Самое важное для ученого исследователя здесь — обеспечить для своих изысканий наибольшую надежность; для меня, однако же, этот предмет отнюдь не повод продемонстрировать свою ученость или же ненароком выдать, что у меня ее нет. Для моего рассмотрения куда важнее, чтобы читатель понял и запомнил, что даже при самом усердном штудировании и настойчивости, даже при условии, что головы всех критиков на свете соединятся воедино и будут красоваться на одной шее, мы все равно никогда не достигнем большего, чем некоторое приближение. Важно также понимать, что существует глубинный разрыв между таким приближением и личной, бесконечной заинтересованностью в собственном вечном блаженстве[14].

Если рассматривать Писание как своего рода твердыню, определяющую, что относится к христианству, а что нет, нам нужно прежде всего обосновать истинность Писания с исторически–критической точки зрения[15].

Таким образом рассматривается каноничность тех или иных книг Писания, их достоверность и надежность, то, достоин ли их автор доверия; наконец, здесь же полагается и основная догматическая гарантия: богодухновенность[16]. Когда думаешь о той колоссальной работе, которую англичане проделали со своим туннелем[17], об огромных затратах энергии, о том, как любой несчастный случай мог на долгое время задержать осуществление всего проекта, — такая аналогия дает некоторое представление о масштабах подобного предприятия. Сколько времени, усердия, превосходных способностей, какая исключительная ученость требовалась от многих поколений исследователей, чтобы завершить это чудо. Тем не менее незначительное диалектическое сомнение, внезапно затронувшее самое основание этого проекта, способно отодвинуть его осуществление на неопределенное время, способно перекрыть тот подземный ход к христианству, который исследователи стремились прорыть объективно и научно, вместо того чтобы терпеть прежнее положение, когда проблема ставилась как она есть, то бишь субъективно. Порой можно услышать, как невежды и недоучки или же самоуверенные гении пренебрежительно смеются по поводу критической работы, проводимой с древними текстами. Они насмехаются над скрупулезностью ученого исследователя, которому дорога самая незначительная подробность, — а ведь такая скрупулезность только делает ему честь, она означает, что с научной точки зрения он не может счесть ничего недостойным внимания. Конечно, филологическая ученость занимает свое законное место, и автор данного сочинения питает беспримерное уважение ко всему, что освящено ученостью. С другой стороны, впечатление от критической теологической учености остается довольно смешанным. Похоже, что все усилия теологии подрываются некой сознательной или бессознательной двойственностью. Это рассмотрение всегда выглядит так, как будто ученый ожидает, что из такой критики некоторым чудесным образом вдруг возникнет вера или хотя бы нечто, связанное с верой. В этом‑то и состоит двойственность. Когда, к примеру, филолог публикует книгу о Цицероне, когда книга эта написана искусно, со всем научным аппаратом, поставленным на службу величию человеческого ума; когда его изобретательность, его глубокое знание античности, накопленное неустанным прилежанием, помогают ему с лисьим упорством и сноровкой устранять трудности, прокладывать путь своей мысли посреди путаницы вариантов и различных прочтений, — мы вправе предаться искреннему восхищению. Ведь когда такой ученый завершает свою работу, в итоге мы имеем дело лишь с достойным восхищения достижением: благодаря его искусству и знаниям древний текст стал доступен всем самым надежным образом. Однако отсюда никоим образом не следует, что теперь я должен основывать свое вечное блаженство на этой книге, поскольку я прекрасно сознаю, что применительно к вопросу о моем вечном блаженстве все его поразительное мастерство для меня недостаточно; я, конечно же, сознаю, что и мое искреннее восхищение им существенно пострадало бы, если бы я предположил, что он имел такую цель in mente[18]. Но ведь это именно то, чем занимается критическая теология; когда ее работа завершена, — покуда же этого не случилось, она держит нас in suspenso[19], тем не менее примеряясь именно к такой цели, — когда работа завершена, в заключение нам говорится: а вот теперь вы можете основывать свое вечное блаженство на этом сочинении. Всякий, кто, будучи верующим, предполагает наличие божественного вдохновения, должен непременно рассматривать всякое критическое исследование (независимо от того, является ли целью исследования защита текста или нападение на него) как нечто сомнительное, как своего рода искушение. И всякий, кто, не обладая верой, берется за такое критическое исследование, никак не может стремиться получить в итоге работы нечто подобное божественному вдохновению. Так для кого же может представлять интерес подобное исследование?

