То, что достижение вечного блаженства решается во времени благодаря отношению к чему‑то историческому, было предметом моего мысленного эксперимента; это то, что я теперь назову сущностно христианским. Думаю, никто не станет отрицать, что учение христианства, каким оно предстает в Новом Завете, состоит в том, что вопрос о вечном блаженстве индивида решается во времени, причем решается благодаря отношению к христианству как к чему‑то историческому. Для того чтобы не вызывать лишнего беспокойства приглашением к размышлению о вечном проклятии, я хотел бы подчеркнуть, что я говорю сейчас только о позитивной стороне; она состоит в том, что верующий становится уверенным в своем вечном блаженстве, еще находясь во времени, причем благодаря своему отношению к чему‑то историческому. Для того же, чтобы не вызывать путаницы, я не стану привлекать здесь внимания к другим христианским определениям; все они уже внутренне содержатся в этом одном определении и могут быть из него выведены; наконец, это определение составляет наиболее острый контраст с язычеством. Я просто повторю еще раз: я не берусь решать, право ли в этом христианство. В своей небольшой книжке я уже высказался по поводу того, что неизменно исповедую: вся моя небольшая заслуга — если об этом вообще стоит упоминать, — состоит в том, чтобы поставить проблему.

Однако если я просто назову христианство и Новый Завет, за этим тотчас же последуют бесконечные рассуждения. Для спекулятивного мыслителя нет ничего легче, чем отыскать какой‑нибудь библейский стих, который он может процитировать в свою faveur[326]. При этом спекулятивное мышление даже не считает нужным заранее прояснить, в каком смысле оно будет использовать Новый Завет. Иногда при этом бегло замечают, что Новый Завет лежит целиком в сфере представления, а отсюда вроде бы следует, что рассуждать исходя из него попросту невозможно; иногда же философы громогласно хвастаются, что авторитет Библии —на их стороне, это обычно происходит тогда, когда спекулятивное мышление находит подходящий библейский стих, который можно процитировать.

Некоторое предварительное соглашение относительно того, что есть что, относительно того, что такое христианство, еще до того, как мы начнем его объяснять, — такое предварительное соглашение имеет крайнюю и решающую значимость, ибо в противном случае, вместо того чтобы объяснять христианство, мы попросту выдумаем нечто сами и тут же примемся это объяснять в качестве христианства. Подобная встреча двух заинтересованных сторон еще до примирительной комиссии (чтобы само опосредование не превратилось в еще одну такую сторону, не говоря уж о примирительной комиссии, в присутствии которой планировалась встреча), похоже, совсем не занимает спекулятивное мышление, которое желает только получить свою выгоду от христианства. Если уж воспользоваться в качестве примера чемто сравнительно меньшим, можно сказать: подобно тому как всегда находились люди, которых особенно не волновало понимание Гегеля, но которые заботились о собственной выгоде, состоящей в том, чтобыпойтиdaotceдальшеГегеля, всегда остается достаточно соблазнительным пойти дальше чего‑то настолько великого и значительного, как христианство. Тогда, конечно же, для начала приходится принимать христианство, — не ради него самого, но для того, чтобы потом показать всем, как можно пойти дальше него. С другой стороны, важно, чтобы все размышления о том, что такое христианство, не превратились в чисто ученые размышления, поскольку в противном случае, как уже было показано в части первой этой книги, мы тотчас же вступаем в процесс приближения, который невозможно завершить. Тогда и опосредование между христианством и спекулятивным мышлением станет невозможным по этой другой причине: потому что рассуждение невозможно завершить.

