Спекулятивная точка зрения постигает христианство как историческое явление; тогда и вопрос о его истинности преобразуется в задачу до такой степени наполнить его мышлением, чтобы в конечном счете само христианство оказалось всего лишь вечной рациональной мыслью.

Замечательное преимущество спекулятивной точки зрения состоит в том, что она не нуждается в предварительных основаниях. Она начинает с небытия, не принимает ничего как данность, она не принимается за дело «bittweise»[47]. Так что здесь мы можем быть уверены в том, что избежим необходимости вводить предпосылки, с которыми мы сталкивались прежде.

Тем не менее одно положение все же принимается: само христианство дано нам. Увы, увы, увы, спекулятивная мысль тут слишком вежлива и предупредительна. Странными путями движется мир! Прежде было бы совершенно гибельным признаться, что ты христианин; теперь же опасно сомневаться, что ты им являешься, — в особенности если это не означает, что ты собираешься яростно сражаться за упразднение христианства (вот это действительно было бы чем‑то примечательным!). О нет, если некто заявит прямо и ясно, что он заботится лишь о самом себе и ему не совсем с руки называть себя христианином, никто не станет преследовать или казнить такого человека. Люди просто посмотрят на него с раздражением и скажут про себя: «Как же все‑таки скучно: этот господин поднимает такой шум из‑за пустяка; ну почему он не может вести себя, как все мы, а мы ведь все —христиане. Он совсем как этот Ф. Ф,, который отказывается носить шляпу подобно всем нормальным людям, — ему непременно нужно демонстрировать свою непохожесть». Если же этот человек женат, его супруга скажет ему: «Дорогой муженек, где ты только откопал такую идею? Что это значит— ты не христианин? Разве в географических книжках не сказано, что основной религией в Дании является лютеранство? Ты ведь не еврей, не мусульманин? Тогда кем еще ты можешь быть? Уже тысяча лет, как с язычеством покончено; поэтому я уверена, что ты не язычник. Разве ты не ходишь к себе в контору, как и положено хорошему чиновнику; разве ты не добрый подданный в христианском государстве, в лютеранской стране? Ну конечно же ты христианин». Видите, все мы стали настолько объективными, что даже жена служивого чиновника рассуждает, исходя из целого, исходя из идеи государства, общества, из соображений географической научности применительно к отдельному индивиду. Из всего этого автоматически следует, что отдельный индивид тоже христианин, имеет веру и все тому подобное, — а потому поднимать такой шум по этому поводу попросту легкомысленно или даже эгоистично. Поскольку всегда неприятно признаваться в том, что у тебя отсутствует нечто, чем наделены все прочие самым естественным образом, нечто, приобретающее хоть какую‑то значимость только в минуты, когда некто оказывается настолько глупым, чтобы выдать свою ущербность, — неудивительно, что никто в этом не признается. Когда мы имеем дело с чем‑то, требующим специального умения, нам легче признаться в нехватке навыков. Однако чем незначительнее предмет, — а он кажется незначительным, потому что все вокруг им обладают, — тем большую неловкость влечет за собой подобное признание. И тут мы действительно сталкиваемся с современным понятием, тотчас же прилагаемым к беспокойству о том, христиане мы или нет: такое беспокойство вызывает неловкость. Ergo, все мы —христиане, и это данность.

Но, возможно, спекулятивная мысль продолжит рассуждение следующим образом: «Все это —обычные, тривиальные наблюдения, до которых охочи семинаристы и философы–популяризаторы; спекулятивное мышление не имеет к этому никакого отношения». О, сколь ужасно оказаться отлученным от высшей мудрости спекулятивного мышления! И все же мне кажется немного странным, что вокруг того или иного спекулятивного мышления ведется столько разговоров, — как будто само оно превратилось в некоего человека или же человек стал вдруг спекулятивным мышлением. Спекулятивное мышление способно на все, оно во всем сомневается, ну и все тому подобные утверждения. С другой стороны, сам спекулятивный мыслитель стал слишком объективным, чтобы рассуждать о самом себе. Потому‑то он и не говорит, что сам во всем сомневается, — о нет, это спекулятивное мышление сомневается, а сам он утверждает это о спекулятивном мышлении, — и дальше этого он не идет, даже в частных своих делах. Но разве всем нам не стоит согласиться, что мы прежде всего люди! Хорошо известно утверждение Сократа: если мы допускаем игру на флейте, нам следует допустить также и существование флейтиста; соответственно, если мы допускаем спекулятивное мышление, нам следует допустить и существование спекулятивного мыслителя или даже нескольких спекулятивных мыслителей. «А потому, драгоценный мой человек, достопочтенный спекулятивный мыслитель, к вам лично я рискну сейчас обратиться с субъективным посланием: Дорогой друг! Как вы лично рассматриваете христианство — иначе говоря, сами‑то вы христианин или нет? Вопрос состоит не в том, удалось ли вам продвинуться дальше христианства, но в том, христианин ли вы, — разве что способность продвинуться дальше внутри отношения, которое спекулятивный мыслитель выстраивает с христианством, означает умение перестать быть тем, кем ты был прежде, —что было бы равносильно истинному подвигу а lа Мюнхгаузен — подвигу, который может быть и посилен для самого спекулятивного мышления, ибо его поразительная сила остается для меня непостижимой, но который определенно невозможен для спекулятивного мыслителя qua человека.

