Кипы свеч не греют, горят грузно.

Ожидание неимоверно. Храм цепенеет.

Дверь в притвор распахнута настежь,

Тянет сырым предзимьем. Зябко

Утянув кулаки в рукава ряски,

Натан невидяще глядит под купол,

В уме продолжает

Письмо шурину, и ласточка мысли,

Пробив плотный,

С нарисованным пристальным Тетраграмматоном,

Купол, попадает

Сразу туда, в жару и лазурь Галилеи:

«Не хвали мне свой кибуц, Лёва!

Знаешь, деревенский мальчик,

Попроси его нарисовать марсианина, нарисует

Всё ту же корову, только что воображенья

Хватит раскрасить её в зелёный.

Так и ты, мой милый:

Лагерь, лагерь, как есть лагерь!

Так ты в него врос, уж прости, Лёва,

В червонец свой знаменитый неразменный,

В лабиринт памяти твоей окаянной,

Что и там, в Галилее, как в Караганде всё устроил.

Ради Христа (ох, прости), ради всего святого,

Пожалей хоть мальчиков и Фаю!.. Ладно, ладно, не буду.

Но меня не проси, я не приеду:

Я не любитель трудиться строем,

С меня хватило лагерей пионерских.

Поверь, дедовщины мне и здесь хватает,

Чтоб я ещё ехал к вам иметь это счастье.

Какие вы там всё же до сих пор советские, Лёва!

Не зря вас Бегин терпеть не мог в своё время.

Знаешь, сейчас я.»

Гулкий колокол задрожал, расплылся.

Ещё, и ещё. И вслед, не дождавшись

Сорокового удара, мелкие торопливо,

Взахлёб грянули, пошли вприсядку: едет,

Едет! Зашевелились

Казачьи цепи, из чёрного джипа неуклюже

Заспанный выбрался мэр, за ним — его секретарша,

Староста поудобнее перехватила

Поднос с рушником–хлебом–солью

Посиневшими на холоде дланьми,

Настоятель вытер пот под камилавкой,

В последний раз, тоскливо и мутно,

Оглянулся на сонм духовенства,

Выстроенного по ранжиру вдоль ковровой дорожки,

И выступил вперёд, держа перед собою

Крест, как держат

Старейшины, изнемогшие от горя,

Ключ от города, победителю подносимый.

Едет, едет! Натан торопливо

Ухватился за золотую нить, устремлённую в купол,

И втянул ласточку обратно.

Натана толкнули слева, справа,

Строй злащёных, маститых протоиереев

Качнулся, сломался; зашипел басом

Кирпичнорумяный, пеньковые локоны в скобку,

Секретарь епархии, председатель

Местного отделения могущественного

«Союза хоругвеносцев»,

Повёл очами, ткнул великоросским перстом в Натана:

«Э, кто там… э, ты, отец!

Быстро в алтарь, принеси митру!

Да не туда, блин! Ты что, тупой?!

Куда, куда по орлецам!

Быстро, отец, вон там обойди!» Натан,

Наступая на полы рясы, бежит в алтарь

(Ступени вдруг выросли в человеческий рост,

Сердце остановилось в низу живота) — храм,

Понимающе осклабясь, глядит

Ему в спину, один взгляд на всех,

Братья и сёстры, овцы и волки, весь приход,

Все наши (кто не был — тот будет,

Кто был — не забудет), весь этот

Новый Израиль, народ книги —

Платонова, Нилуса, «Розысканий»Даля

И тысячестраничных Марковых глав.

Шпицрутены взглядов, плотный строй вдоль ковровой дорожки —

Лагерь, лагерь, бедная моя память,

Чахлые сосны, ржавая колючка поверх забора,

Пионерское лето, подряд два сезона этой муки,

Играют в «стенку», спинами плотно вдоль коридора —

Ждут. И вот входит тот, кого ждали,

Тощий, большеухий, в тесной синей пилотке,

Узлом завязана потерявшая эластичность резинка

В вечно сползающих с мосластых ног шортах —

Со слюной восторженный шёпот: «Гля, ребя, идёт!..

