Девять утра. Всё болит. А пора уже

выезжать служить литургию. Владыка смотрит на ЗИМ

и говорит шофёру: Мыкола! Оставь его в гараже.

Повезёшь на своей «копейке». Сегодня покажем им.

(Им — соборному духовенству.) Что, думаешь, не помещусь?

(Действительно, нужно втиснуться, колени упёрлись в живот.)

Повезёшь к задним воротам, по переулку. (Шестую неделю пощусь,

а не сбросил ни грамма.) За двадцать минут добрались, и вот,

через нижний храм Гурий входит в полупустой собор.

Ни дьякона, ни иподьякона, ни попа — все стоят у врат.

И прихожане по большей части вышли в просторный двор

встречать владыку. А Гурий тихо, как враг,

подкрадывается к настоятелю и — хлоп его по плечу:

ждёте–то ждёте, да не с той стороны! Что за парад!

Настоятель думает: свезти бы владыку к врачу —

психиатру. Чисто дитя! А Гурий и сам не рад

розыгрышу. Бросились облачать, бестолково, спеша.

Протодьякон взмахнул рукою — по команде включился хор:

«Тон деспотин» и «Да возрадуется твоя душа»,

«Яко невесту украсивый тя красотою»[26]. (Господи! До сих пор

разбирает смех! Меня — и яко невесту! Семьдесят шесть

минуло в прошлом году, до девяти пудов килограмм добрать.)

Настоятель думает: надо б отправить весть

в Синод. Ишь, вздумалось старику юродивого играть!