Этот знаменитый памятник древнерусской литературы (далее — СЗБ), а также политической и церковной истории Киевской Руси относительно поздно и не сразу вошел в научный обиход. Честь первооткрывателя этого памятника уже в новое время принадлежит А. Н. Оленину («Письмо о камне Тмутараканском», 1806), хотя в церковно–риторической традиции этот текст был известен и ранее[182]. На СЗБ ссылается и Карамзин в первом томе «Истории Государства Российского» (I, примеч. 110, 284): с текстом он был знаком по харатейной рукописи из собрания графа А. И. Мусина–Пушкина и назвал его «Житием св. Владимира». Но первое издание СЗБ состоялось значительно позже (1844 г.)[183]. Как первая публикация, так и последующие издания[184]имели дело с отдельными списками и вплоть до недавнего времени не ставили перед собой задачикритическогоиздания СЗБ, которое учитывало бы все известные списки (сейчас их известно свыше 50), отражающие все три редакции этого текста. Отсутствие такого издания долгое время препятствовало исследованию памятника и воспринималось как серьезная лакуна, которую трудно было извинить только объективными трудностями[185]. Лишь десять лет назад эта лакуна, наконец, была заполнена (Молдован 1984). Разумеется, в области изучения СЗБ в прошлом было сделано немало ценного, особенно в конце XIX — начале XX века, и тем не менее, учитывая масштаб этого памятника и его роль в русской культуре и истории, научное исследование текста оставалось не на том уровне, который можно признать удовлетворительным. Трагические обстоятельства в истории России вполне объясняют то, что в течение практическим семи десятилетий СЗБ у нас не изучалось.

Только с начала 60–х годов СЗБ снова привлекло к себе внимание исследователей, прежде всего за границей (где, кстати, публиковались и работы русских ученых), и только очень редко и робко у нас (ср. Розов 1961; 1963:141–175; 1965; 1968; 1973; 1974; 1975:115–155; Müller 1962; 1968; 1971; 1975; 1976; Шохин 1963:10, 41–42; Elbe 1975:120–161; Mainka 1969:273–304; Danti 1970:109–117; Якобсон 1975 (1985); Мещерский 1976:231–237; 1978; 1981:40–52.

Ситуация у нас стала меняться с начала 80–х годов, и в существенной степени возобновление интереса к СЗБ было связано с приближением тысячелетнего юбилея введения христианства на Руси.

Главным событием этого последнего периода было издание текста СЗБ — Молдован 1984:78–180 (1–ая редакция: список С-591; 2–ая редакция: список Чд-262; Архаическая ветвь 2–ой редакции: список МК-207; 3–я редакция: список Сол-518; Архаическая ветвь 3–ей редакции: список Кир-134; сопоставительный анализ списков [до этого в деле собирания списков, их сопоставления и классификации последнее слово было сказано в начале века — Никольский 1907:29–55]. Это издание должно быть признано наиболее полным и текстологически и лингвистически надежным (надо отметить, что возобновителем традиции публикации списков СЗБ после долгого перерыва был Розов 1963:141–175 [Синодальный список — № 591], ср. также Розов 1975:115–155). В этот же последний период появился и целый ряд исследований, не говоря уж о работах популяризующего характера. Среди этих трудов — Молдован 1980:38–52; 1982:227–261; 1982а:67–73; Топоров 1983:91–104; 1988:1–127; Абрамов 1986:82–95; Любимова и др. 1986:39–55; Сумникова 1986:9–39; Макаров 1986:96–111; Мильков 1986:6–38; Поляков 1986:56–81; Наследие 1986:I–II; Словарь 1987:198–204 и др., не считая разделов, посвященных СЗБ, в трудах общего характера по древнерусской литературе и раннему периоду истории Киевской Руси и русской церкви.

Тем не менее количество лакун в исследовании СЗБ остается достаточно значительным. В частности, не вполне оцененным продолжает быть художественный аспект текста СЗБ, несмотря на проницательный анализ памятника в плане «поэтики грамматики» Якобсоном (точнее, речь идет об эстетическом аспекте памятника, как он отражен в «гимне», входящем в состав СЗБ)[186].

