После уполномоченного в покоях табачный дух.

Окурок «БТ», приплюснутый к блюдечку. Вытряхнуть пепел лень.

Это сделает одна из двух богомольных старух,

которые приходят сюда убирать через день.

Непорядок, конечно, женщины. Но бабки — Божий народ.

Вот перемрут, болезные, а там и Церковь помрёт.

Раннее утро. Готовится выезд в село.

Гурий кричит келейнику: Петре, Камень, потщись,

погибаю![25]Чайку, Владыка? Да нет — ногу свело,

размассируй. Хорош, полегчало. Эх, откуда взялись

наши немощи! Всё по грехам. Вот вчера вечерком

толковал с негодяем. Всё Лернер ему поперёк

горла стоит — увольняйте, де, настаивает горком.

Горком! Дался им Лернер! Еврей, но свой паренёк.

В семинарской библиотеке, совершенствует каталог,

книжки даёт читать приятелям, это он зря.

Но под курчавою шевелюрой — неплохой котелок,

верит, и на работу приходит ни свет ни заря.

И ещё говорил полковник — в селе расписали храм

живописцы–выкресты, но, владыко, у них у всех

в почтовом ящике вызовы в Израиль. Все они будут там.

Кто завтра, кто через год. Это же курам на смех:

иконописцы нашлись! Владыко, вы близко к ним

не подходите. Не заметите, как щёлкает аппарат.

Микроплёнка. А после в газетке «Иерусалим»

вы будете возглавлять этот еврейский парад.

Гурий вздыхает. Будут, конечно. Все подойдут

под благословенье, бедные. Благословлю, а куда

денешься? Староста настучит, подмётные письма пойдут.

Уполномоченный скажет: опять сплоховал, борода!