Проблема поставлена объективно; основательный, ясно чувствующий субъект думает следующим образом: «Пусть только наступит полная и надежная ясность относительно христианских истин, и я, конечно же, как настоящий человек, приму эти истины, это произойдет непременно, само собой». Беда тут в том, что парадоксальная форма[45]христианских истин отчасти похожа на крапиву: основательный, ясно чувствующий субъект только обжигается, пытаясь ухватить их таким образом, или, скорее (поскольку речь идет о духовном отношении, ожог следует понимать исключительно метафорически), он не схватывает их вовсе; он схватывает их объективную истину настолько объективно, что сам остается снаружи.

С подобным аргументом нельзя обойтись подлинно диалектическим образом, поскольку с первого же слова он превращается в гипотезу. А гипотеза, конечно же, может стать более вероятной оттого, что продержалась три тысячи лет, однако только на этом основании она еще не может стать вечной истиной, которая может быть решающей для вечного блаженства человека. В самом деле, разве магометанство не существует уже тысячу двести лет? Надежность восемнадцати столетий, тот факт, что христианство наполняет собой все жизненные отношения, что оно изменило мир и все тому подобные аргументы, вся эта надежность — не более чем иллюзия, внутри которой попадает в ловушку решающий и выбирающий субъект, иллюзия, посредством которой он вступает себе на погибель в череду скобок. Применительно к вечной истине, которая, как полагают, имеет решающее значение для нашего вечного блаженства, восемнадцать столетий имеют не более доказательной силы, чем один–единственный день. Напротив, восемнадцать столетий и все, все, что может быть сказано, изложено и повторено в связи с этим, несут в себе мощный подрывной заряд, который только сбивает нас с пути истинного. Каждый человек по природе своей предназначен к тому, чтобы быть мыслителем (вся честь и слава тут принадлежат Богу, создавшему человека по своему образу и подобию!). И не вина Бога в том, что привычка, и рутина, и недостаток страсти, и тщеславие, и болтовня с соседями напропалую постепенно развращают большинство людей, так что они становятся бездумными и потому строят свое вечное блаженство на том, и на другом, и на третьем, вовсе не замечая простого секрета: все их разговоры о собственном вечном блаженстве — не более чем аффектация, поскольку они лишены страсти, а значит, с таким же успехом могут пытаться обосновать это вечное блаженство с помощью шатких аргументов.

Стало быть, этот аргумент может использоваться лишь риторически[46]. Истинное красноречие сейчас редкость; истинное красноречие призадумалось бы, прежде чем использовать его, — может, потому‑то этот аргумент так часто слышишь. То есть в лучшем случае этот аргумент и не предполагается развертывать диалектически (только жалкие любители начинают таким образом, позднее непременно хватаясь за риторику); он нужен только для того, чтобы произвести впечатление. Говорящий изолирует наблюдающего или сомневающегося субъекта от всех прочих и противопоставляет бедного грешника бесчисленным поколениям и миллионам миллионов людей. Затем он заявляет: «И ты будешь настолько дерзок, чтобы отрицать истину? Неужто же, неужто ты осмелишься вообразить, будто обладаешь истиной, тогда как на протяжении восемнадцати веков бесчисленные поколения и миллионы миллионов людей продолжали жить в заблуждении? Неужто ты осмелишься, ты, жалкий, одинокий человечишко, неужто ты осмелишься пожелать, чтобы все эти миллионы миллионов, чтобы все человечество было обречено на погибель? Смотри, они восстают из своих могил. Смотри, они как бы проходят парадом мимо нас, те поколения и поколения верующих, что находили себе успокоение в истинах христианства, и их взгляды молча осуждают тебя, дерзкого мятежника, вплоть до момента, когда разделение Судного дня навсегда лишит тебя возможности их видеть, ибо ты будешь сочтен недостойным и навсегда погружен во мрак, отлучен от вечного блаженства?» И все же за всем этим нагромождением миллионов и миллионов трусливый оратор временами сам вздрагивает, используя подобный аргумент, поскольку смутно подозревает, что во всем его подходе уже заключено некое противоречие.

Однако он не наносит грешнику никакого ущерба. Подобный риторический душ с высоты восемнадцати столетий — процедура весьма тонизирующая. Оратор приносит пользу, хотя и не совсем так, как ему самому кажется; он полезен уже тем, что выделяет одного субъекта и противопоставляет его всем остальным людям, — увы, мы можем поистине назвать это делом весьма полезным, поскольку немногие из нас способны проделать это самостоятельно; между тем способность поставить себя в такое положение есть абсолютное условие для вхождения в христианство. Восемнадцать веков поистине должны наводить страх. В качестве аргумента «за» их значимость равна нулю для индивидуального субъекта в момент решения, однако в качестве устрашающего «против» ничего лучше не придумаешь. Вопрос только в том, сумеет ли риторик действительно поместить грешника под такой душ; по правде говоря, он не слишком справедлив к бедняге, поскольку грешник никоим образом не утверждал и не отрицал истину христианского учения, — он просто обдумывал собственное свое отношение к нему. Подобно тому как исландец из сказки сказал королю: «Это уж слишком, ваша честь», грешник мог бы сказать: «Это уж слишком, ваше преподобие; что мне за польза от этих миллионов миллионов? Человек от этого только еще больше запутывается и перестает различать, где право, где лево». Как было отмечено выше, именно христианство придает огромное значение индивидуальному субъекту; оно хочет иметь дело с ним, с ним одним, —то есть с каждым из нас по отдельности, й использовать восемнадцать столетий, чтобы побудить индивида примкнуть к христианству, или же достаточно напугать его, чтобы он искал в христианстве свое прибежище, значит употреблять эти восемнадцать столетий совсем уж не по–христиански; да и индивид все равно таким способом в христианство не войдет. Когда же он входит в христианство, он делает это независимо от того, выступают все эти восемнадцать веков за него или против него.

То, что я пытаюсь передать здесь, было неоднократно подчеркнуто в «Философских крохах»: прямого и непосредственного перехода к христианству не существует, а потому все те, кто подобным способом пытается риторически подтолкнуть человека, чтобы помочь ему приблизиться к христианству, или же задают ему хорошую трепку, чтобы тот из страха начал искать убежище в христианстве, — все они обманщики; о нет, они просто не ведают, что творят.