Как ни странно, исследователями обычно недооценивается или вовсе ими игнорируется и другой основоположный для СЗБ и весьма важный для истории древнерусской литературы вопрос о месте ^ в истории литературы, точнее — в самом начальном ее периоде (историко–литературный аспект). Наконец, результаты, полученные в ходе длительных исследований историками и археологами Киева и смежных территорий в конце I — начале II тысячелетий, как и самые недавние открытия в области связей хазарско–еврейской темы с Киевом, нуждаются в соотнесении с той исторической и вероисповедной проблематикой, которая так рельефно присутствует в СЗБ. Соответственно сказанному три круга вопросов стоят в центре внимания в этом разделе — место СЗБ в истории древнерусской литературы, поэтика текста (характеристикаструктурыпоэтических приемов, организующих СЗБ именно какэстетическизначимый и сознательно построенный как таковой текст, — аспект синхронного анализа поэтической системы)[187], историческая подкладка СЗБ предполагающая учет древнекиевских реалий той эпохи, когда возник этот текст. И каждая из этих тем возвращает нас к основной теме — СЗБ как источник наших представлений о первых десятилетиях христианства на Руси, сохранивший и донесший до нас то удивительное состояние ума, души и сердца, с которым трудились на новой для них и так не скоро обретенной ниве первые русские христиане —новые люди, «работники одиннадцатого часа».

* * *

Выбор СЗБ как начальной точки отсчета древнерусской литературы привлекателен уже потому, что этот текст очень точно локализуется вовремени, пространстве, и, более того, хорошо известно, в какихусловияхон возник. Из самого текста памятника следует, что он создан не ранее 1037 года, когда Ярославом была построена церковь Благовещения у Золотых ворот, и не позднее 1050 г., когда скончалась великая княгиня Ирина, упоминаемая в СЗБ как живая[188]. Скорее всего, отрезок времени, когда было сложено СЗБ, может быть сужен еще более. В этом отношении особого внимания заслуживают два предложения. Согласно Приселкову, СЗБ может быть отнесено к промежутку, отмеченному разрывом с Феопемптом и началом военных событий 1043 г., т. е. локализуется в отрезке 1039–1043 г., (см. Приселков 1913:98–99). Иной и при этом очень точный вариант хронологического приурочения СЗБ предлагает Розов (1963:147–148), исходящий из совпадения двух равных христианских праздников — Пасхи и Благовещения (СЗБ написано на евангельский текст, который читается только раз в году, в первый день Пасхи; другой евангельский текст, предполагаемый в СЗБ, относится к Благовещению — тема «стыка» Ветхого и Нового Завета закона и благодати) с завершением оборонительных сооружений вокруг Киева. Такое совпадение могло иметь место только в 1049 г., когда Пасха приходилась на второй день после Благовещения[189]. По мнению Розова, СЗБ «было произнесено на торжестве в честь завершения киевских оборонительных сооружений в церкви Благовещения на главных Золотых воротах на второй день после ее престольного праздника и в первый день Пасхи — 26 марта 1049 года»[190].

Независимо от разных вариантов хронологических уточнений рассматриваемого здесь текста, он, несомненно, является памятником 40–х гг. XI в., многообразно откликающимся на события этого времени. Особенно существенно, что сам текстдвоякимобразом отсылает к указанному отрезку времени — своим явным содержанием (включая своего рода хронологические индексы, отмеченные выше) и — на поверхности — не вполне и не для всех явным назначением (отклик и одновременно попытка воздействия на определенную ситуацию в киевско–византийских отношениях, которую в указанном отрезке времени практически нельзя спутать ни с каким другим событием). В этом смысле СЗБ может рассматриваться как текст о вполне конкретных исторических событиях,современныхтексту. Эти не названные явно в тексте, но все–таки слегка обозначенные и, главное, всегда предполагаемые события, собственно, и являются тем глубинным поводом, который вызвал историософские и религиозно–учительные рассуждения автора текста.