Между тем, это внутреннее противоречие остается незамеченным, поскольку предмет рассматривается здесь чисто объективно. Да и сам ученый исследователь едва ли замечает здесь, что у него было припрятано в рукаве, — разве что когда он использует этот трюк лирическим образом, чтобы подстегнуть себя в процессе работы, или же когда он лирически полемизирует с противниками, призвав себе на помощь все свое красноречие. Достаточно тут появиться индивиду; достаточно, чтобы он с бесконечным личным интересом страстно пожелал бы связать свое вечное блаженство с итогами проделанной исследовательской работы, с ее ожидаемым результатом, — и индивид этот тотчас же увидит, что тут нет и не может быть никаких результатов; возникшее противоречие вполне способно ввергнуть его в отчаяние. Чтобы привести его в отчаяние, вполне достаточно того, что Лютер отвергает Послание Иакова[20]. Применительно к вечному блаженству и страстной, бесконечной заинтересованности в нем (а такая заинтересованность может относиться лишь к вечному блаженству) даже малая йота имеет значимость, бесконечную значимость, — или, наоборот: отчаяние, вызванное таким противоречием, научит индивида как раз тому, что нет никакого смысла отправляться в путь по этой дороге.

Однако же дела обстоят именно так. Одно поколение за другим исчезало с лица земли; возникали новые трудности, эти трудности преодолевались, а за ними приходил черед новых трудностей. И в наследство от одного поколения к другому переходила иллюзия, будто метод сам по себе хорош и верен, вот только научные изыскания пока что не завершены и не достигли успеха. При этом все довольны, так как эти изыскания становятся все более и более объективными. Личная, бесконечная, страстная заинтересованность субъекта (которая одна только и составляет возможность веры, а затем и веру как форму вечного блаженства, а затем и само вечное блаженство) все больше и больше угасает, поскольку решение проблемы все откладывается, —между тем оно откладывается как раз в результате всех этих изысканий ученых исследователей. Но ведь это все равно что сказать: проблема даже не поставлена. Мы стали слишком объективны, чтобы обрести вечное блаженство, поскольку такое блаженство предполагает именно бесконечную, личную, страстную заинтересованность, а от этой‑то заинтересованности нам приходится отказываться, чтобы стать объективными, эту заинтересованность у нас хитростью выманивают посредством объективности. С помощью духовных лиц, которые порой проявляют некоторую ученость, прихожане также об этом узнают. И тогда община верующих становится всего лишь почетным наименованием, поскольку эта самая община становится объективной уже просто потому, что наблюдает за священниками, а потом знакомится с выдающимися результатами научных изысканий. И вот тут‑то против христианства выступает настоящий враг. Диалектически он подкован не хуже, чем ученые исследователи и смущенные прихожане. Он подвергает критике одну книгу Библии, группу книг. На помощь ученым защитникам Библии тут же спешит отряд быстрого реагирования — и все продолжается подобным же образом до бесконечности!

Бессель однажды сказал, что предпочитает держаться подальше от шумной толпы[21]. Подобным же образом, не годится автору скромных полемических трудов отвлекаться от вежливых уговоров публики ради нескольких диалектических наблюдений. Так он уподобится разве что собаке, случайно забежавшей на поле для игры в кегли. Подобным же образом, не стоит совершенно нагому диалектику вступать в ученый диспут, в котором, несмотря на весь талант участников, на все аргументы pro и contra, никто в конечном итоге так и не решил диалектически, о чем, собственно, этот диспут ведется. Если речь идет о чисто филологической проблеме, то мы должны с восхищением приветствовать ученость и талант, как они того и заслуживают, — однако все это не имеет никакого отношения к вере. Если же у участников диспута припрятано в рукавах что‑то еще, давайте вытащим это наружу, чтобы рассмотреть и продумать эту проблему со всей диалектической беспристрастностью. Тот, кто защищает Библию ради веры, должен прояснить хотя бы для самого себя, приведет ли эта работа — в случае ее благополучного завершения — к чему‑то в этой сфере, иначе он рискует застрять где‑то в многочисленных скобках, и посреди трудностей ученого исследования позабыть о решающем диалектическом ciaudatur[22]. Тот, кто планирует атаку, должен заранее просчитать, приведет ли эта атака—в случае ее благополучного завершения — к чему‑то большему, чем филологическое уточнение или же победа е concessis[23]; в последнем случае, позволю себе заметить, можно потерять все иным способом, поскольку взаимное согласие вполне может оказаться иллюзорным.