Стало быть, нужно прежде всего поставить вопрос о том, что такое христианство, однако нужно поостеречься делать это чересчур ученым или пристрастным образом, то есть исходя из предположения, будто христианство — это некое философское учение, ибо в этом случае спекулятивное мышление превращается в нечто большее, чем в одну из заинтересованных сторон, или же становится одновременно и заинтересованной стороной, и судьей. А потому вопрос следует поставить в терминах экзистенции, причем так, чтобы на него можно было ответить, и ответить кратко. Иначе говоря, ученому теологу вполне пристало потратить всю свою жизнь, исследуя учение Писания и церкви, однако если экзистирующий индивид спросит о том, что такое христианство в терминах экзистенции, а затем потратит всю свою жизнь на рассуждения об этом, такое положение окажется смехотворным противоречием, ибо в этом случае когда же он найдет время, чтобы экзистировать внутри христианства?

Стало быть, вопрос о том, что такое христианство, не следует смешивать с объективным вопросом об истинности христианства, который мы обсуждали в части первой этой книги. Конечно же, вполне возможно объективно спросить о том, что такое христианство, если вопрошающий действительно желает поставить этот вопрос объективно, до поры до времени оставляя в стороне решение проблемы о том, истинно ли оно (а истина есть субъективность). Тогда вопрошающий вежливо отказывается от всех почтительных хлопот по доказыванию истинности христианства, равно как и от всех спекулятивных попыток пойти дальше и выйти за его пределы; ему хочется покоя, он не хочет ни рекомендаций, ни торопливости, — он хочет всего лишь выяснить, что же такое христианство.

А может быть, человек вообще не способен выяснить, что такое христианство, пока сам не станет христианином? Но судя по возможным аналогиям, человек вполне может просто знать это, да и само христианство рассматривает тех, кто только знает о том, что такое христианство, в качестве христиан ложных. Здесь дело опять‑таки запутывают тем, что крещение во младенчестве как бы придает человеку некое подобие бытия христианином. Однако когда христианство только вступило в мир или же когда оно только вступает в пределы языческой страны, оно никогда не вычеркивает напрочь существующее в это время поколение взрослых, никогда не обращается к малым детям. В те, прежние времена отношения еще были надлежащим образом упорядочены: тогда было трудно именно становиться христианином, и никто особенно не тревожился по поводу того, чтобы правильно понимать христианство. Теперь же мы пришли почти что к пародии: стать христианином ничего не стоит, но вот понять христианство — действительно трудно и очень хлопотно. А тем самым все оказывается перевернутым. Христианство превращается во что‑то вроде философского учения, соответственно и главная трудность теперь заключена в его понимании; однако христианство по сути своей соотносится с экзистенцией, и главная трудность состоит как раз в том, чтобы стать христианином[327]. Вот почему вера, когда ее соотносят с разумом, оказывается низложенной, — тогда как она по праву становится высшей точкой, как только речь заходит о трудности того, чтобы стать христианином. Давайте рассмотрим положение языческого философа, которому было возвещено христианство, причем возвещено не как еще одно философское учение, которое ему следует понять, но вместе с вопросом о том, может ли он стать христианином; разве ему не сообщили уже заранее, что такое христианство, чтобы он действительно мог выбирать?