Если обратиться к ранним образцам древнерусской литературы в ееоригинальнойчасти, то оказывается, что СЗБ было составлено бесспорнораньше, чем другие тексты XI в., т. е. чем жития Бориса и Глеба (по меньшей мере на 30 с лишним лет по сравнению со «Сказанием» и уж тем более с Нестеровым «Чтением»)[191]и житие Феодосия (как и его поучения, которые едва ли могут быть старше середины 50–х гг. XI в.). Еще значительнее преимущество СЗБ в древности перед другими образцами риторической проповеди (Климент Смолятич, Кирилл Туровский, Моисей Выдубицкий) и сочинениями других жанров (житийной и паломнической литературой, «Поучением» Владимира Мономаха и др.), относящимися уже бесспорно к XII в. Строго говоря, из оригинальной литературы соперничать с СЗБ в древности могли бы предполагаемый летописный «Древнейший Киевский свод» (1037–1039)[192]или проповеди Луки Жидяты, но в обоих случаях перед нами тексты (или даже предположения о них), которые по разным причинам не могут быть включены в ту историю древнерусской литературы, где существенно наличие элементов поэтической образности. Разумеется, в XI в. на Руси уже существовалапереводнаялитература[193]. Но Псалтирь (как и некоторые другие ветхозаветные тексты) и богослужебные книги, переводные жития и хроники, повести и апокрифы (см. Мещсрский 1978) с точки зрения складывающейся истории древнерусской литературы, предполагающей некоеразвитие(даже в пределах относительно устойчивого канона), выступали как уже готовые тексты, данностииноголитературного круга — с несколько иной и более развитой структурой жанров, с отличающимися (и сначала более непосредственными) культурно–историческими связями, с более разнообразной читательской аудиторией (речь идет об общей южным и восточным славянам литературе на церковнославянском языке). Эти переводные тексты с их поэтической образностью оставались обширным и плодотворным резервом для складывания древнерусской литературы, но элементамиактивнойистории ее они становились лишь по мере своего собственного преодоления, уклонения от исходной нормы, включения в иные рамки с подчинением новым заданиям, т. е., короче говоря, в условиях становления категорииразличиямежду церковнославянским и древнерусским литературным узусами[194].

Следовательно, в общем контексте истории древнерусской литературы СЗБ обнаруживает свое преимущество и перед переводными текстами, но не в хронологическом плане (хотя, несомненно, нередко и в нем), а в аспектеоригинальности, т. е. в степени отклонения от канона и введения инноваций — особенно таких, которые были подхвачены и использовались позже в складывающейся литературной традиции. Но СЗБ в ряде отношений превосходит и многие оригинальные русские тексты более позднего происхождения. Особенно существенной с этой точки зрения оказывается степеньсамостоятельности, проявляющейся, прежде всего, в композиции целого. Разумеется, СЗБ содержит большое количество цитат, парафраз, примеров, заимствованных из ветхо- и новозаветной литературы, из «Слова на Преображение» Ефрема Сирина, из одной беседы Кирилла Иерусалимского, из житийной и апокрифической литературы[195], но эти заимствования чаще всего локализуютсявнутрикрупных блоков, не предопределяя композиции целого, но подкрепляя развитие новой темы с новым заданием и реализуя мозаичный принцип заполнения пространства текста. Нужно подчеркнуть, что в этом отношении СЗБ принципиально отлично от проповедей такого замечательного оратора–ритора, как Кирилл Туровский, в которых, как показано в ряде исследований[196], целое носит определенно компилятивный характер, тогда как удивительный дар индивидуальных вариаций ограничивается частными образами и виртуозностью мозаичной техники. Следуя сказанному, приходится заключить, что и в отношениикомпозициицелого СЗБ выделяйся среди оригинальных текстов XI в. (житийные композиции в слишком большой степени определялись каноническими образцами и строимым в соответствии с ним жизнеописанием) и позже — вплоть до «Слова о полку Игореве», где композиционная структура разработана с непревзойденным в древнерусской литературе искусством (интересно, что СЗБ предвосхищает композиционный прием столкновения двух временных пластов —старого времени и сего времени)[197].