Стало быть, спекулятивный мыслитель (если, конечно, он не так объективен, как супруга того чиновника) собирается рассмотреть христианство. Для него неважно, примет ли кто‑либо такую точку зрения; подобные заботы — удел семинаристов и обычных мирян, — ну и, конечно, настоящих христиан, которым отнюдь не все равно, являются ли они христианами. Он рассматривает христианство с тем, чтобы наполнить его своим спекулятивным мышлением, своим истинно спекулятивным мышлением. Но что, если все это предприятие — не более чем химера, что если это вообще невозможно осуществить; что если христианство —это поистине субъективность, углубление внутрь себя самого? Иначе говоря, что, если существует лишь два рода людей, которым известно нечто о нем: первые —это те, кто страстно, бесконечно заинтересован в собственном вечном блаженстве и верит, что это блаженство можно построить лишь на отношении веры, вторые же — те, кто с прямо противоположной страстью (однако же это неизменно страсть) отвергают возможность этого вечного блаженства? Короче: что если тут возможны либо счастливые, либо несчастные любовники? И как следствие: что если объективное безразличие вообще неспособно познать что бы то ни было? Подобное познается подобным, и старую поговорку quicquid cognoscitur per modum cognoscentis cognoscitur[48]следует дополнить в том смысле, что существует и некий модус, в соответствии с которым познающий не познает ровным счетом ничего, или же его знание есть всего лишь заблуждение. Что же касается утверждения, согласно которому важно, чтобы познающий пребывал в определенном состоянии, отсюда следует, что, когда он не находится в этом состоянии, он вообще ничего не познает. Разумеется, он всегда может попытаться обмануть нас, притворившись, будто пребывает в этом состоянии, хотя это и не так, однако на наше счастье он тут с самого начала объявляет, что вовсе не пребывает в этом состоянии, —а значит, он вообще никого не обманывает. Если христианство по самой своей сути является чем‑то объективным, оно требует и от наблюдателя быть объективным. Однако если христианство — это сама субъективность как таковая, для наблюдателя было бы ошибкой оставаться объективным. Для всякого знания, где предметом выступает внутренняя сущность самого субъективного индивида, верно, что сам познающий должен пребывать в этом состоянии. Однако лучшим выражением для крайнего усилия субъективности выступает бесконечно страстная заинтересованность в собственном вечном блаженстве. Даже применительно к земной эротической любви верно утверждение, что сам исследователь должен пребывать во внутреннем напряжении эротической любви. Правда, здесь заинтересованность не столь велика, поскольку всякая эротическая любовь коренится в иллюзии, — именно поэтому тут неизменно наличествует и нечто вроде объективной стороны, иначе говоря, тут все еще возможно рассуждать о некотором опыте как бы заемно, опосредованно. Если же, однако, эротическая любовь пронизана отношением к Богу, всякая несовершенная иллюзия, остаток и видимость объективности, постепенно исчезает, так что в конце концов оказывается: тот, кто не пребывает в этом состоянии, ничего не может понять, несмотря на все свое исследование. Будучи наделен бесконечно страстной заинтересованностью в собственном вечном блаженстве, субъективный индивид неизбежно достигает крайнего предела своих усилий; он оказывается в той крайней точке, где не просто более не существует никакого объекта (сказать так значит дать крайне несовершенное и недиалектичное определение), но где сам Господь негативно присутствует внутри этой субъективности, а взятое вместе со всей этой заинтересованностью такое положение уже и составляет определенную форму этого вечного блаженства.