Значит, на вопрос о том, можно ли знать, что такое христианство и при этом вовсе не становиться христианином, следует ответить утвердительно. Правда, вопрос о том, можно ли действительно знать, что такое христианство, не становясь христианином, — это нечто совсем другое, и на него, пожалуй, нужно ответить отрицательно. С другой стороны, сам христианин должен непременно знать, что такое христианство, и должен быть в состоянии сказать нам, — разумеется, если сам он действительно стал христианином. Я думаю, что саму сомнительность такого положения, когда христианами становятся в возрасте двух недель, нельзя выразить яснее, чем указав: благодаря этому мы можем найти христиан, которые еще не стали христианами. Сам переход к христианству тут делается так рано, что представляет собой по существу лишь возможность подобного перехода. Иными словами, человек, который действительно стал христианином, непременно должен иметь позади себя некий период, когда христианином еще не был; соответственно, он должен иметь позади и некий период, когда узнал, что такое христианство; соответственно, затем— если только он еще не забыл полностью, как сам экзистировал прежде, чем стать христианином, —он должен в свою очередь суметь сказать, что такое христианство, сравнив свою прежнюю жизнь со своей христианской жизнью. Все тотчас же проясняется, если мы делаем такую ситуацию перехода одновременной с вхождением христианства в мир или же с его вступлением в пределы языческой страны. Тут стать христианином означает принять самое ужасное из всех решений внутри человеческой жизни, поскольку одновременно это означает завоевать веру через отчаяние и оскорбления (это пара псов–Церберов, стерегущих врата, ведущие к тому, чтобы стать христианином). Младенец двух недель от роду еще никак не может пройти самое ужасное испытание своей жизни, испытание, в котором экзаменатором выступает сама вечность, пусть даже приходской дьячок выписал ему сколько угодно свидетельств о крещении. Однако для человека крещеного позднее непременно должен наступить момент, по сути соответствующий переходной ситуации, когда христианство только вступило в мир; таким образом, для человека крещеного позднее непременно должен наступить момент, когда он, уже будучи христианином, задается вопросом о том, что такое христианство, —и все для того, чтобы наконец христианином стать. Посредством крещения христианство дает ему имя, так что и христианином он является тут de nomine[328]; однако в собственном своем решении он действительно становится христианином, и тогда уже дает христианству свое собственное имя (nomen dare alicui[329]). Возьмем, к примеру, нашего языческого философа. Конечно же, он не стал христианином, будучи двух недель от роду, когда и сам он не имел бы никакого представления о том, что делает (вот уж поистине странное объяснение наиболее решающего шага в жизни человека: шаг этот предпринимается, когда индивид сам не знает, что делает!). Во взрослом же состоянии он прекрасно знал, что делает; он знал, что принял решение соотнести себя с христианством, — до тех пор, пока эта чудесная вещь с ним не случится, так что он как‑то вдруг станет христианином (если, конечно, он пожелает выразить это именно таким образом), или же до тех пор, пока он сам не примет решение стать христианином; соответственно, он уже знал, что такое христианство,· в то самое время, когда принял христианство, то есть в то самое время, когда еще не был христианином.

Однако в то время, как все вокруг заняты ученым определением и спекулятивным пониманием христианства, как‑то не приходится видеть, чтобы сам вопрос «что такое христианство?» ставился таким образом, чтобы человек, его задающий, спрашивал об этом в терминах экзистенции и в интересах экзистирования. Но почему все‑таки никто этого не делает? Ах, ну естественно, потому что все мы и так уже христиане, это что‑то само собой разумеющееся. И благодаря этому замечательному изобретению, когда христианином можно быть, как будто это что‑то само собой разумеющееся, все в христианстве зашло так далеко, что люди уже толком не понимают, что же такое христианство. А поскольку всех окончательно запутало ученое и спекулятивное объяснение христианства, действительное объяснение того, что это такое, стало делом настолько длинным, что мы и до сих пор с этим не покончили, но все еще ждем какой‑то новой книги. А вот человек, который действительно стал христианином, исходя из предположения о том, что такая переходная ситуация соответствует тому, как христианство вступило в этот мир, — этот человек действительно знал, что такое христианство; и всякий человек, действительно собирающийся стать христианином, должен ощущать эту жажду, — жажду, которую даже самая любящая мать не сумеет обнаружить в младенце двух недель от роду. Но конечно же, все мы и так христиане. Ученые христиане спорят о том, что же такое христианство, но им никогда не приходит в голову, что они сами могут вовсе и не быть христианами, — как будто вообще возможно знать, чем ты сам являешься, так и не выяснив с определенностью, что же это такое. Проповедь всегда обращена к «христианской общине», и все же она почти всегданаправленана существенно христианское, она рекомендует принятие веры (иначе говоря, советует стать христианином), уговаривает людей принять христианство, между тем люди, к которым обращается священник, — это члены христианской общины, и, стало быть, заранее предполагается, что они христиане. И если слушатель, которого вчера так тронули речи священника, советовавшего ему принять христианство, что он даже подумал: «Теперь мне нужно еще совсем немножко — и я стану христианином», — если этот человек умрет завтра, то послезавтра его похоронят как христианина, поскольку, в конце концов, он ведь был христианином.

