Тадам–тадам — стук колёс короток, ночь длинна.

Сквозь родину как сквозь песню — километры, поля, поля,

Воронья сажа, дымы, щетина рощ,

Надрыв географии — ветер.

Чернота отдаёт сиротством и лизолом.

Плацкартная полка коротка — не вытянешь ноги,

Досуг тягуч, давящ —

«Боже мой, что сотворю!» — и Натан

Выходит с мужиками в тамбур.

Вся жизнь этой страны — в поездах, а душа жизни —

В тамбурах поездов, в страстных,

Необязательных разговорах,

В слепых огнях папиросы.

Натан пил вместе с ними,

Тошную водку продавливал в желудок,

Запевал, плакал, неверными руками братался,

Открыл книгу Ктувим: Эйха — зачитывал

Этим людям, о чем плакал Йермиягу —

Об одиноко сидящем городе, некогда многолюдном —

И плакали все.

«Где ваша вера? — ликовал Натан, кашлял,

И слоистый дым, вязок, качался — тадам! — на стыках, —

Ваша вера — рабство, грязь — ваше счастье!

Свиное своё сало зовёте вы смиреньем,

Покаяньем — вот эту вашу хвастливую водку,

О вы, необрезанные сердцем!»

Слушали, ухмыляясь. Потом — били,

Весело, подвесили с гаком: «Ах ты!..

Нна, нна!» Тадам, тадам.

Натан повёл шеей, разлепил веки. Уставил руки

В пол, подтянул тело, оскальзываясь на мокром

(Слюна, зараза, густа, прилипла,

На губе висит — тадам! — качаясь),

Слушая боли волны тупые, замер.

«Эй, Боже, не спи! Твоя Шехина во мне страдает!»

И Шехина в ночи к Натану сходит,

В тамбур войдя, верного утешает,

Отирает слизь, кровь прохладным покрывалом.

«Боже мой, дай же мне сил, ярости, жизни!

Я не могу жить среди них, Боже,

А они не хотят умереть со мною,

Огонь и серу на них, огонь и серу! Не медли!»

Шехина не отвечает,

Вздыхает тихо, поворачиваясь, уходит.

«Эй, куда?! — страшное подозренье!

Неженск профиль сутулый, в руках дыры, —

Кто ты?! А ну, стоять! Стоять, сказал! Руки,

Руки! Повернись, открой покрывало!

А ну скажи "шибболет"!»

Уходит, тает. «Не может быть! — неподвижно

Замерев на коленях, Натан смотрит, — Быть

Не может.» — смотрит в место отсутствия ушедшего, уже пустое,

Но полное света.