Для того чтобы отдать должное диалектическому и спокойно продумать весь ход рассуждения, давайте вначале испробуем одно, а затем другое.

Стало быть, я начну с допущения: применительно к Библии было успешно доказано все, что только мог в самые счастливые минуты пожелать доказать относительно Библии самый ученый теолог. Именно данные книги—-и никакие иные —входят в канон; все они достоверны и полны; их авторы надежны и достойны доверия, можно сказать даже: кажется, будто каждая буква тут богодухновенна (большего утверждать нельзя, поскольку божественное вдохновение остается предметом веры, чем‑то качественно диалектическим, чем‑то, не поддающимся количественному исчислению). Более того, во всех этих священных книгах нет ни малейшего следа взаимных противоречий. И давайте будем последовательны, принимая нашу гипотезу. Ведь стоит появиться сомнению хотя бы в одном слове, как скобки возникают вновь, и филологическо–критическая возня сразу же уведет нас в сторону от главной проблемы. В общем и целом, все, что нам нужно здесь, чтобы оставить проблему ясной и простой, — это своего рода диетическая предосторожность, отказ от всяких ученых зацепок, которые так быстро —раз, два, три! —способны превратиться в скобки, рассчитанные на ближайшие сто лет. Возможно, это не так просто, как кажется, и подобно тому как человек каждую минуту, часто даже не задумываясь об этом, подвергается смертельной опасности, диалектическое рассуждение постоянно подвергается опасности — опасности скатиться к новым скобкам. Это проявляется и в большом, и в малом, потому‑то человеку постороннему так скучно бывает присутствовать при ученых диспутах: обычно, начиная со второго раунда, диспут уже скатывается к подобным скобкам и начинает все быстрее и быстрее уходить в сторону от истинной проблемы. Соответственно, тут нужна поистине фехтовальная ловкость, чтобы раздразнить противника и выманить его из укрытия, — —нужно же как‑то выяснить, имеем мы дело с призовым диалектическим скакуном или же с лошадкой, которая, закусив удила, несется к ближайшим скобкам, с лошадкой, которая тут же сбивается на галоп, стоит лишь завести речь о скобках. Как часто бывает, что целая человеческая жизнь проходит подобным образом — начиная с ранней юности все в тех же скобках! Но сейчас я прерву на время свои моральные рассуждения, направленные на общее благо, — рассуждения, призванные возместить нехватку историко–критической эрудиции. Достаточно сказать, что мы согласились с допущением: со Священным Писанием все в полном порядке. Что тогда? Значит ли это, что человек, который прежде не верил, хоть на шаг приблизился к вере? О нет, ни на шаг. Вера не выступает итогом последовательного научного рассуждения — однако вместе с тем она не приходит и непосредственно. Напротив, внутри ученой объективности теряется та бесконечная, личная, страстная заинтересованность, которая является единственным условием веры, тем ubique et nusquam[24], где вера только и может возникнуть. А может быть, тот, кто уже верил прежде, получил нечто новое в силе и мощи своей веры? О нет, вовсе нет; что толку для него во всем этом искусном знании, в этой уверенности и надежности, что, затаившись, ждет у дверей веры и стремится поглотить ее. Верующий человек пребывает в таком сложном и неустойчивом положении, что ему поистине понадобится множество усилий, много страха и трепета, чтобы не впасть в искушение и не спутать знание с верой. До сих пор вера видела в неуверенности своего благожелательного наставника, тогда как теперь уверенность и надежность станут ее худшими врагами. Иначе говоря, если убрать страсть, вера больше не будет существовать, а надежность и страсть никак не могут поладить между собой. В качестве примера можно воспользоваться аналогией. Тому, кто верит в Бога и в Провидение, гораздо легче сохранить свою веру, гораздо легче обрести истинную веру, а не какую‑нибудь иллюзию, пока он пребывает в несовершенном мире, где страсть постоянно бодрствует, чем в мире совершенном. В совершенном мире вера была бы невозможной. Потому в Писании сказано, что вечность отменяет веру[25]. А потому как же замечательно, что эта праздная гипотеза, это благородное желание критической теологии остается недостижимым, — ведь даже самое полное осуществление этого желания все равно оставалось бы всего лишь приближением. И как же замечательно все складывается для ученых —ведь вина никоим образом не может лечь на них! Даже если бы все ангелы соединили свои усилия, все это привело бы всего лишь к некоторому приближению, поскольку в историческом знании всякая надежность и уверенность есть не более, чем приближение, — однако этого заведомо слишком мало, чтобы построить на этом вечное блаженство.