Мать сказала, что он — жидёнок».

«Кто?» — «Ты чё, дурак? Они Бога распяли,

А потом Гагарина в космосе отравили.» —

Дружно, взахлёб смеются —

Босоногое, заливистое детство! —

Толкают от стены к стене, и девчонки тоже,

Пропинывают, как тряпичный мяч, вперёд по коридору,

И так, стоит прийти в столовую, раз за разом,

И только не смотри вниз, не опускай взгляда,

Не дай вытечь, не урони, пронеси насквозь,

Не показывай им! Только

Доберись, долети толчками (кто сосчитает,

Сколько раз ты споткнёшься

На этой виа долороза, на щелястых крашеных досках,

В солнечных жарких сосновых пятнах лета,

В этом коридоре до сих пор не кончающегося детства!..)

В алтарь — ступенька, две, три — из алтаря, скорее,

Скорее, скорее! Он уже близко.

Колокола взрявкнули и застыли.

Казаки цепи сцепили крепче.

От лимузина отделилась фиолетовая гора,

Двинулась, тенью хлеб–соль накрыла, задела крест.

Надвигается, грядёт.

Паникадила замигали в неполный накал.

Прихожанки платками устлали путь.

Губы женщин поджаты, утробы ниц.

Под благословение клонятся как ковыль.

Как по жухлым листьям свинцовый мороз,

Владыка вступает в храм по платкам.

Жезл белое с хрустом вминает в пол.

Исполатчики втянули воздух начать.

Кадила армейской отмашкой рубят влязг.

Бегом, бегом (ох, вроде бы, успел)!..

Скорей, скорей, подходят к руке,

Скорей (только в глаза не гляди, неписаный блюди устав,

Долу, долу лицо, не поднимай)! Рука,

Тяжкая, однозначная, пористая, как имперский туф,

Белёсая, как белужий жир,

Воздвигается, заслоняет мир

(А сердце: бух, бух. Бух. бух.

Бух (умер?). Бух. умер! Ох,

Бух! Бух.

Умер. Бух умер. ох! Что

Только в голову лезет; не стоило,

К встрече архиерея готовясь,

На ночь перечитывать «Заратустру»!)

И тут

Ласточка, о которой забыли все,

Отчаянно цвиркнула, рванулась — лопнула

Тонкая золотая нить —

И устремилась насквозь, прочь,

В солнце, в ласковое и повелительное

Небо, туда,

Где лилии полевые, где летучие возлюбленные сёстры, где

Наша первая любовь жива,

И храм затих, и сотни пар глаз

Ошеломлённо уставились в её полёт,

Задрал голову хор — макияж, платки,

Звякнул об пол оброненный камертон,

И конопатый иподиакон, блюститель владычня жезла,

И грозный епархиальный секретарь,

И все прихожане, стар и млад, все —

Уставшие, любопытные, склочные, нераскаянные, свои,

И сам владыка, архиерей–гора,

Одинокий, как кит, переживший свой век старик,

Так глядел, что тяжёлая латунь глаз

Вдруг отлила бирюзой,

И в нелепой ряске, потный, испода бледней,

Кадыкастый батюшка Натан,

И храм глядел барочными провалами бойниц —

Туда, в Галилею! — и там

Беззаконную, вольную ласточку заметил кипучий Лев —

Вверх летит, вверх! —

И сердце его ринулось

Сквозь солёную ткань хаки, сквозь

Расплывшиеся наколки на узком коричневом киле груди,

И Лев трактор остановил, спрыгнул,

Побежал, теряя сандалии, через пахоту,

Через поле — шляпа, выдубленная зноем добела,

Старая, пережившая все три алии,

Чудом держалась на морщинистых ушах,

На пучках жёстких седых волос —

Молодого напарника, сына, с книгой прикорнувшего в тени,

Толкнул в бок: гляди! Молодой

Заложил томик Дойчера пальцем, лоб

Козырьком ладони увенчал,

И оба молчали, и тоже долго глядели вслед

Ласточке, стремглав вторгающейся в свет, но

Не растворяющейся в нем.