***
В широком кругу трудов Феодосия писательство занимает особое место, и значение этого рода деятельности нужно оценивать, несомненно, высоко. Хотя установить состав написанного Феодосием с достаточной точностью и, следовательно, надежностью нелегко (относительно ряда приписываемых ему текстов существуют сомнения; другие имеют свои литературные источники, и не всегда ясно, идет ли в данном случае речь о чужом тексте, использованном Феодосием, или о собственной вариации этого чужого текста)[736], можно все–таки с достаточным вероятием говорить о ядре его текстов (ср. Еремин 1947) и делать заключение о значении трудов Феодосия в нравоучительной литературе на основании этого ядра. Но допустимо принять — и это будет вполне в духе времени, когда жил Феодосий, и следовавшей за этим временем эпохи — и более широкий взгляд. Согласно ему, учитываться должно все, что в сознании эпохи — читательском, о котором судить, конечно, трудно, и профессиональнолитературном (включая переписчиков рукописей) — усвоялось как «Феодосиево», приписывалось ему и ходило под его именем[737]. При существующих до настоящего времени многочисленных неясностях в разработке проблемы литературного наследия Феодосия, при многих пробелах в эдиционно–текстологической стороне этого наследия и явном дефиците в исследованиях текстов Феодосия и работах, посвященных ему (ср., впрочем, Висковатый 1939, 535–567; Орешников 1961, 481–487; Гудзий 1963, 62–66; Словарь 1987, 457–459) в последние 70 лет[738], наиболее целесообразным и «осторожным» подходом можно было бы считать такой, при котором учитывалось бы все приписываемое Феодосию, но любой вывод, сделанный на всем массиве условно — «Феодосиевых» текстов, понимался быотносительно. При подобном подходе и дальнейших успехах в исследовании этих текстов начала бы вырисовываться некая дифференциация общей картины, которая в свою очередь могла бы содержать некоторые дополнительные критерии в определении авторства тех или иных конкретных текстов.
Имея в виду тексты, принадлежащие или приписываемые преподобному Феодосию, можно сделать некоторые выводы о нем как о писателе и о значении его литературного творчества в истории русской духовной литературы. Это значение определяется рядом обстоятельств. Феодосий был одним из самых ранних русских писателей вообще и тем более в так называемой «нравоучительной» литературе[739]. Пространственно–временные рамки его творчества определяются достаточно четко. Сами сочинения довольно разнообразны в жанровом и тематическом отношениях и нередко оказываются основным и/или самым ранним источником сведений об особенностях русской жизни (причем не только монастырской) в третьей четверти XI века. Литературная деятельность Феодосия и его сочинения — важнейшая страница из начального этапа русской духовной литературы и письменности и уже поэтому существенна и в более широком плане истории русской литературы, духовности, просвещения. История дальнейшего бытования текстов Феодосия (многие из них пред ставлены значительным числом списков) тем более подчеркивает их роль в русской духовной жизни[740]. Наконец, то обстоятельство, что эти тексты были написаны (и/или использовались) фигурой такого масштаба, как Феодосий, придает им особое значение и требует привлечения к ним более пристального внимания. Наконец, нельзя пренебрегать и тем важным обстоятельством, что некоторые тексты Феодосия, видимо, имели хождение и за пределами Руси (ср. Яцимирский 1898а, 23–30; Никольский 1915, 68–71; Сперанский 1921, 159–161 и др.).
Нужно сказать, что в труженическом подвиге Феодосия его писательская, проповедническая, учительная деятельность занимает большое и очень важное место. Несомненно, она органическая часть всего его труженичества. Человек дела, Феодосий, конечно, и в Слове видел дело. Все, что им написано, подчинено делу, предполагает его и в значительной степени объясняется им, из него выводится. Феодосий, хотя и считал себя «не книжным человеком»[741], не профессионалом, но практиком, занятым множеством иных дел, не мог, конечно, отказаться и от этой деятельности, поскольку она давала ему ряд преимуществ по сравнению с другими трудами. Письменные тексты были ориентированы на более широкий круг их потребителей: их могли читать и слушать не только в монастыре или даже Киеве, но и в других местах, и не только сразу же по написании, но и значительно позже, как это и было на Руси. Тем самым эффект долговременности и дальнодействия написанного текста многократно расширял читательскую аудиторию и, следовательно, круг «просвещаемых». В тех случаях, когда в основе текста письменного лежал устный текст (поучение, отчасти молитва), предполагавший его произнесение в конкретной ситуации, этот продуманный и подготовленный (вовсе не импровизированный) текст на стадии своего устного бытия (даже разового, единократного) характеризовался эффектомнепосредственноговоздействия на конкретную ситуацию, а будучи записан и распространен, приобретал отмеченный только что эффект долговременности и дальнодействия и подчеркивал уже свое значение в связи с определеннымтипомситуаций, т. е. становился образцом, руководством, пособием.