А потому то, что на первый взгляд кажется столь очевидным, — то есть, что христианин должен действительно знать, что такое христианство, знать это с сосредоточенностью и решимостью, которые предполагаются и одновременно обеспечиваются этим самым решительным шагом, — теперь действительно уже ни для кого не понятно. Конечно же, все мы и так христиане; спекулятивного мыслителя тоже крестили, когда он был двух недель от роду. Но теперь, когда спекулятивный мыслитель гоЛркт: «Я христианин (заметьте, это всего лишь Значит, что его крестили, когда он был двух недель от роду), а христианин, конечно же, должен знать, что такое христианство; я утверждаю, что истинное христианство — это опосредование христианства, и я ручаюсь за это, поскольку я сам — христианин», — что нам ответить на это? Ответ должен быть следующим: «Если некто говорит: «Я христианин, ergo я и в самом деле должен знать, что такое христианство к этому нечего больше добавить, это попросту нужно оставить, как есть». Было бы поистине глупо противоречить подобному мыслителю, поскольку он вообще ничего не говорит. Но вот если он начнет объяснять, что именно он понимает под христианством, тогда, даже не будучи христианином, его слушатель должен быть в состоянии сказать, соответствует ли это христианству, — коль скоро даже не будучи христианином, человек может знать, что такое христианство. Если, к примеру, то, что он объясняет под видом христианства, по сути своей тождественно язычеству, тогда слушатель вполне в своем праве, когда осмеливается отрицать, что это христианство.

Прежде чем вообще может встать вопрос о каком‑либо опосредовании, нужно решить, что такое христианство. Спекулятивное мышление этим не занимается; оно вовсе не собирается начинать все, определив прежде всего, что такое само спекулятивное мышление, а затем выяснив, что же такое христианство, чтобы увидеть, можно ли тут найти опосредование между противоположными сторонами; оно вовсе не пытается установить соответствующие внутренние сущности вовлеченных в спор противоположных сторон, чтобы потом прийти к компромиссу. Если задать ему вопрос о христианстве, оно тотчас же ответит: «такова спекулятивнаяконцепцияхристианства», совершенно не тревожась о том, имеется ли тут нечто, позволяющее различить нечто и концепцию о нем, — а ведь нечто подобное важно прежде всего для самого спекулятивного мышления, поскольку для него христианство есть спекулятивная концепция христианства; но тогда невозможно и никакое опосредование, поскольку в этом случае нет никаких контрастов, а опосредование между тождественными сущностями заведомо лишено какого бы то ни было смысла. Однако в этом случае, может быть, лучше попросту спросить спекулятивное мышление о том, что же такое оно само. Но тут мы сразу же узнаем, что спекулятивное мышление есть примирение, есть опосредование, а значит, есть христианство. Но если спекулятивное мышление и христианство совершенно тождественны, что же тогда остается на долю опосредования? Тогда христианство по сути означает язычество, поскольку спекулятивное мышление, конечно же, не станет отрицать, что язычество обладало собственным спекулятивным мышлением. Я с готовностью признаю, что в некотором смысле спекуляция сегодня рассуждает вполне последовательно, однако такое последовательное рассуждение показывает, что до намечавшегося компромисса между сторонами не было никакого предварительного соглашения, — вероятно просто потому, что было совершенно невозможно найти некую третью позицию, внутри которой могли бы встретиться две противоположные стороны.

