Повесть древняя, но вечно новая.

Это повесть о том, как верующая мать борется за своего погибшего сына. Сына, которому не нужны ни Бог, ни благочестие. Сына, которого, может быть, уже и Сам Господь Бог оставил, но которого не может оставить мать.

Так было. Так есть. Так будет, пока день сменяется ночью, а ночь сменяет­ся днем; пока стоит мир.

Это было на северном берегу Африки. Это было 13-го ноября 354 года в небольшом городке Тагасте. В то время это была Римская колония, куда римская культура внесла свой суровый воинский закон и распущенность нравов. А еще в Тагасте в то время было уже и много христианских церквей и, как водится, ересей – донатистов, ариан, манихеев.

Родился Августин. Его отец Патриций поклонялся богам, а Моника, мать, была усердной христианкой.

«Патриций взбежал по ступенькам террасы и, стараясь не шуметь санда­лиями, приоткрыл дверь. Моника поманила его рукой. На широком ложе, среди тонкой белой материи, он разглядел розовое личико ребенка.

– Он улыбнулся, – прошептала Моника, замерев от счастья.

……………..

Он начал ходить и лепетать первые слова под ласковыми взорами матери и няни. В доме этот крошечный пришелец занял главное место, начиная со слуг и кончая самим отцом, все стремились угодить ему и побаловать его.

…………….

Счастливая мать гордилась своим красивым, здоровеньким, умным ма­леньким сыном, но не забывала она и о его духовном развитии. Несколько раз в день она складывала ладони его ручонок и говорила ему слова молитвы. Имя Господа Иисуса Христа стало одним из первых, выученных им. Путаясь в словах, он повторял за матерью молитвы, и она, счастливая и гордая, по­крывала его личико поцелуями».

По обычаю того времени ребенка не крестили, а только осенили крестным знамением его лоб и дали щепотку соли, занеся в список оглашенных.

«Страстная натура (Августина, ставшего уже отроком) с увлечением от­давалась удовольствиям... Это привело к тому, что Августин научился лгать учителям, чтобы избежать наказаний, красть дома из кладовой фрукты и печенье, чтобы давать их товарищам за решенные для него задачи (Авгус­тин очень не любил математику, она была ему скучна), но хорошая память и красноречие выводили его часто из затруднений [выкручивался! – Г.Ф.]: наказания стали редки, учителя были им довольны.

Августина влекло к театру. Он не пропускал ни одной постановки, повто­рял представления перед товарищами, подражая игре артистов.

……………….

Мать инстинктивно чувствовала и понимала всю сложность натуры стар­шего сына: для таких, как он, не бывает середины. Он станет святым, или...

– О Боже, помоги ему, – шептала Моника при одной этой мысли, – падет низко, и в своем падении увлечет многих за собою.

Она стала его матерью по плоти, она же должна стать матерью его духов­ного «я» [Это для нее очевидно. Родив ребенка, она ни при каких обстоятель­ствах не готова согласиться, чтобы он погиб. – Г.Ф.].

В детстве было легко взять сына на колени, заставить сложить рученки и повторять за собою слова молитвы, теперь он – подросток и постепенно ускользал от ее влияния. Она видела его только урывками. Школа, театр, товарищи отвлекали Августина, он редко бывал дома. Когда же случа­лось ему быть свободным, то отец и сын находили о чем поговорить друг с другом, и она слышала их шутки, хохот Патриция и звонкий, немного смущенный, смех мальчика. [Изначально грех смущает отроческую душу, потом – шаг к греху, который позволяют себе взрослые, и совесть исчеза­ет в дымке уходящего детства. Вот она – взрослая жизнь, в которой так многое можно! – Г.Ф.].

Моника искала помощи, как всегда, свыше [От детства и детской невин­ности осталась только благочестивая мать. – Г.Ф.]. Августин стал главным предметом ее молитв, они становились все продолжительнее, все жарче. Вместе с тем вера ее укреплялась – Господь не откажет ей спасти душу лю­бимого сына. Ее материнская любовь восторжествует над опасностью, угото­ванной силами ада, и тот же материнский инстинкт подсказывал ей, что опас­ности будут, и действительность оказалась страшнее ее предположений...

…………………….

Августин провел год в безделье.

Жизнь... разбудила в нем спавшие до того инстинкты и его огненный темперамент жаждал любовных приключений. Отец был доволен, что сын становится мужчиной, а Моника беспокоилась. [Как часто отцам нравится первый раз закурить с сыном, выпить водки, поговорить о любовных похож­дениях! – Г.Ф.]. Она позвала Августина в свою комнату и наедине серьезно поговорила с ним о целомудрии, об его молодости, о предстоящей карьере, просила избегать чужих жен, избегать водоворота, в который он может лег­ко попасть, но Августин лишь посмеивался. Жизнь, казалось ему, рассыпала перед ним, победителем, свои лучшие дары. Собственные пробуждавшиеся силы опьяняли, опасения и страхи матери только смешили.

Моника скорбно отпустила голову. В первый раз ее сын высмеял свою мать.

…………………….

Прежнего мальчика, порывистого, увлекающегося, но ласкового и нежно­го, она уже в нем не находила. На его месте оказался другой, в котором не­льзя было отыскать следов детской набожности и ее наставлений.

…………………….

Он хвастался своими действительными или воображаемыми победами перед товарищами и матерью. Это заставляло ее страдать еще более. Он на­смехался над ней и над ее опасениями, дразнил своей испорченностью, часто преувеличивая ее, и следил, насколько это огорчало мать, но в глубине души презирал себя, уважал и любил ее, зная и чувствуя, что она молится за него, борется за его душу.

