Который год в Крещение оттепель! Право, мнится:

Последние времена грядут!.. Впрочем,

В этакую пору — с крыш каплет —

Самое время прогуляться.

Отец Натан, выйдя из переполненного храма,

(Дышат в затылки, стук банок, хруст пластиковых бутылок),

Движется окраинным переулком.

Навоз, вмёрзший в колеи, курится, шалое солнце, ветер,

Иордань перистого неба,

Птичьи буриме, полы рясы волглы —

Идёт, держась, как в бомбёжку,

Подветренной стороны; и недаром:

Навстречу, другой стороной переулка,

Прогуливается общественный Натанов недруг,

Вышагивает, век бы его не видеть,

Редактор ультраправой газетки «Доколе!»,

Председатель городской ячейки Национал–Единого фронта,

Пропагандист «Русских вед» и праарийства,

Лев Моисеевич Голосовкер

(Урождённый, как гласит предвыборный ролик,

Полушвед в одиннадцатом колене).

«О Господи! Сейчас начнётся: "Чесноком запахло!

А, презренный выкрест, пятая колонна,

Семитский волк в овечьей рясе!

Ну, как вам, ваше преподобие, айводо зоро —

Чужое служение? Много ли воды насвятили

На продажу суеверным старухам?

То–то будут рады

Ваши братья по ложе! Ликуй, мировая закулиса!

Растлили страну, развратили белую Гардарику,

Продали Курилы японским евреям!.."» — отец Натан

Убыстряет шаг, — «Ну, вот, остановился!..

Содрать бы с тебя, Голосовкер, казачью папаху,

Обнажить бы твою пархатую полушведскую черепушку,

Сокрушить бы

Двух–трёх гнездящихся тамо змиев!

А лучше — содрать бы галифе, да розгу!..» Голосовкер,

Помедлив, молча проходит мимо.

Отец Натан устыдился было вслед: надо же, осудил с ходу! —

Но при слове «розга» вспомнил берёзу; да,

Берёза. Вот ради чего он ушёл, не дождавшись

Конца молебна. Вздыхая,

Отец Натан вытирает пот под ондатровой камилавкой,

Вытирает пот. За другим поворотом

Скрывается змеиный Голосовкер.

Солнце млеет, пьян и по–весеннему ласков

Сиреневый, белозубый,

Сорвавшийся в самоволку ветер,

И так пряно кривы переулки в городке в полдень,

Что оба, шедшие вроде бы в лоб друг другу,

Вдруг встретились — там, куда пробирался каждый:

На кладбище, у старой, угольно–розовой берёзы.

Потоптались, друг друга как бы не замечая,

И — куда деваться? — пристроились у корней, на скамейке,

Под вечнорусской берёзой.

Утихли оба. Голосовкер курит,

Отец Натан молится без слов, крошит синицам печенье.

И все пустоты нашего ада, мнимости нашего рая,

Пристрастия, беспристрастности, прошлое, будущее, —

Да есть ли они в этом настоящем,

В этом сияющем полдне,

Когда январь вырядился весною,

Когда у Бога на небе праздник, а у зимы — отпуск,

Когда есть родина, кладбище, снег, берёза!

Отец Натан любит это место

За его вечность. Лев Голосовкер

Тоже любит втайне — просто потому, что любит.