«Начало восьмидесятых. Владыка Гурий (Петров)...»
Начало восьмидесятых. Владыка Гурий (Петров)
получает какую–то грамоту от властей.
Владыка нынче не в духе. Вчера наломали дров
трое семинаристов. Запустили гостей
в общежитие. Правда, обошлось без девиц,
но лучше бы уж девицы — все поступают так.
Начальник борьбы за мир говорит о защите границ.
На средства епархии, вероятно, построили танк.
Гурий тучен, отёчен, одышлив, разряжен в парчу.
В зале душно. Какой–то лозунг на полосе кумача.
Гурий молится в сердце своём: «Я этого не хочу!»
Товарищ вещает про плуг, перекованный из меча.
«Я не верю в Бога (конечно, не веришь), но я
верю в Русскую Церковь (ещё бы! зал
взрывается аплодисментами), в епископат ея…»
(«Ея» — славянизм.) Ну, что же, неплохо сказал
товарищ, а перед собранием, зайдя в кабинет,
велел: «Не трогайте мальчиков, это свои,
от соседей». И надо прищучить гэбистов, но нет,
теперь не выгонишь их, пусть бесятся, бугаи.
Христос страдал и Церкви велел страдать,
Вот, обведут стукача трижды вокруг алтаря.
Прочитаешь над ним: «Божественная благодать,
недугующия врачуя»[22]. Молитва пропала зря.
Ничего не изменишь. «Аксиос![23]Многая лета!» В Дому
Божьем полно постояльцев, приятелей Сатаны.
Снова: «Многая лета, Владыко!» Впрочем, ему
жизни месяца два, и те ему не нужны.