Это было самое дикое и безалаберное время его жизни...».

Августин уехал в Карфаген.

«В это время Августин действительно закружился в жизненном водово­роте... Началось его «иго греха»... Трясина засасывала, а ему еще не было де­вятнадцати лет!»

Моника приехала к сыну в Карфаген в его отсутствие. И вот он пришел. «Ввалившиеся глаза на осунувшемся лице сына избегали ее взгляда. ...На­пряженные нервы Августина не выдержали ее ласкового взора, слезы пока­зались на его глазах:

– Мама!... Только что родился мой сын, сын греха».

Августин пал. Он теперь блудник.

За падением – падение. Августин впал в ересь манихейства. Он теперь – еретик.

«Монике казалось, что весь мир внезапно полетел в бездну... Мысли бежа­ли, путаясь в ее пылающем мозгу.

Ее сын, ее любимец... Она прощала ему насмешки; она приняла малютку Адеодата – его «сына греха»; она жила для него... но Бог для нее был выше всего, выше своего собственного сердца».

Надломленная Моника, внезапно решительно выкрикивает Августину:

«– Вон, вон, из моего дома! В нем нет места для еретиков!

………………………………….

Моника плакала по нем, как по умершем».

В невероятных и нестерпимых муках о сыне Моника идет к епископу. «Разговор со святым старцем ее утешил. Епископ убедил ее предоставить все времени... Провожая Монику, умудренный годами и святой жизнью, епископ добавил:

– Бодрись, дочь моя. СЫН СТОЛЬКИХ МОЛИТВ НЕ ПРОПАДЕТ».

Эта была победа. Еще долго Августин будет блуждать по греховным путям сего мира и ересей, но он уже вымолен – дитя стольких молитв погибнуть не может! Такова была страшная борьба матери за сына пред Богом. Блудники и еретики Царства Божия не наследуют1168. Однако слезы матери этому блуднику и еретику погибнуть не дали! Она встала в проломе за сына своего и Мо́гущий погубить согрешавшего1169не смог погубить сына стольких материнских слез!

Моника:

«– Августин, я видела сон: прекрасный юноша в белых одеждах уверил меня, что ты будешь там же, где я. О, как я счастлива. Мои молитвы, я знаю, я верю, будут услышаны!... мне было обещано, что где я, там будешь и ты».

Сколько верующих матерей отчаивалось о рае, думая о том, что дитя их чрева попадет в ад. Им и не хотелось в такой рай.

Моника знала, что там где она, там будет и ее сын.

Однако еще до́лги были пути греха Августина.

Немеряно было и количество все продолжавшихся слез материнских мо­литв. Ее сын хочет теперь в Рим, там, в великом городе он ищет наполнить все более меру своих беззаконий. И при этом он любит, очень любит свою мать.

Обманув мать, Августин отчалил от Африканского берега, мыслями и же­ланиями вперед корабля устремляясь в Рим.

«– Августин! – выбежала Моника на берег.

…………………………………….

Корабль, распустив паруса, быстро уносился. Длинная белая пена, как кружевная пелена, тянулась за кормой. Далее волны разбегались полукру­гом, и на них показывались белые гребни. Ближе, ближе... вот волны раз­бились о берег у самых ее ног... быть может, эти волны касались корабля, уносившего неблагодарного сына...

Белые паруса скрылись за горизонтом.

Женщина на берегу медленно опустилась на мокрый песок. Моника раз­разилась безудержными рыданиями».

……………………………………

Рим. Милан.

Августин там, Моника здесь.

И вот Августин сам зовет свою мать – Моника спешит на его зов.

«Как будто, чтобы испытать ее веру, сильная буря разразилась на море. Молнии бороздили зигзагами почерневшее небо. Разбушевавшееся море вздымало свои волны к тяжелым тучам. Раскаты грома наводили страх...

Маленькая женщина, кутаясь в свое покрывало, спокойно переходила от одной группы к другой (по палубе корабля), поддерживая надежду на спасе­ние. Моника ни минуты не сомневалась. Ей было обещано свыше благопо­лучное путешествие [ведь ее сын еще не спасен, еще в грехе – она, Моника, еще нужна! – Г.Ф.], и она старалась вдохнуть бодрость в окружающих.

Паника утихла...» К берегу Италии причалили благополучно.

И настал день. В Милане через святого Амвросия – архиепископа Авгус­тин познал истину. Настал день, и Августин, в рыданиях ничком лежавший на земле, услышал:

– Tolle, Lege! Tolle, Lege! – «Возьми, читай! Возьми, читай!».

Августин открыл книгу Священного Писания. Он и его друг Алипий по­знали Господа. Свобода от греха была найдена, мир души обретен.

«Моника, незаметно подошедшая к ним, слушала молча. Счастье свети­лось в ее глазах. Она видела, что теперь обращение Августина стало подлин­ным и что он хотел быть не только христианином, но и посвятить себя всеце­ло служению Богу.

С благодарностью подняла она глаза к небу:

– Ныне отпущаеши, Господи...

Ее миссия возле сына была закончена».

Моника отошла к Тому, Кого всем сердцем более всего любила всю жизнь. К Тому, пред Кем отчаянно всю жизнь боролась за своего сына.

Она совершила дело своей жизни и тихо ушла.

Не аду достался грешный блудник-еретик, а вселенской церкви – великий и несравненный учитель и святой отец. И раю – еще один спасенный житель.

Она боролась нескончаемыми материнскими слезами – и там, где она, там теперь и он.