В Ближней Антониевой пещере святой Киево-Печерской лавры нетлен­но почивают мощи прп. Илии Муромца, по прозвищу именовавшегося Чоботок. Левая его рука пробита копьем, а правая изображает трехперстное сложение для крестного знамения. Думают, что он преставился в 1188 году. Народное предание отождествляет его со знаменитым богатырем русских былин Ильей Муромцем1173. Былинный ге­рой объял в сказаниях все время Киевской Святой Руси. От святого князя Владимира Красное Солнышко до Владимира Мономаха и даже позднее. Такое бывает в народных сказаниях. Былины о славном Илье Муромце мы приводим в изложении писателя Георгия Юдина1174. Наши размышления вставлены в былин­ный текст в угловых скобках.

«Злосмрадный змей, от Адама и Евы чинящий зло людям, учуял своим поганым нутром, что под древним городом Муромом, в селе Карачарове, у простых родителей родился чудо-мальчик, будущий сильномогучий бога­тырь Илья Муромец.

Затрепетал, затрясся змей, завертелся от страха на своем свернутом в кольца хвосте. Ведь силой, данной ему самим сатаной, мог он видеть впе­ред, через многие годы, что малец этот родился ему на погибель».

<Все началось, как в истории Многострадального Иова, через прямое действие сатаны, попущенное Богом. Змей-сатана навел над Муромом гра­дом и над селом Карачарово страшную бурю. Какой-то сгусток тьмы влетел в открытую избу, где лежал в зыбке Илья-младенец, а отец его Иван на покое был, мать Ефросиния в Оке-реке пеленки полоскала>.

Охнула Ефросинья, уронила в реку полосканье и, не чуя под собой ног, побежала к дому...

Дрожащими от страха руками схватилась Ефросинья за зыбку и увидела, что нет в ней Илюши, а лежит он на полу в вышитой рубашонке живой, но неподвижный и белый, как мел...

С той поры, как испортил Илью поганый змей, отнялись у него руки и ноги и не мог он ни ходить, ни легкой работы рукам дать, только сидел на лавке и с великой тоской молча в пол глядел.

…………………………………

Эх, летят годки быстрыми птицами, кому в радость, а кому в тягость. Двадцатый год уж Илья сиднем в избе на лавке сидит.

А хорош-то собой, а в плечах могуч – любо-дорого поглядеть, но от не­мощных ног своих на весь белый свет осерчал. Слова лишнего из него не вы­тянешь, «да», «нет» на все матушкины разговоры сквозь зубы еле вымолвит и опять сумрачно в угол уставится и глядит не мигая, будто там его беда за­таилась.

<А обидно Илье было, когда слышал, как на масленицу с другого бере­га Оки буйные молодцы всегда муромских били. А тут еще девица Улита к Илье похаживала да утешала его. Всегда после ухода Улиты Илюшина душа будто от теплого солнышка оттаивала, и не заметил он, как стал ждать ее, когда она еще придет. А на эту масленицу узнал Илья, что Улита под венец за кого-то с того берега пошла. И плохо стало ему, воспротивилась душа его Божьему промыслу, взбунтовалася.

И страшная началася борьба. Как в древние веки Иов Многострадальный, так ныне Илья из Мурома бранными помыслами на Бога пошел. Говорила ему мать, что всех любит Господь>.

– Как же, «любит»!! – взревел вдруг Илья так страшно, что батюшка с матушкой, будто громом пораженные, на пол повалились.

– Если Он меня так любит, за что же наказывает?! Двадцать лет я коло­да колодой! За какие грехи?! Если же Он без вины надо мной потешается, то и я Его из души вон вырву.

И тут безумец, бесом ослепленный, рванул с себя крест нательный и что есть мочи в дверь швырнул.

Испуганной ласточкой метнулся медный крестик с порванной бечев­кой и у самой двери вдруг замер в воздухе. Илья от этого чуда будто не­мой сделался, рот разевает, а слова в горле стоят. Оглянулся беспомощно на родителей своих, а они, сердешные, тихо, не шевелясь, на досках лежат, будто спящие.

– Ах, Илья, Илья! Вот до чего ты в печали своей дошел, – вдруг невесть откуда раздался тихий голос.

<Илья против Бога возроптал, возмутился и, сбросив крест с себя, в брань вступил. Бог же посланника Своего послал. И крепко обнялись они в брани сей. Хавакук (Аввакум) означает «объятие». Вот и идет издревле та брань на земле>.

– Кто здесь? – вздрогнул Илья.

И тот час в том месте, где его крестик неподвижно застыл, воздух стал нежно-белым, как облачко на небе, а из облачка этого мягко шагнул к Илье чудный, светлый образом незнакомец. Высокий, стройный, лицо молодое, безусое еще и нежное, будто девичье. Глаза темные, глубокие и печальные- печальные. Такие только у святых на иконах бывают да у великих стра­дальцев.

…………………………………

– Что за наваждение? – оторопело думал Илья. – Да кто ж это такой?

– Я князь Глеб, – тихо молвил гость, – сын великого князя Владимира.

