Говорил, глядя в стену, нервно

Окурком тыча

В жестяную крышку–юбочку от пива:

«Нет, но ты–то! Ведь ты всегда был

Вменяемым человеком!

Это больно видеть, поверь мне:

Двуглавый стервятник на глазах наглеет,

Святой водой залили офисы и бордели,

Далай–лама лыбится и называет себя христианином,

За убийство раввина дают столько,

Сколько за мента, убитого при исполненьи,

Игумены ваших монастырей не могут

Разместить своё благоутробие и на трёх джипах,

Пятидесятники буйствуют хлеще наркоманов,

Стригут овец, ни за что не желающих отвечать, ненавидящих думать,

Психопаты жгут паспорта, лезут под землю,

Наладили конвейер торговли мощами

Святых, шестиглавых, судя по всему, и пятнадцатируких,

Страна спивается, дети умирают

От жестоких взрослых болезней,

Комитет Глубинного Бурения полон энергичных планов,

Пенсионеров грабят, бывшие комсомольцы пьяны

Вседозволенностью и безответностью быдла,

На почте вместо открыток сплошь иконки,

Хоругвеносцы громят выставки и кинотеатры,

Да что говорить — что ты, сам не видишь?

Я — последний атеист в этой стране, который

Не боится вслух признаться в своём атеизме!

Ну, что ты молчишь?! Ну, ответь мне!

Ну, расскажи что–нибудь про Бога, чего бы

Я не слышал двух тысяч раз!

Ну, давай, апологетизируй! Что это за Бог, который вечно

Нуждается в вашей иезуитской защите!

Ну, давай, расскажи мне про свободу

Во Христе, про безбоганедопорога, про слезинку ребёнка,

Про смиренье и послушанье!»

Натан улыбается, ласково

Кладёт свою ладонь на узловатые, прокуренные пальцы:

«Ну, ладно, уже светает!

Спать пора; пойдём, что ли?

Я отвечу, отвечу. Знаешь,

Скоро, совсем скоро настанет время,

Когда христиан начнут убивать снова.

Тогда и договорим».

Окно посиреневело. Город

Открывал, один за другим, жёлтые,

Заспанные глаза, прочищал горло

Пеньем лифтов, автомобильных сигнализаций, вставал

На утреннее правило. Скоро солнце.