможность, которая тут создается: многих людей попросту оттолкнет мысль о том, что крещение во младенчестве может серьезно затруднить для них задачу стать христианами. Между тем дело обстоит именно так, и все аналогии только подтверждают справедливость моего утверждения: чем меньше внешнего, тем больше внутреннего, если, конечно, оно действительно присутствует. Правда, равным образом справедливо, что чем меньше внешнего, тем больше возможность того, что внутреннее вообще так и не появится. Внешнее —это своего рода ночной сторож, который будит спящего; внешнее —это заботливая мать, которая зовет человека; внешнее —это утренняя поверка, которая заставляет солдата вскочить на ноги; внешнее — это зов трубы, который заставляет нас предпринять великое усилие; отсутствие внешнего может означать, что внутреннее призывает человека изнутри, — увы, оно может означать также, что внутреннее вообще так и не появится.

Однако не только из‑за этого я должен назвать это введение в то, как стать христианином, существенно отличным от всего, что обычно зовется введением; оно отлично также от введения в христианство, которое основано на представлении о том, что христианство — это некое учение. Подобное введение вовсе не ведет человека к тому, чтобы стать христианином; hochstens[333]оно благодаря соответствующему всемирно–историческому обзору позволяет увидеть превосходство христианства над язычеством, иудаизмом и так далее.

Введение, которое я собираюсь предложить, состоит в том, чтобы с помощью отталкивания сделать поистине трудной задачу стать христианином; при этом христианство понимается не как учение, но как экзистенциальное противоречие и экзистенциальное сообщение. А потому оно вводит в существо дела психологически, а не всемирноисторически; оно пробуждает сознание того, как много нужно пережить и как трудно действительно осознать всю трудность такого решения. Я уже много раз говорил об этом и не могу не повторять снова и снова‑как ради себя самого, поскольку все это глубоко затрагивает и меня, так и ради других, которых я не должен вводить в заблуждение, — потому я повторяю снова: простому человеку вовсе не будет труднее стать христианином из‑за моего введения. Разумеется, я верю, что от него тоже требуется величайшее усилие, чтобы стать христианином, и потому для него тоже отнюдь не полезно, когда кто‑то пытается сделать все слишком легким, однако не следует забывать, что всякая сущностная экзистенциальная задача равным образом вменяется всем людям, а потому и сама трудность здесь пропорциональна степени одаренности человека. Например, самоконтроль так же труден для умного, как и для простого человека, пожалуй, он даже несколько труднее дается умному, поскольку тому легче найти для себя множество хитрых уловок, чтобы ускользнуть. Понять, что человек сам ни на что не способен (а это прекрасное и глубокое выражение для отношения человека с Богом), так же трудно замечательно одаренному королю, как и самому бедному, самому жалкому человеку; пожалуй, для короля это даже несколько труднее, поскольку ему легче искуситься тем, что в его власти лежит столь многое. Точно так же дело обстоит с тем, как человек становится или продолжает быть христианином. Когда культуре и прочим замечательным изобретениям удалось сделать столь легкой задачу стать христианином, кажется вполне уместным, что отдельный индивид, в меру своих скромных способностей, пытается сделать ее трудной, — при условии, разумеется, что он не делает ее более трудной, чем она действительно есть. Но вообще, чем больше культуры и знания, тем более трудно человеку стать христианином.

Если рассматривать диалог «Гиппий» как введение в то, что такое прекрасное, он может послужить здесь подходящей аналогией также для того рода введения, о котором я говорю. Там, после нескольких попыток объяснить, что такое прекрасное (все они ни к чему не приводят), диалог кончается словами Сократа: разговор был для него очень полезен, поскольку он выяснил, что проблема чрезвычайно трудна. Прав ли Сократ, прибегая к такому рассмотрению, — ведь прекрасное — это все‑таки идея, и потому не соотносится с экзистированием, — об этом я не берусь судить. Но когда, похоже, внутри христианства столько уже было сделано или, по крайней мере, предпринято, чтобы заставить людей позабыть, что такое христианство, — тогда, по моему мнению, следует считать уместным такое введение (не говоря уж о том, что оно представляется единственно возможным применительно к тому, как человек может стать христианином), которое, вместо того чтобы следовать образцу всех других введений (а вместе с ними — и примеру нанятых лакеев, которых гостиницы посылают встречать прибывающих путешественников прямо у таможни, чтобы тут же рекомендовать им наилучший ночлег и кухню), в конечном счете делает христианство более трудным, пытаясь одновременно показать, что же такое христианство. Гостиницы нуждаются в путешественниках; однако применительно к христианству было бы куда уместнее, если бы сами люди поняли,чтоони нуждаются в христианстве. Различие между знанием о том, что такое христианство (это более легкая часть), и задачей продолжать быть христианином (эта часть куда труднее) вовсе не соответствует отношению между действительно прекрасным иучением отом, что такое прекрасное. Если бы диалог «Гиппий» действительно разъяснил нам, что такое прекрасное, для нас не осталось бы больше никакого затруднения, — но тогда в самом диалоге не было бы ничего, что соответствовало бы двойственности нашего предприятия; в нашем случае введение должно прояснить, что такое христианство, но одновременно сделать еще более трудной задачу стать христианином. Но если задача стать христианином как раз и составляет главную трудность, представляя собой абсолютное решение, тогда единственно возможное введение в нее —это введение, которое отталкивает, причем это происходит так, что само это отталкивание уже указывает на абсолютное решение. С помощью даже самого пространного введения, направленного в сторону решения, человек ни на шаг не приближается к действительному решению, поскольку решение, которое рассматривается здесь, не является абсолютным решением, оно не становится качественным прыжком, — а потому, вместо того чтобы благодарить за помощь, человек чувствует себя обманутым. То, что подобное введение даже в своей высшей точке ни на шаг не позволяет нам приблизиться к тому, во что оно должно вводить, означает лишь, что настоящее введение должно быть отталкивающим. Философия прямо ведет к христианству; историческое и риторическое введение делает то же самое, и оно, конечно же, добивается успеха, поскольку введения пишутся для того, чтобы представить учение, а не для того, чтобы человек мог стать христианином.