Помимо этих соображений по поводу естественности обращения Феодосия к литературной деятельности, существует еще одно, более специальное и уже не раз высказывавшееся специалистами. Как известно, из святоотеческих авторов Феодосий особенно ценил писания Феодора Студита, устав которого был им введен в Печерский монастырь, откуда он быстро стал распространяться и по другим старым русским монастырям. Сочинения Феодора Студита, несомненно, оказали влияние на Феодосия–писателя; «и по тону, и по оборотам речи, и по всему» поучения Феодосия оказались «очень похожи на такие же поучения преп. Феодора Студита» (Макарий 1889, II:104). Будучи ревностным хранителем заветов Феодора Студита, Феодосий не мог быть
и их нарушителем, не исполняя одного из главных предписаний о произнесении поучений. Поступая же по 11–ой заповеди завещания преп. Феодора Студита, преп. Феодосий должен был произносить поучения не менее трех раз в неделю.
Как и Феодор Студит, не ограничившийся только поучениями, Феодосий тоже стал писателем, хотя такой обязанности ни устав Феодора Студита, ни его завещание на Феодосия не налагали[742]. Сравнение текстов двух этих писателей свидетельствует о безусловно хорошем знании Феодосием сочинений Феодора Студита, которыми он (как впрочем, и библейскими текстами), видимо, часто пользовался по памяти[743]. в этом смысле Феодосия, конечно, нельзя считать «не книжным» человеком. Его эрудиция и компетенция в тех областях, которые он затрагивал в своих сочинениях, были вполне достаточными, и он, несомненно, владел языком и стилем в той мере, чтобы достичь своих целей. Поэтому «некнижность» как самооценку Феодосия нужно скорее понимать как указание, во–первых, на то, что в этой области он был автодидактом, своим умом и опытом достигший умения и права писать, и, во–вторых, на то, что он не был писателем по преимуществу, но наставником, учителем, игуменом, и что в его сочинениях главное — то практическое ядро (как бы независимое от способов выражения), которое могло бы получить и более «книжную» и профессиональную форму.
Сочинения Феодосия в связи со всем, что говорится о нем в этой работе, заслуживают обозрения, хотя бы суммарного и, следовательно, далекого от полноты, и потому, в частности, что о них почти не говорится в ЖФ или, если они упоминаются, то или скороговоркой, не очень ясно, а то и вовсе прикровенно. Во всяком случае остается не вполне понятным, что из сочинений Феодосия знал Нестор, помимо так или иначе упоминаемых[744], ср. выше об «епистолиях» к князю Святославу, молитву о стаде, возможно, некоторые другие молитвы и отдельные высказывания Феодосия, которые при известных условиях могли бы быть соотнесены с соответствующими письменными текстами[745]. Правда, еще митрополит Макарий 1889, II:112 и сл. считал возможным присутствие в ЖФ трех отрывков из подлинных поучений Феодосия:
1. И ходяще же… руце согъбене на прьсехъ своихъ кожьдо да имате, и никтоже васъ да не преходить въ съмерении же вашемь, да ся покланяете кожьдо другъ къ другу, якоже есть лепо мьниху, и не преходити же отъ келие въ келию, но въ своей келии кожьдо васъ да молить Бога (43г).
2. Несть лепо намъ, братие, мьнихомъ сущемъ и отверьгошемъся мирьскыихъ, собьрание пакы творити имению въ келию свою. Како же можемъ молитву чисту приносити къ Богу, сокровища имению дерьжаще въ келии своей? О семь слыша Господа рекуща, яко «иде сокровища ваша, ту и серьдьца ваша», и пакы о събирающиихъ: «Безумьне, въ сию нощь душю твою изьму, а яже собьра — кому будуть?» Темьже, братие, доволни будемъ о уставьныихъ одежахъ нашихъ и о брашьне предъложенемь на трапезьници от келаря, а въ келии от сицевыихъ не имуще ничьтоже, да тако съ вьсякыимь усерьдиемь и вьсею мыслию молитву свою чисту приносимъ къ Богу.
3. Молю вы убо, братие, подвигнемъ ся постомь и молитвою и попецемъ ся о спасении душь нашиихъ…
и т. д. вплоть до
Темь же, братие, подвигнемъ ся преже дьни оного да получимъ благая она, избегнемъ же всехъ хотящихъ быти на неродивыихъ и не в покаянии живущиихъ (39а–39г).
Несмотря на скептицизм ряда исследователей в отношении этих выводов, наблюдения Макария интересны и перспективны, хотя, конечно, требуют проверки и развития. Более того, если соответствующие исследования, начатые этим выдающимся историком русской церкви и древнерусской духовной литературы, не получат продолжения, проблема реконструкции всего круга текстов Феодосия и вопросы текстологии его сочинений останутся вообще не решенными. Многое говорит за то, что в этих областях вполне реально достижение новых существенных результатов.
Если исходить из результатов изучения сочинений Феодосия от Макария до начала века, то «максимальный» состав (разумеется при всех неясностях и допусках) этих сочинений был описан в работе Никольский 1906. Учет его существен в разных отношениях, в частности, для определения общих тенденций в атрибуции текстов, когда–либо приписывавшихся Феодосию, именно ему. — Обычно все сочинения, написанные им или приписанные ему, распределяют по четырем жанровым группам: 1. поучения (к народу, к братии, может быть, к инокам [?]); 2. послания (к князю Изяславу); 3. молитвы; 4. «сказание» (см. Никольский 1906:160, но существуют и несколько отличные классификации, в частности, поучения иногда делят на те, что обращены к народу русскому, и те, которые адресованы братии; см. Макарий 1889, II:103–104; Чаговец 1901, № 8, 82 и сл.; ср. также Еремин 1935, 21–38; 1947, 159–184 и др.).
