С объективной точки зрения, христианство есть res in facto posita[11], об истине которого вопрошают чисто объективным образом, поскольку обычно скромный субъект слишком объективен, чтобы не выносить себя за скобки или чтобы ohne weiter res[12]не включить себя заранее как того, у кого вера уже есть в виде некой данности. Таким образом, будучи понятой объективно, истина может означать: 1) истину историческую, 2) истину философскую. Если мы относимся к ней как к исторической истине, то установить такую истину можно в процессе критического рассмотрения различных свидетельств и тому подобного, —иначе говоря, точно так же, как это обычно делается в подобных случаях. В случае же истины философской исследование прежде всего обращено на то, как данная доктрина — данная исторически и исторически обоснованная, — соотносится с вечной истиной.

Соответственно, всякий исследующий, познающий, спекулятивно рассуждающий субъект задается вопросом об истине, однако его не интересует истина субъективная, истина присвоения. А потому исследующий субъект, возможно, и заинтересован в предмете исследования, однако он не является бесконечно, лично, страстно заинтересованным в собственном отношении к этой истине, которая затрагивает вопрос о его собственном вечном блаженстве. Объективному субъекту никогда не придет в голову быть настолько нескромным, настолько тщеславным.

Исследующий субъект непременно должен находиться в одной из двух ситуаций: либо он внутри своей веры убежден в истинности христианства и в собственном отношении к нему, — и в этом случае все прочее никак не может представлять для него бесконечный интерес, поскольку сама его вера как раз и представляет собой такой бесконечный интерес к христианству, и всякий иной интерес становится всего лишь искушением, — либо же он не пребывает в вере, но остается на позиции наблюдателя, а значит, не может быть бесконечно заинтересован в решении этого вопроса.

Тут я просто хочу заранее привлечь внимание читателя к тому, что будет изложено во второй части. Вплоть до этой разделительной черты проблема никогда не ставится решительным образом, иначе говоря, она никогда не оказывается увязанной с каким бы то ни было решением. Ученый исследователь может сколько угодно работать в едином неукротимом порыве, он может приносить всю свою жизнь в жертву науке и знанию; спекулятивный мыслитель может нисколько не жалеть времени и сил — оба они тем не менее никогда не окажутся бесконечно, лично, страстно заинтересованы в исследуемом предмете. Более того, они и не стремятся быть заинтересованными таким образом. Все их наблюдения поневоле останутся объективными, незаинтересованными. А по поводу отношения субъекта к некоторой известной истине они заранее предполагают, что коль скоро эту объективную истину вообще можно постигнуть, присвоение ее становится делом вполне легким; присвоение как бы заранее автоматически включено в сам процесс, тогда как индивид am Ende[13]есть нечто вполне безразличное. Именно таково основание возвышенных притязаний ученого и комичной безмозглости начетчика.