Спекулятивный мыслитель рассматривает христианство как исторический феномен. Но что если христианство вовсе не является таковым. Я уже слышу, как некто восклицает: «Что за тупость, что за бессмысленная погоня за оригинальностью — заявлять подобные вещи, особенно в наше время, когда спекулятивное мышление наконец‑то признало необходимость исторического элемента». Да уж, что только не способно постигнуть спекулятивное мышление! Если бы спекулятивный мыслитель сказал, что он наконец‑то постиг внутреннюю необходимость исторических явлений, я непременно попросил бы его посвятить минутку изучению тех сомнений, которые были во всей простоте изложены в «Интерлюдии» между четвертой и пятой главами «Философских крох». Пока что сделаем небольшую отсылку к этому разделу. Я всегда готов сделать его основанием для дальнейшего диалектического развития этих идей при условии, что мне когда‑либо доведется иметь дело с самим спекулятивным мыслителем — то бишь с человеком, — поскольку я попросту не решаюсь иметь дело со спекулятивным мышлением как таковым. А уж что касается беспримерной погони за оригинальностью! Давайте воспользуемся аналогией. Возьмем для примера некую супружескую пару. Понятно, что их брак оставляет определенный след в окружающем мире; он представляет собой некий феномен внутри наличного существования (в меньшем масштабе это похоже на след, который христианство со всемирно–исторической точки зрения оставило на всей нашей жизни). Однако супружеская любовь этих людей еще не составляет исторического явления; сами по себе наличные явления незначительны, они обретают значимость для супругов только благодаря их любви, — это значит, что, стоит посмотреть на них иначе (то есть объективно) — и все явления становятся обманчивыми. Точно так же обстоит дело и с христианством. Разве оно так уж оригинально? По сравнению с гегелевской идеей о том, что внешнее является внутренним, а внутреннее — внешним, оно, конечно же, весьма оригинально. Однако оно стало бы куда более оригинальным, если бы в наши дни Гегелева аксиома была не просто предметом всеобщего восхищения, но и имела бы внутреннюю силу задним числом исторически снять различие между видимой и невидимой церковью. Церковь невидимая — вовсе не историческое явление; она вовсе не наблюдаема объективно, поскольку существует лишь внутри субъективности. Увы, моя собственная оригинальность представляется весьма ограниченной. Несмотря на то что меня обвиняют в погоне за ней (чего сам я не сознаю), я выскажу здесь всего лишь то, что знает любой школьник, — пусть даже тот и не смог бы выговорить это с достаточной ясностью; я выскажу всего лишь то, что по сути объединяет школьника с любым из великих спекулятивных мыслителей, — разве что школьник еще слишком незрел, чтобы осознать это, а спекулятивный мыслитель — чересчур перезрел для этой задачи.

Невозможно отрицать, что спекулятивная точка зрения объективна. Напротив, для того чтобы подчеркнуть это еще больше, я повторю свою попытку противопоставить ей субъективного индивида, который страстно, бесконечно озабочен вопросом о собственном вечном блаженстве. Здесь тут же станет очевидно, что спекулятивная точка зрения объективна, коль скоро в сравнении с ней субъективный индивид тотчас же становится комичным. Он комичен отнюдь не потому, что бесконечно заинтересован (напротив, комичен всякий, кто не является бесконечно, страстно заинтересованным, — и все же пытается убедить других людей, будто его интересует собственное вечное блаженство). О нет, комическое коренится здесь в неверном отношении к объективному.

Если спекулятивный мыслитель одновременно является верующим (а такая претензия довольно часто высказывается), он должен был бы уже давно заметить, что спекулятивное мышление никогда не может обрести для него ту же значимость, что и вера. Будучи верующим, он как раз бесконечно заинтересован в собственном вечном блаженстве, причем вера надежно убеждает его в этом (Ν.Β.: разумеется, мы говорим здесь о той убежденности, которую может иметь именно верующий, иначе говоря, не уверенность раз и навсегда, но уверенность, которая обретается с бесконечной, личной, страстной заинтересованностью, с ежедневным обретением заново надежного[49]духа веры), и он отнюдь не пытается строить вечное блаженство на своем спекулятивном рассуждении. Вместо этого он подходит к спекулятивному мышлению с подозрением, боясь, как бы то не выманило его хитростью из надежной убежденности веры (которая, разумеется, в каждое мгновение содержит в себе бесконечную диалектику неуверенности) в безразличное объективное знание. Примерно так, с диалектической точки зрения, и обстоит дело. А потому, если он говорит, что строит свое вечное блаженство на спекулятивном рассуждении, он самым комичным образом противоречит себе, поскольку спекулятивное мышление, во всей своей объективности, абсолютно равнодушно к его, или моему, или вашему вечному блаженству, так как это самое вечное блаженство укоренено исключительно в неуклонном уменьшении самооценки субъективного индивида, достижимого лишь крайне напряженным усилием. Более того, он попросту лжет, когда притворяется верующим.