Но, скажем, я приму сейчас противоположное допущение: врагам христианства удалось доказать все, чего они могли только пожелать применительно к Священному Писанию, — и надежность этого доказательства превосходит самое страстное желание самого яростного врага‑что тогда? Значит ли это, что противникам удалось упразднить христианство? Никоим образом. Нанесли ли они какой‑либо ущерб верующим? О нет, ни в малейшей степени. Обрели ли они право уклониться от ответственности, коль скоро сами они не являются верующими? Вовсе нет. Даже если все эти книги не написаны указанными авторами и не являются исторически надежными, если они не полны и не могут считаться богодухновенными (а надежно это доказать нельзя, поскольку божественное вдохновение — это предмет веры), отсюда еще не следует, что сами эти авторы не существовали, и прежде всего, отсюда не следует, что Христос не существовал. В этом смысле верующий может все так же свободно придерживаться своей веры — заметим, так же свободно, как и прежде —ибо прими он христианство на основе некоторого доказательства, он тотчас же оказался бы на грани утраты своей веры. Если дело дойдет до этого, верующий всегда будет ощущать некоторую долю своей вины: пожелай он когдалибо надежных доказательств, он тем самым заранее отдал бы победу в руки неверия. Однако тут есть некоторая трудность, которая вновь заставляет меня обратиться к ученой теологии. Ради кого, в конце концов, приводятся все эти доказательства? Вере они ни к чему, более того, вера считает надежные доказательства своим врагом. Но как только вера начинает стыдиться себя самой, как только она начинает вести себя подобно молодой влюбленной девушке, не довольствующейся любовью, но втайне стыдящейся своего возлюбленного и потому постоянно ищущей доказательств, что он —существо исключительное, короче, как только вера теряет страсть, то есть как только она перестает быть верой, — ей сразу же нужны доказательства, чтобы сохранить уважение неверующих. Увы! Не хочется даже вспоминать, что говорится по этому поводу, какое смешение основных категорий можно найти в риторических благоглупостях церковных авторов. Вера, поминаемая всуе (вполне современная подмена — «как вы можете веровать, когда друг от друга принимаете славу» — Иоанн, 5.44), конечно же, не станет и не сможет вынести мученичества, и в наши дни слова, исполненные истинной веры, — это, пожалуй, слова, наиболее редко звучащие в Европе. Спекулятивная мысль сумела наконец понять всё, всё, всё! Церковный автор все еще практикует некоторую сдержанность; он признает, что пока еще не понял всего; но он признает также, что стремится понять (ах, бедняга, — это поистине смешение основных категорий!). «Если существует человек, — говорит он, —человек, который понял всё, то я, со своей стороны, признаю (увы! он слишком робок и не сознает, что иронию здесь нужно обращать против других), что я еще не понял всего и не все могу доказать, —ну что ж, это всего лишь означает, что мы, из малых сих (увы! он ощущает свою малость и недостаточность не там, где надо), вынуждены довольствоваться верой». (Бедная, непонятая, высшая страсть — вера: это ей, бедной, приходится довольствоваться такими защитниками; и бедняга–проповедник: он до сих пор так и не осознал, в чем состоит суть проблемы! Бедный интеллектуальный нищий Пер Эриксен, который не вполне преуспел в учености и знаниях, но у которого зато есть вера; у него есть вера, та вера, которая обращала рыбаков в апостолов, та вера, которая может двигать горами — если только она реально присутствует!)

