Резиновым спиртом техническим небо

До скрипа вымыто.

На серых досках лиц как ногти — глаза.

Полынь и крапива. Сип: «Жид!..»

Помои — с крылец: нищий приход,

В воскресную школу не ходят, скособочен храм.

Рукоположен и сослан!

Жара зияет; вечный

Иван Купала здесь — ворота припёрли

И скалятся, бесенята! Богоносец

Ласковым матом коровёнку нудит — утром

Прибудут сбиратели костей, скупщики шкур,

Следами глин, перелесков рыща, сельцо отыщут.

Чем, зачем жив, пейзанин!..

Дом, брёвна. Золотой досуг потерян.

Ватными, волглыми пеленами в ночи укутан,

Язвят комары, каменно ложе целибата

(Жена давно в Хайфе), в кассе голо,

Свечной слежавшийся воск трачен мышами,

Обручальное кольцо и две золотые коронки

Перепроданы — деньги ушли в счёт налогов

На содержанье епархии, и неотвратимо

Ежевечерне тащится к пряслу единственный захожанин,

Сосед–совопросник, кашляет дымно, ехидно:

«Отец Натан, вот ты мне скажи–ка!..» —

И никто, никто не попросит:

«Батюшка Натан, помолись».

Проснулся среди ночи: ох! Не сан был — сон

(Как зашлось сердце!).

Натан переворачивается набок, лицом попадает

В тёплое гниловатое дыханье жены нутряное,

Ночь шуршит, заоконные фары

Сдвигают в спальне предметы, тени, —

Скукоживается, плачет: зачем, зачем крестился!

Вот теперь не боец двух станов, оттуда и отсюда подстрелят!

Помоги, спаси — я мал, узок,

Я бедный оле, а эта страна Богоносна,

Но если б я знал заранее, какой Ты,

Нести Тебя, тяжёлый!..

Всхлипывает ещё раз (слёзы

Натекли под щеку, впитались в перо подушки) —

Ну, что же, остаётся

Быть стойким. Не зря они говорят про нас: у них стойкость —

Замена святости.