Однако даже если спекулятивное мышление предполагает, что между христианством и спекулятивным мышлением существует некоторая разница, — ну просто хотя бы для того, чтобы не отказать себе в удовольствии ввести опосредование, — оно все‑таки не называет это различие определенным и решительным образом. Но тогда мы вынуждены спросить: «Разве главной идеей спекулятивного мышления является неопосредование?» Соответственно, когда противоположностиопосредованы, эти противоположности (спекулятивное мышление — христианство) вовсе не выступают равными в глазах судьи, поскольку христианство остается одним из элементов внутри спекуляции; но тогда спекулятивное мышление оказывается преобладающим, потому что оно и так уже преобладало и потому что здесь не было ни одного мгновения равновесия, когда противоположности взаимно уравновешивались бы. Когда два противоположных элемента опосредуются, причем опосредуются в неком высшем единстве, эти противоположности вполне могут быть ebenburtig[330], поскольку ни одна из них не противоположна спекуляции. Однако когда одной из противоположностей выступает сама спекуляция, тогда как другая прямо противоположна спекуляции, но опосредование выступает идеей самой спекуляции, будет вполне иллюзорным говорить о чем‑то противоположном спекуляций, поскольку примиряющей силой здесь будет выступать сама эта спекуляция (то есть ее идея, каковая и будет опосредованием). Внутри спекуляции свое относительное место может вполне найти любая сущность, претендующая на то, чтобы быть спекуляцией; при этом противоположности окажутся опосредованными — скажем, общим для обеих противоположностей будет то, что каждая является чисто спекулятивным предприятием. Например, когда спекулятивное мышление ищет опосредование между учением элеатов и учением Гераклита, это вполне оправдано, поскольку учение элеатов вовсе не соотносится с чем‑то противоположным спекуляции, но, напротив, само является спекуляцией. Однако все обстоит совсем иначе, когда одна из противоположностей противоположна спекуляции в целом. Если здесь и возможно какое‑то опосредование (а опосредование как таковое — это целиком идея спекуляции), это означает, что спекуляция пытается рассудить между собою и чем‑то противоположным себе, — соответственно, она одновременно выступает и одной из противоположных сторон, и судьей. Или же это означает, что спекулятивное мышление заранее предполагает, что нет вообще ничего противоположного спекуляции, так что всякое противостояние остается всего лишь относительным, поскольку заведомо остается внутри спекуляции. Однако именно это и следовало бы рассмотреть в предварительном рассуждении. Возможно, одной из причин того, почему спекулятивное мышление так боится ясно сказать, что же такое христианство, равно как и одной из причин того, что оно так торопится предложить свое опосредование и прямо рекомендовать его, состоит в том, что оно опасается худшего для себя, стоит только слушателям выяснить, что же такое христианство. Точно так же, как в некой стране, где мятежные министры захватили власть, короля держат на почтительном расстоянии, пока эти министры действуют от его имени; спекулятивное мышление ведет себя похожим образом, стремясь во что бы то ни стало опосредовать христианство.