* * *

Одним из наиболее сильных и очевидных аргументов в пользу защищаемой здесь точки зрения об особо тесных связях СЗБ с самыми истоками древнерусской литературы нужно признать впервые формулируемую в этом памятнике «русскую» идею. Речь идет о русскомответе–откликена сложившуюся нестандартную ситуацию, чреватую не только неожиданностями, но и опасностями.Вызов–вопрос, с русской (киевско–княжеской) точки зрения, был сделан Византией. Напряжение этой ситуации challenge–response, объяснялось не только и не столько требованиями Византии (к ним привыкли), но решимостью сформулировать «русский» ответ, расходящийся по самой своей сути с позицией духовной наставницы и покровительницы — Византии. И этот спор, в котором русская сторона в первый раз в своей истории вполне осознанно и богословски убедительно выражает идею равенства народов во Христе и, следовательно, в понимании и толковании высшего смысла его учения — истины и благодати, не был конфликтом исключительно престижного и, значит, несколько теоретического (во всяком случае — преимущественно знакового) характера. Спор–ссора был совершенно реальным политическим конфликтом, который сулил крупные неприятности Киеву. У русской стороны, видимо, не было типового беспроигрышного решения, и нужно было быстро (почти в импровизационном порядке) найти обоснованный, точный и вместе с тем не дерзкий, выдержанный с оглядкой на Византию и ее духовные основы ответ[198]. Таким — по меркам того времени — почти незамедлительным ответом, представленным на обсуждение и одобрение киевской княжеской (и, возможно, духовной) верхушке, и было СЗБ[199]. в этом ответе, ставшем фактом и русской историософской мысли и русской литературы в момент ее становления, чуть ли не впервые на Руси проявилось умение идеологического осмысления реальной нестандартной ситуации и выражения своей позиции в образно–литературной форме. Весь этот исторический эпизод, как и отражающий его текст–документ СЗБ, фиксирует и одно из первых и наиболее ярких проявлений русского национального самосознания: «не въ худе бо и неведоме земли владычествоваша. нъ въ руське. яже ведома и слышима есть. всеми четырьми конци земли» (185а) — мотив, нередко вспоминавшийся и позже, особенно в тяжелую минуту[200]. Но национальное сознание рождается не из претензии на исключительность, отличие от других христианских народов, а напротив, из уверенности в том, что русские, приняв христианство, войдя в царство благодати, сталитакими же, как и другие христианские народы, не хуже их. И у русских оказалсятакой жеучитель и наставник в вере, как и у других народов, и этот факт оправдывает вхождение русских людей в семью христианских народов, а Русской земли — в круг христианских государств[201]. Вероятное сопротивление греков канонизации князя Владимира (и, возможно, признанию его подвига равноапостольским) воспринимается в СЗБ как очевидная несправедливость, а сама борьба за канонизацию — как выполнение святого долга, как подтверждение права на равенство среди христианских народов[202], на духовное преемство.

«Русская» идея не исчерпывается, однако, сказанным и не ограничивается СЗБ, являющимся только частью тех древнерусских текстов, которые лишь в своей совокупности могут претендовать на адекватное выражение этой идеи в ее целостности. Именно поэтому лучшее уяснение СЗБ и его идей предполагает учет других основоположных текстов древнерусской литературы, развивающих иные аспекты той же самой идеи. В общем виде можно сказать, что идейным итогом работы русского самосознания в Киеве, начиная с 40–х гг. XI в. и до начала XII в., было формированиетрех, в конечном счете связанных друг с другом, идей–концепций, ставших вместе с тем и нравственными императивами русской жизни того времени, так или иначе продолженными в последующем развитии русского самосознания и, в частности, социально–религиозной мысли. Эти три идеи могли бы быть при первом приближении сформулированы следующим образом: 1) единство в пространстве и в сфере власти (ср. «Повесть временных лет», «Слово о полку Игореве» как наиболее представительные выразители этой идеи)[203]; 2) единство во времени и в духе, т. е. идея духовного преемства (СЗБ); 3) святость как высший нравственный идеал поведения, жизненной позиции, точнее — особый вид святости, понимаемой как жертвенность, как упование на иной мир, на ценности, которыене от мира сего(ср. тексты борисоглебского цикла).

Нужно заметить, что идея единства часто берется вне того контекста, в котором она связана с противопоставленной и уравновешивающей ее темоймногообразия, инакости. Собственно говоря, идея единства обычно малоактуальна для того, что уже едино. Напротив, многообразное (в частности,этоииное) нуждается в единстве, и высшая форма единства (одновременно и сильная позиция для проверки единства) обнаруживается в случае возможности объединения, сведения к целому максимального множества предельно разнородных элементов. В этом смысле единство может пониматься как указание того предела многообразия, когда еще остаются возможности синтеза элементов в некое целое. Сказанное относится и к идее преемства как единства многого (или иного и своего) во времени, как временного образа единства, и к идее святости, взятой в аспекте общей для всех ориентации на некий единый духовный образец, являющийся своего рода центром в той жизни, которая строится как imitatio Christi.

