Проблема здесь является патетически–диалектической. Пафос присутствует в первой части, поскольку страсть человека достигает своей высшей точки в исполненном пафоса отношении к вечному блаженству. Диалектическое присутствует в последней части, и вся трудность состоит как раз в том, что проблема составлена таким образом. Любить—это чистый пафос; соотносить себя с вечным блаженством в сфере рефлексии — это чистый пафос. Диалектическое состоит в том, что это вечное блаженство, с которым индивид должен выстраивать свое отношение с надлежащим пафосом, само делается диалектичным в силу неких дополнительных определений, которые, в свою очередь, выступают раздражителем, доводящим страсть до крайней точки. Когда внутри экзистирования человек выражает (и уже некоторое время продолжал выражать) решимость отказаться от всего (и даже уверенность в том, что он уже от всего отказался) ради того, чтобы выстроить свое отношение с абсолютным τέλος, наличие этих условий оказывает на него абсолютное воздействие, так что его страсть поднимается как можно выше. Даже применительно к относительному пафосу, диалектическое подобно маслу, подливаемому в огонь; оно расширяет диапазон внутреннего и интенсивно воспламеняет страсть. Но поскольку мы уже забыли о том, что значит экзистировать sensu eminenti, и обычно отслеживаем все, исполненное пафоса, назад, к сфере фантазии и чувств, и позволяем диалектическому началу снять его, вместо того чтобы объединить все внутри одновременности экзистирования, в нашем философическом девятнадцатом веке все, исполненное пафоса, впало в немилость, тогда как все диалектическое стало совершенно бесстрастным. Точно так же в наше время стало так легко и просто мыслить все противоречия; ибо именно страсть и составляет главное напряжение противоречия, и стоит вычесть страсть, как все сразу превращается в шутку, в остроумное замечание. Однако экзистенциальная проблема является патетически–диалектической; та проблема, которая поставлена здесь, требует от человека экзистенциального внутреннего содержания, чтобы он мог схватить пафос; она требует от него страсти мысли, чтобы он мог схватить диалектическую трудность; наконец, она требует сосредоточенной страсти, чтобы человек сумел экзистировать внутри этой проблемы.

Для того чтобы прояснить проблему, я вначале остановлюсь на патетическом, а потом уже— на диалектическом, однако я прошу читателя постоянно помнить о том, что трудность в конечном счете состоит в том, чтобы соединить эти два элемента, так что экзистирующий индивид, который пребывает в абсолютной страсти и исполнен пафоса, и выражает самой экзистенцией свое исполненное пафоса отношение к вечному блаженству, теперь должен выстраивать свое отношение к диалектическому решению. Он должен сократически страшиться ошибки — точно так же, как в своем патетическом напряжении он пребывает в отношении с собственным вечным блаженством. Потому его усилие становится максимально возможным, — тем более что возможность обмануться так близка, ведь здесь нет ничего внешнего, что можно было бы увидеть. В эротической любви индивид все еще связан с другим человеком, он может услышать «да» или «нет» другого. В каждом вдохновенном проекте у индивида все еще есть нечто внешнее, однако в отношении к собственному вечному блаженству индивиду приходится иметь дело только с собой самим внутри собственной внутренней глубины. У него есть слова благодаря родному языку, и он быстро научается уверенно болтать наизусть о том, о сем. С чисто внешней стороны, представление о вечном блаженствебесполезнодля человека, потому что оно впервые настоятельно возникает только тогда, когда человек научается пренебрегать внешним и забывает обо всех рассуждениях земного разума относительно того, что же считать полезным. С чисто внешней стороны, отсутствие такого представления не может емуповредить; человек может вполне обходиться без него и все же быть «мужем, отцом, членом клуба охотников», более того, если ему вдруг захочется чего‑то подобного, это представление лишь понапрасну его растревожит. Сущностный экзистенциальный пафос по отношению к вечному блаженству покупается такой дорогой ценой, что в нормальном, конечном смысле должно считаться чистым безумием само стремление приобретать нечто подобное. Это положение можно даже выразить разнообразными способами: можно сказать, что вечное блаженство —это ценная бумага, чья стоимость больше не котируется в нашем спекулятивном девятнадцатом веке; в лучшем случае достопочтенные духовные пастыри могут надеяться всучить подобный просроченный вексель какому‑нибудь деревенщине. Возможность обмануться так близка, что обычный здравый смысл должен прямо‑таки гордиться собой, оттого что отказался пускаться в глупые авантюры и иметь с этим хоть что‑нибудь общее. Вот почему так глупо (разве что вся твоя жизнь стала диалектичной, наподобие жизни апостола) пытаться уверить других людей в их вечном блаженстве, — ведь применительно к сущности, в связи с которой человеку приходится иметь дело только с собой самим, самое большее, что мы можем сделать для другого —это его обеспокоить.