Тем не менее, сомнительность самой идеи того, что христианство есть один из элементов внутри спекулятивного мышления, по всей вероятности, и вынудила спекулятивное мышление пойти на небольшой компромисс. Спекулятивное мышление приняло на себя титул «христианского», то есть решило признать христианство, добавив это прилагательное, — совсем так же, как двойная фамилия, пишущаяся через ^ефис, порой образуется вследствие брачного союза двух благородных родов или же вследствие того, что два деловых дома объединяются в одну фирму, которая с этого момента носит имена обоих. Ну конечно, если бы дело обстояло так, как это обычно и предполагают, если бы стать христианином попросту ничего не значило, тогда, разумеется, христианство должно было бы радоваться тому, какой прекрасный сог юз оно заключило, — так что впредь оно вполне могло рассчитывать на почет и достоинство, почти равные тем, что достаются на долю спекуляции. Однако если стать христианином — одна из самых трудных задач, тогда вся выгода достается почтенному спекулятивному мыслителю, поскольку тот достигает состояния, когда уже является христианином, просто присоединившись к фирме. Между тем стать христианином — действительно одна из самых трудных задач, поскольку задача эта, даже оставаясь той же самой, все же меняется применительно к возможностям соответствующих индивидов. Дело обстоит совсем иначе применительно к задачам, предполагающим различие тех, кто их добивается. Скажем, применительно к пониманию можно сказать, что человек с высоким уровнем понимания имеет прямое преимущество перед тем, чей уровень понимания низок, однако все совсем не так, когда дело касается веры. Иначе говоря, когда вера требует от него отказаться от своего разума, обретение и сохранение этой веры становится ровно настолько же трудным для самого разумного человека, каким оно является для человека с ограниченными возможностями понимания; возможно даже, что для разумного человека это понимание становится еще труднее. Здесь мы снова сталкиваемся с опасностью превращения христианства в некое учение, где оно становится всего лишь делом разума, поскольку в этой области возможность стать христианином определяется лишь тем, что оно так отлично от всего остального. Чего же здесь не хватает? Не хватает предварительного соглашения, где определялся бы статус каждой из противоположных сторон, прежде чем новая фирма вообще может быть основана. Но давайте продолжим: предположим, что теперь это христианское спекулятивное мышление начинает спекулятивно мыслить внутри христианства. Однако такое спекулятивное мышление —это совсем не то же самое, что usus instrumentalis[331]разума, и совсем не то же самое, что спекуляция, которая вполне последовательно (коль скоро это все‑таки спекуляциявнутрихристианства) предполагает, что бывают некие положения, которые справедливы внутри философии, но не внутри теологии. При таком понимании мы вполне можем спекулятивно мыслить в пределах некоторой предварительной предпосылки, — именно это, по сути, и предлагает сделать христианское спекулятивное мышление, когда берет в качестве определения предикат «христианское». Но что произойдет, когда такая спекуляция, действительно начав с некой предварительной предпосылки, в дальнейшем уходит все дальше и дальше в свое рассуждение, так что в конце концов она начинает спекулятивно рассуждать и о самой предпосылке, — иначе говоря, что произойдет, если она спекулятивно разделается с самой предпосылкой, что тогда? Ну что ж, это просто будет значить, что сама предпосылка была чистым театральным представлением. Есть анекдот о жителях Мольса, которые однажды увидели дерево, склонившееся над водой, подумали, что оно хочет пить, и тут же решили помочь ему. Для этого первый мольсец схватился за дерево, второй ухватился за его ноги и повис на нем, ну и так далее, — так что, движимые желанием помочь бедному дереву, все они вместе образовали живую цепь, при этом они исходили из предпосылки, что первый мольсец будет крепко держаться за дерево, ибо он и выступал тут предварительной предпосылкой. И что же случилось потом? Первый решил на секунду отпустить дерево, чтобы поплевать на руки и в дальнейшем держаться еще крепче, — и что случилось потом? Все они свалились в воду —и все почему? Потому что отпустили и бросили предварительную предпосылку. Спекулятивно рассуждать внутри некоторой предпосылки, так что в конце концов мы начинаем рассуждать и о самой этой предпосылке, — это все равно, что помыслить внутри некого гипотетического «если» нечто столь очевидное, что оно вдруг обретает достаточную силу, чтобы превратить в действительность ту самую гипотезу, внутри которой рассуждение и обрело свою власть. Чем же может быть эта предварительная предпосылка внутри так называемого христианского спекулятивного мышления, если не представлением о том, что христианство есть нечто прямо противоположное всякому спекулятивному мышлению? Иначе говоря, такой предпосылкой может быть только нечто чудесное, некий абсурд, причем абсурд, сопровождающийся непременным требованием, которое вменяется индивиду: экзистировать внутри этого абсурда и не тратить время на спекулятивное понимание. Если и впрямь существует спекулятивное рассуждение, которое могло бы развертываться внутри такой предпосылки, то задачей такого спекулятивного мышления будет необходимость сосредоточиться на невозможности спекулятивного понимания христианства, —нечто, описанное мною прежде в качестве главной задачи простого и мудрого человека.