Все эти три составные части «русской» идеи сложились и успели отчетливо выразиться в отрезке между 1040 и 1120 гг., о чем свидетельствуют соответствующие тексты, указанные выше. Еще интереснее, однако, что сами истоки этих идей можно, кажется, локализовать 40–ми годами XI в. (или, по крайней мере, серединой этого века). Во всяком случае это бесспорно для той идеи, которая нашла выражение в СЗБ. Идея единства, так полно отраженная в «Повести временных лет», по–видимому, может предполагаться уже для ядра «Древнейшего летописного свода» (единство во христианской вере как правдоподобная идея «Сказания о распространении христианской веры на Руси») и во всяком случае для того этапа в развитии древнейшего русского летописания, который связан с деятельностью монаха Киево–Печерского монастыря Никона в 60–е—70–е гг. XI в., и с составлением «Начального свода» около 1095 г. Очень правдоподобно, что к середине XI в. относится и первый вариант идеи святости и святого — тем более, что «Сказание о Борисе и Глебе», по одной из версий, относится именно к этому времени. Во всяком случае связь всех названных идей в концептуальном плане, видимо, подтверждается и фактом их формирования в одном месте и в одно время[204]—в Киеве в середине XI в.

* * *

Появившееся на Руси, в Киеве, в более или менее точно устанавливаемое время, предназначенное для определенной среды и преследующее отчетливые цели, СЗБ стало ярчайшим литературным фактом раннего русского просвещения, связываемого с именем Ярослава Мудрого и красноречиво описанного в летописи (Лавр. 151–153) под 1037 г. (6545):

Заложи Ярославъ городъ великыи. у негоже града суть Златая врата, заложи же и церковь святыя Софья, митрополью и посемь церквь на Золотых воротехъ. святое Богородице Блгвещенье. посемь святаго Георгия манастырь. и святыя Ирины, и при семь нача вера христианьска плодитиса. и раширяти. и черноризьци почаша множитися, и манастыреве починаху быти. и бе Ярославъ любя церковныя уставы. попы любяше по велику, излиха же черноризьце. и книгамъ прилежа и почитая е часто в нощи и въ дне. и собра писце многы. и прекладаше от Грекъ и Словеньское писмо. и списаша книгы многы. и сниска имиже поучащеся вернии людье наслажаются. ученья Божественаго…

с отсылкой к прецеденту, к крещению как «первопросвещенью»:

тако и сь. Отець бо сего Володимеръ [землю] взора, и умячи рекше крещеньемь просветивъ. сь же насея книжными словесы сердца верныхъ людии. а мы пожинаемъ ученье приемлюще книжное, велика бо бываетъ полза от ученья книжнаго. Книгами бо кажеми и учими есмы. пути покаянью. мудрость бо обретаемъ и въздержанье. от словесъ книжныхъ. се бо суть рекы напаяюще вселеную. се суть исходищя м[удр]ости. книгамъ бо есть неищетная глубина… Ярославъ же се якожъ рекомъ. любимъ бе книгамъ. [и] многы написавъ положи в святеи Софьи. церкви… и умножишася прозвутери. [и] людье христьяньстии радовашеся Ярославъ вида множьство церквии. и люди христьяны зело…[205]

Наряду с Ярославом одной из самых ярких фигур этих лет (в частности, и как помощник и даже соавтор Ярослава по составлению Устава князя Ярослава о церковных судах; едва ли случайно, что сразу же после смерти Ярослава Иларион был смещен с митрополичьей кафедры) был Иларион, которому, в согласии с традицией и с обозначением его как автора Молитвы, следующей за СЗБ в Синодальном списке, приписывается авторство «Слова». Окончательных доказательств на этот счет нет, но все, что известно об Иларионе, убедительно говорит в пользу его авторства. Даже если СЗБ оказалось привязанным к имени Илариона позднее (СЗБ не обозначено этим именем ни в одном из известных списков, тогда как Молитва, входящая, как правило, в состав СЗБ, дважды — оба раза в пространной редакции — приписывается Илариону, см. Розов 1961:50; 1963:148), этот выбор представляется на редкость убедительным; едва ли кто из современников Илариона, известных своей литературно–проповеднической деятельностью, может претендовать на право быть автором СЗБ с большими основаниями, чем Иларион. Видимо, правдоподобно предположение, что после того, как Иларион ушел с митрополичьей кафедры, он вернулся в Киево–Печерский монастырь и скорее всего отдался книжному делу. В таком случае могло бы получить подтверждение мнение о тождестве «черноризца Лариона» упоминаемого в «Киево–Печерском монастыре» («книгам хитр писати и съй по вся дьни и нощи писаше книгы в келии […] Феодосия», см. Пам'ятки 1930, т. 4, 49), и митрополита Илариона. В самом деле, и летописные данные подчеркивают «книжность» и благочестивость Илариона, близость его к Ярославу (есть основания думать о причастности Илариона к составлению летописи, ср. Розов 1974, 31–36; известна запись от имени Илариона о поставлении его в митрополиты ГИМ, Синод, собр., № 591, л. 203), связь его со Св. Софией и особенно с Печерским монастырем, выросшим из «печерки», которую «ископа» Иларион и в которой позже поселился Антоний. Ср. под 1051 г. (6559):