– Да быть того не может! Уже сто лет минуло, как Глеба Святополк ока­янный убил!

Молодой князь отвел левую руку с груди и увидел Илья прямо под его сердцем страшную, смертную рану от широкого ножа.

– Ну, теперь веришь ли? – печально спросил мученик. – Видишь – убит я братом своим, но милостью Божьей вечной жизни удостоен и с тобой гово­рить могу.

– Да как же это? – поразился Илья. – Да за что мне милость такая – со святым говорить?!

– Трудно тебе, укрепить тебя пришел... Знаешь ли ты, что твое имя зна­чит? Крепость Божия1175! А какая же ты крепость, ежели унынию поддался? Тяжкая это болезнь, начало злоумия. Вот уж и Бога корил.

– Да корил, – набычился Илья, – тебя вот, князь, спросить хочу. Ответь мне, если знаешь: за что меня Господь калекой сделал и к лавке пригвоз­дил?

– Никто не знает и никому не дано знать, почему Господь посылает ту или иную скорбь и несчастье [сам-то Глеб в юности братом родным убит был, а очень жить хотел и умолял сохранить ему жизнь. – Г.Ф.], но, думаю, что они посылаются по грехам нашим.

– Да какие же у меня, младенца, молоко еще сосущего, грехи были?! – сжав кулаки, гневно крикнул Илья.

Князь долго и внимательно посмотрел на него и тихо сказал:

– Быть может, Бог тебя от несотворенных грехов спасает. Видно, не на пользу было бы тебе здоровье.

– Каких таких несотворенных грехов?!

– Вспомни, как ты будто котел со смолой кипящей клокотал, когда левобережные молодцы муромских на Оке били? Была б в твоих руках и ногах сила, ты бы, долго не раздумывая, сколько жизней по чем зря загубил?

Илья сумрачно глянул на свои пудовые кулаки.

– А сегодня, – мягко продолжал Глеб, – что ты подумал о женихе Улиты?

– Я б его, сморчка, если б здоров был, по самые конопатые уши в землю вбил, – тяжело вздохнул Илья.

– Вот и еще невинную душу загубил бы. Говорю тебе, в ком злоба и ярость там прибежище сатаны, а в ком любовь, надежа и вера, в том Христос живет. К тому лукавый не прикоснется.

Утишился Илья, молчит.

<Здесь глубинная мысль теодицеи. Грех – причина страданий. И бывает, так, что не грех совершенный, а страдание – за грех наказание; но грех не­совершенный, а страдание – средство предотвращения, недопущения греха. Юная удаль Ильи могла бы сделать его злодеем; благой и мудрый богатырь должен был сначала в бессилии тридцать лет на лавке высидеть>.

– Не унывай много, улыбнулся Глеб, – и наказания Господня не отвер­гай и не тяготись обличением Его. Ибо кого любит Господь, того наказывает и благоволит к тому, как отец к сыну своему.

Поднял Илья мокрое от слез лицо, шепчет горестно:

– Нет мне теперь пощады от Него... Ведь увидел Он сверху, сквозь крышу, как я крест с груди сорвал...

– Милость Бога бесконечна. Апостол Петр трижды от Него отрекался, но плакал горько, раскаялся и прощен был. И сейчас Христос невидимо сто­ит пред тобой и видит слезы твои. Знай, прощен ты, и вот знак тому.

Раскрыл ладонь, и к Илье тихо, словно перо по воде, поплыл медный крес­тик, бесшумно скользнул за ворот холщовой рубахи...

Торопливо, будто щитом, накрыл Илья широкой ладонью маленький, теплый крестик, а князь ласково сказал:

– Помни Илья, что ты – Крепость Божья, а посему верь и молись, и обяза­тельно услышит тебя Господь, и исцелен будешь.

– А когда? – простодушно хотел было спросить Илья, но вместо князя опять белоснежное облачко заклубилось и медленно растаяло...

Долго неподвижно глядел перед собой Илья, и глаза его были уже не тос­кливые, как болотные топи, а как родники чистые, а мысли высоко в зимнем небе белыми-белыми голубями летали»1176.

И еще десять лет прошло и три года, а всего уже было Илье из Мурома тридцать и три года. Пришли к нему в село Карачарово однажды «две калики перехожи», и был Илья исцелен. Тогда «он услышал во себе си­лушку великую». Калики предрекли ему богатырские подвиги и то, что смерть ему «на бою не писана». Свершил Илья многие подвиги великие, а когда уже «не стало мочи бить неиссякаемые рати супостатов», то при­шел он в обитель Киево-Печерскую, где в монашеском чине неустанно отражал врагов бесплотных. Когда же день, Богом определенный, при­шел, то переселилась душа его в небесные обители, а нам осталось тело его нетленное.

И не было бы ратных подвигов, былинами воспетых, если близ Мурома в селе Карачарово прежде тридцать лет и три года не просидел бы он сиднем на лавке. На лавке той величайшая брань была. Там бранился он с Богом и там пред Богом смирился.