Михаил болеет. Совсем исхудал.

Диспансер с названием «онко». Очищенный мандарин

на прикроватной тумбочке. Не похоже, чтобы страдал —

улыбается Гурию, что манекены с витрин.

Умирая, теряешь подлинность, превращаясь в свою

иссохшую копию, куклу. Лоб — вощёная кость. У дверей

две хористки в платочках. Михаил говорит — сам подпою,

читай. И Гурий читает акафист, частит, чтобы поскорей.

Михаил пытается петь, но забывается, и тогда

хористки вступают в терцию. Гурий сбавляет напор,

читает внятно, как обновленцы учили: вреда

от пониманья не будет. Вспоминает давнишний спор —

кому читаем? Ангелам или людям? Богу не нужно читать,

всё помнит и так наизусть, память — на зависть нам.

Вечная память Предвечного. Вот, приходит, как тать

за душой Михаила–регента. Пусть управляет там

хором праведных душ сопрано, альтов, а басов, поди,

праведных не бывает — сплошь пьяницы, а тенора

больше по дамской части. Как ни стыди —

пялят глаза, каются и за своё. В каждой бабе — нора,

в которой хочет спрятаться мой зверёк, — говорил Михаил,

как был помоложе. Да и в позапрошлом году

слухи ходили, приятелям хвастался, а на исповеди — утаил.

Гурий кладёт Михаилу на лоб ладонь: я скоро уйду.

Это я скоро уйду, — с трудом говорит больной, —

свидимся, как буду лежать в корыте среди вертикальных вас,

и ты, владыко, будешь стоять надо мной

со всей азиатской пышностию, не в подряснике, как сейчас.

Ну, и ты будешь хорош, — отвечает Гурий, — во фраке при орденах,

два Владимира, Сергий, Антиохийский — как бишь его там, Мать,

Заступница, вот никак не представлю ордена на тенях!

Правду сказал Михаил: будешь стоять

со всей азиатской пышностию.