Постави Ярославъ Лариона митрополитомъ. Русина. въ святей Софьи. собравъ епископы. И се да скажемъ что ради прозвася Печерьскыи манастырь. болюбивому бо князю Ярославу. любящю Берестовое. и церковь ту сущюю. Святыхъ Апостолъ. И попы многы набдящю. В ниже бе презвутеръ именем Ларионъ муж благъ. книженъ и постникъ. [и] хожаше с Берестоваго на Днепр на холмъ. кде ныне ветхыи манастырь Печерьскыи. [и] ту молитву творяше. бе бо ту лесъ великъ. ископа печерку малу двусажену. и приходя с Берестоваго отпеваше часы и моЛяшеся ту Богу втаине. посемь же Богъ князю вложи въ сердце. и постави и митрополитомь в святеи Софьи, а си печерка тако [о]ста… Антонии же приде Кыеву. и мысляше кде бы жити и ходи по манастыремъ… и приде на холмъ иде бе Ларионъ ископалъ печерку[206]. и возлюби место се и вселися в не. и нача молитися Богу со слезами глаголя. Господи утверди мя в месте семь, и да будеть на месте семь благословенье Святыя Горы…

— (Лавр., 155–157).

Укорененность Илариона в Киеве и привязанность к нему, восстанавливаемые из летописного отрывка, лучше всего объясняют тот самый ранний в русской литературе панегирический образ Киева (и одновременно первый опыт в жанре городского «предпейзажа»), который дан в СЗБ — как раз в связи с темой Ярослава (Георгия) как продолжателя дела своего отца Владимира:

…иже недоко / ньчаная твоа наконьча… на святость / и освященiе граду твоему, юже / съ всякою красотою украси. / златом и сребромъ. и каме/ніемь драгыимъ. и сосуды че/стными. Яже церкви дивна / и славна всемъ округъниимъ / странамъ. Яко же ина не обря/щется въ всемь полунощи земнеемь въстока / до запада, и славныи градъ / твои кыевъ. величествомъ / яко венцемь обложилъ. / предалъ люди твоа и град. / святеи всеславніи скореи на по/мощь христіаномь святеи Богородици. / еи же и церквь на великыихъ / вратехъ созда. въ имя первааго // господьскааго праздника. святаго благовещеніа… радуися бла/говерныи граде Господь с тобою…

и далее в обращении к князю Владимиру:

въстани о честнаа главо. / от гроба твоего… въста/ни виждь чадо свое георгiа… виждь же / и градъ величествомъ сіаю/щь. виждь церкви цветущи. / виждь хртіаньство растуще. / виждь градъ иконами святыихъ освещаемь и блистающеся. и тіміаномъ обухаемь и / хвалами и божственаами и пе/нiи святыими оглашаемь. (192а–193а)[207]

Владимир, его сын Георгий и их детище Киев образуют единую цепь, последнее звено которой — Киев — как бы материализует веру во всесилие благодати, в то, что

христова благодать всю землю обятъ (174а; вар.: исполни).