Однако спекулятивный мыслитель может сказать: «Если, как предполагается, христианство прямо противоположно спекулятивному мышлению, если оно действительно является его прямой противоположностью, значит, я не могу вообще спекулятивно рассуждать о нем, поскольку всякое спекулятивное мышление состоит прежде всего в опосредовании и предполагает, что любые противоположности всего лишь относительны». Я отвечу на это: «Возможно, все это и так, однако зачем вы вообще об этом говорите? Вы рассказываете мне это, чтобы запугать меня, чтобы я впредь опасался и самого спекулятивного мышления и того огромного уважения, которое питает к нему общественное мнение, или же вы рассказываете об этом, чтобы убедить и меня считать спекуляцию высшим благом?» Здесь вопрос стоит не о том, право ли христианство, но о том, что же оно такое. Спекуляция попросту опускает это предварительное соглашение, а затем заявляет о своем полном успехе во введении опосредования. Но на деле еще до введения своего опосредования это мышление уже опосредовало все на свете, — иначе говоря, превратило христианство в философское учение. Однако как только предварительное соглашение определяет христианство как нечто, прямо противоположное спекулятивному мышлению, ео ipso какое бы то ни было опосредование становится невозможным, поскольку всякое опосредование происходит внутри спекуляции. Если христианство — это нечто прямо противоположное спекулятивному мышлению, значит, оно также прямо противоположно всякому опосредованию, поскольку опосредование —это идея самой спекуляции. Но что это вообще означает — опосредовать нечто? Что выступает прямой противоположностью какому бы то ни было опосредованию? Абсолютный парадокс.

Предположим, что некто, вовсе не утверждающий, что он христианин, спросит нас, что такое христианство. Такое предположение несколько упрощает дело, поскольку таким способом мы избегаем печального и смешного заблуждения, когда самые разные люди, которые ужекак бы е порядке вещейсчитают себя христианами, вносят во все дополнительную путаницу, старательно объясняя христианство с точки зрения спекулятивного мышления, что для самого христианства является почти что оскорблением. Иными словами, будь христианство философским учением, мы оказали бы ему честь словами о том, что оно трудно для понимания (спекулятивным способом), однако коль скоро само христианство исходит из предположения, что главная трудность состоит в том, чтобы стать и продолжать быть христианином, его не должно быть так уж трудно понять. Главное тут — понять христианство таким образом, чтобы нам можно было сразу же начать с главной трудности: как стать христианином и продолжать быть христианином.

Христианство — это никакое не учение[332], однако оно выражает некоторое экзистенциальное противоречие и само является экзистенциальным сообщением. Будь христианство учением, оно ео ipso составляло бы не прямую противоположность спекулятивному мышлению, но само было бы всего лишь одним из элементов внутри последнего. Христианство соотносится с экзистенцией, с экзистированием, но экзистенция и экзистирование — это нечто прямо противоположное спекуляции. Например, учение элеатов соотносится не с экзистированием, а со спекуляцией; стало быть, ему следует отвести место внутри спекуляции. И как раз потому, что христианство — это никакое не учение, применительно к нему справедливо то, о чем мы говорили прежде: есть огромная разница между знанием того, что такое христианство, и тем, чтобы действительно быть христианином. Применительно к настоящему учению такое различие попросту немыслимо, поскольку учение не соотносится с экзистированием. Я ничего не могу сделать с тем, что наше время перевернуло это отношение и превратило христианство в некое философское учение, которое должно быть постигнуто, а вот задачу быть христианином стало рассматривать как нечто совсем незначительное. Наконец, утверждать, будто христианство лишено содержания, потому что это не настоящее учение, есть чистое жульничество. Когда верующий экзистирует внутри веры, его экзистенция имеет громадное содержание, — однако отнюдь не в смысле богатой жатвы параграфов.

Я попытался выразить экзистенциальное противоречие христианства, поставив следующую проблему: достижение вечного блаженства решается во времени благодаря отношению к чему‑то историческому. Скажи я, что христианство — это учение о Боговоплощении, об искуплении и тому подобном, — и тем самым сразу же открылись бы двери для прямого недоразумения. Спекулятивное мышление тотчас же завладело бы таким учением и указало бы на менее совершенные толкования сходных концепций, к примеру, в язычестве и иудаизме. И христианство стало бы одним из элементов, — возможно, высшим элементом, — но все же по сути своей спекуляцией.