Или же спекулятивный мыслитель не является верующим. Тот, кто рассуждает, разумеется, вовсе не комичен, поскольку он и не задается вопросом о собственном вечном блаженстве. Комическое появляется лишь тогда, когда страстный, бесконечно заинтересованный субъективный индивид вдруг решает поставить свое блаженство в отношение со спекулятивным рассуждением. Однако спекулятивный мыслитель вовсе не поднимает проблему, которую мы здесь обсуждаем, поскольку, будучи спекулятивным мыслителем, он как раз и становится слишком объективным, чтобы заботиться о собственном вечном блаженстве. Правда, мне хотелось бы добавить тут пару слов — на тот случай, если кто‑нибудь превратно поймет некоторые мои замечания, — так, чтобы было вполне ясно, что такой читатель нарочно стремится понять меня превратно, тогда как сам я ни при чем. Честь и слава спекулятивному мышлению, хвала всякому, кто поистине погружен в него. Отрицать ценность спекулятивного мышления (даже если порой и появляется искушение изгнать менял из храма как осквернителей святыни) значило бы проституировать свои убеждения — это глупо звучало бы из уст человека, большая часть жизни и скромные усилия которого были поставлены ему на службу, —и уж особенно глупо было бы со стороны того, кто всегда восхищался греками. В конце концов, такому человеку следовало бы помнить, что Аристотель, обсуждая проблему блаженства, полагает высшее блаженство именно в мышлении; ведь именно Аристотель напоминает нам, что вечные боги блаженно проводят время, предаваясь мышлению. Наконец, такому человеку не худо бы иметь некоторое представление и хоть толику уважения к неколебимому воодушевлению ученого, верно служащего своей идее. Однако для спекулятивного мыслителя вопрос о его личном вечном блаженстве просто не может возникнуть именно потому, что в его задачу входит все дальше и дальше удаляться от себя самого, по мере сил становиться объективным, тем самым как бы постепенно исчезая для себя самого и становясь всего лишь силой видения спекулятивной мысли. Все это мне хорошо знакомо. Просто обратите внимание на то, что блаженные боги, долженствующие служить великими прототипами для спекулятивного мыслителя, были совершенно свободны от заботы о собственном вечном блаженстве. А потому и вопрос этот никогда не вставал в язычестве. Когда же мы пытаемся подойти к христианству с теми же мерками, мы неминуемо впадаем в заблуждение. Поскольку человек есть синтез временного и вечного, то спекулятивное блаженство, которое может вкусить мыслитель, всегда останется иллюзией, так как он настаивает на том, чтобы в противоположность всем остальным быть вечным внутри времени. В этом‑то и заключена ложь спекулятивного мыслителя. Ибо выше этого блаженства стоит страстная, бесконечная заинтересованность в собственном вечном блаженстве. Она стоит выше именно потому, что является более истинной, поскольку с определенностью выражает этот синтез.

Но если подойти к проблеме таким образом (в некотором смысле тут нет даже необходимости разъяснять, стоит ли выше мышления бесконечная заинтересованность в собственном вечном блаженстве, коль скоро главный предмет рассмотрения так или иначе касается именно ее), внутри противоречия тут же проявляет себя комическое. Субъективный индивид страстно, бесконечно заинтересован в собственном вечном блаженстве, однако вместе с тем предполагается, что на этом пути ему поможет спекулятивное мышление, то бишь его собственное рассуждение. Между тем, для того чтобы быть способным рассуждать, он должен пойти в противоположном направлении, должен утратить и совершенно потерять себя в объективности, должен как бы исчезнуть для себя самого. Такая несообразность полностью лишит его даже возможности начать и придаст комический оттенок всякому утверждению, обретенному им, как только он начнет свой путь. Тут мы с противоположной стороны приходим к положению, высказанному прежде по поводу отношения стороннего наблюдателя к христианству. Христианство нельзя наблюдать объективно, — именно потому, что оно стремится подвести субъекта к крайней точке его субъективности; а как только субъект оказывается в этой точке, он перестает связывать свое вечное блаженство со спекулятивным рассуждением. Я попробую прибегнуть к метафоре, чтобы наглядно показать противоречие между страстной, бесконечной заинтересованностью субъекта и спекулятивным мышлением, — лишь бы только все эти средства помогли такому субъекту. Когда мы пилим бревно, не следует слишком уж нажимать на пилу; чем легче касание человека, тем лучше работает пила. Стоит нажать на пилу изо всех сил — и мы не сможем пилить вовсе. Точно так же спекулятивный мыслитель должен сделаться объективно возможно более легким, между тем как тот, кто страстно, бесконечно заинтересован в собственном вечном блаженстве, должен субъективно сделаться возможно более тяжелым. И как раз в силу этого он делает для себя невозможным спекулятивное рассуждение. Стало быть, коль скоро христианство требует от нас этой бесконечной заинтересованности индивидуального субъекта (что заранее предполагается, поскольку вся проблема сосредоточена вокруг этого), нетрудно увидеть, что человек никак не может обрести искомое внутри спекулятивной мысли. Все это можно выразить иначе: спекулятивное мышление не дает поставить проблему вообще, а потому и все ответы, которые оно предлагает, остаются некой мистификацией.