Когда предмет рассматривается объективно, субъект не может бесстрастно построить свое отношение к самому решению — и уж точно никак не может быть страстно, бесконечно заинтересованным. Быть бесконечно заинтересованным относительно того, что в лучшем случае всегда остается некоторым приближением, — значит неминуемо вступать в противоречие с самим собою, а следовательно, становиться смешным. Если страсть все равно полагается здесь, мы получаем в результате зелотов[26]. Для бесконечно заинтересованной страсти каждая буква имеет бесконечную значимость[27]. Ошибка тут не в бесконечно заинтересованной страсти, но в том, что объект этой страсти становится всего лишь объектом некоего приближения.

Объективный взгляд, однако же, продолжает сохраняться из поколения в поколение как раз потому, что индивиды (то есть наблюдатели) становились все более и более объективными — и все менее бесконечно, страстно заинтересованными. И предположив, что на этом пути можно продолжать доказывать или продолжать искать доказательств, подтверждающих истинность христианства, мы приходим к чему‑то поистине примечательному: как только мы завершим процесс доказательства, христианство перестанет существовать как нечто в настоящем, оно станет чем‑то историческим до такой степени, что полностью уйдет в прошлое; тогда истинность этого прошлого явления, иначе говоря, его историческая истинность, будет наконец доведена? до некоторой степени надежности и достоверности. И в этом смысле сбудется наконец пророчество из Евангелия от Луки (18.8): «Но Сын Человеческий пришед найдет ли веру на земле?»

Чем более объективным становится наблюдатель, тем менее он склонен основывать вечное блаженство — то есть свое собственное вечное блаженство — на своем отношении к этому наблюдению, поскольку вечное блаженство остается реальным вопросом только для охваченной страстью, бесконечно заинтересованной субъективности. Наблюдатель (будь он ученым исследователем или всего лишь упрямым членом общины) теперь, достигнув пределов своей жизни, начинает постигать самого себя объективно: «В годы моей юности некоторые из книг Священного Писания подвергались сомнению. Теперь их надежность доказана, однако в последнее время возникли сомнения относительно других книг Писания, в которых никто не мог усомниться прежде. Я уверен, что рано или поздно появится ученый, который докажет…» —и так далее в том же роде.

С достойным восхищения героизмом исполненный скромности объективный субъект держится чуть в стороне; он всецело к вашим услугам и готов принять истину, как только последняя будет достигнута. Однако цель, к которой он стремится, все еще далека (это несомненно так, поскольку процесс приближения может длиться сколь угодно долго) — и пока трава растет, сам наблюдатель успевает умереть[28], сохраняя полное спокойствие, ибо он объективен. О, объективность, недаром же тебя так восхваляют! Ты способна добиться всего; ни один убежденный верующий никогда не был до такой степени уверен в своем вечном блаженстве, и, прежде всего, не был настолько уверен в том, что никогда его не утратит, как в этом уверен объективный субъект! Должно быть, все‑таки, такая объективность и такая скромность совершенно непригодны здесь, должно быть, они совершенно не сочетаются с христианством. Если это так, весьма сомнительной представляется и возможность войти внутрь христианства подобным образом. Христианство есть дух; дух есть нечто внутреннее, внутреннее есть субъективность; субъективность по самой своей сути есть страсть, а максимумом такой страсти является бесконечная, лично заинтересованная страсть, обращенная к собственному вечному блаженству.

Как только мы убираем субъективность, как только мы лишаем субъективность страсти, а страсть — ее бесконечной заинтересованности, решение вообще невозможно — ни по этому, ни по любому другому вопросу. Всякое решение, всякое сущностное решение укоренено в субъективности. И ни в одной точке своего пути наблюдатель (а объективный субъект выступает именно наблюдателем) не имеет бесконечной нужды прийти к решению, ни в одной точке своего пути он не способен увидеть возможность для такого решения. В этом‑то и заключается ложность объективности, ложность всякого опосредования — оно всегда проходит через длительный процесс, где ничто не сохраняется и ничто не решается, поскольку движение здесь постоянно поворачивает вспять, объективность ходит кругами, а само это движение превращается в химеру, ибо спекулятивная мысль всегда крепка задним умом[29].

С точки зрения объективности, у нас тут повсюду результатов больше, чем нужно, однако нет и следа действительно решающего итога. И это вполне нормально — именно потому, что решимость укоренена в субъективности, по сути своей — в страсти, максимально же — в бесконечно заинтересованной, личной страсти, обращенной к собственному вечному блаженству.