Подобная несколько наивная радость, рождаемая уверенностью в легкости и беспрепятственности выполнения божественного замысла, в повседневном наличии зримых форм его воплощения, определяет общую атмосферу оптимистической «открытости», просветленности, благодатности, которая характерна и для СЗБ, и для самого древнего Киева, и для его природного ландшафта, понимаемого как «мир Божий» (показательно известное тяготение ряда текстов древнерусской литературы к «пейзажам», к изображению природы; традиции, восходящие к Псалтири или Шестодневу Иоанна Экзарха, оказались в этой сфере усвоенными с особым тщанием, а иногда и с пристрастием). Вместе с тем в СЗБ уже обнаруживается след сверхоптимизма[208], слишком безоглядной уверенности в торжестве благодати (так сказать hic et nunc), того забегания вперед, которое так свойственно разным периодам и формам русского просвещенчества и, в частности, тем первым работникам одиннадцатого часа, о которых здесь идет речь.

* * *

И здесь уместно отступление об одной важной и, главное, впервые (по сути дела) заявленной теме СЗБ — о Киеве. Не случайно, чтоактуальнаяисторическая память, как она отражена в «Повести временных лет» и в других произведениях дотатарской эпохи не восходит глубже периода правления Ярослава, 1019–1054 гг. (в других источниках, например, фольклорных, можно предполагать и более глубокую память, см. Рожнецкий 1912:28–76, где в былинномКиян–градпредполагается видеть отражение той же реалии, что и в др.—исл.Kenugardr; ср. такжеDanparstadr[«Hervarasaga»] как обозначение Киева, города на Днепре [Danpar, см. идею Г. Вигфуссона], приНепруський городиз былины о Соловье Будимировиче:Непра«Днепр», ср. Куник 1845:55; Браун 1880:289; Дашкевич 1886:224; Петров 1897:3; Армашевский, Антонович 1897:36–37 и т. п.; обзор точек зрения, к сожалению, тенденциозный, — Толочко 1983:15–17). Именно со времени Ярослава начинается синхронная фиксация происходящего, первые опыты «портретирования» времени и его героев, одним из которых стал Киев. Можно сказать, что время в древнейших версиях русского летописаниявпервыеосознало себя и изобразило в Киеве[209].

А когда несколько позже это «киевское» время было подверстано к времени мировой истории, начиная с дней творения и особенно отчетливо с явления Христа, окончательно сложилось то ядро, которое стало основанием дальнейшего развития начального комплекса историософских идей на Руси. И в этой перспективе Киев также оказался центральной темой, выступая как средостение исторического и христианского в жизни восточных славян этой эпохи.

Два события, предшествующие середине XI в., оказались в этом отношении основоположными — утверждение княжеской династии в Киеве, связанное, видимо, с захватом Киева Игорем около 940 г.[210], и введение христианства Владимиром, относимое летописью к 988 г. (ср. целый ряд «уточняющих» исследований, начиная с 80–х гг. прошлого века — Голубинский 1880; Линниченко 1886; Завитневич 1888; Голубовский 1888:16–23, и др.). Оба эти события теснейшим образом соотнеслись сКиевом, именно в это время приобретшим особое значение в силу той первенствующей роли, которую стал играть великий торговый путь «из Варяг в Греки» на фоне упадка волжского пути в условиях возрастающей экспансии кочевников на юго–востоке. Указанные события сигнализировали наличие той ситуации резкого возрастания конструктивного энергетического потенциала, которая привела к образованию раннегосударственного ядра на Днепре с центром в Киеве и позже Киевской Руси с ее идеей объединения русских земель вокруг Киева. В свое время была высказана гипотеза, согласно которой завоевание Игорем Киева было следствием движения юго–восточной приазовской Руси — полян — в западном направлении, приведшего к оттеснению (после взятия Пересечна) уличей с нижнего течения Днепра на запад и юго–запад и особенно к оттеснению древлян (их следы обнаруживаются, кажется, в самом Киеве, на Подоле и даже на левом берегу Днепра) к западу (Пархоменко 1924:44 сл.; Середонин 1916:146–148). Если эта гипотеза верна, то утверждение Игоря в Киеве должно рассматриваться как отражение важных синтетических тенденций[211], центром реализации которых стал Киев «Полянской» эпохи. Точно также и христианство стало общезначимым религиозным и историческим событием в Киеве при Владимире, хотя, видимо, попытки христианизации восточных славян предпринимались и раньше и допустимо считать (вслед за некоторыми историками), что юго–западная часть восточного славянства была, хотя бы отчасти христианизирована задолго до конца X в. Не случайно, что СЗБ и Иаков Мних, возведя к Игорю начало династии, называют егоСтарым(«…великааго кагана, нашеа земли володимера. вънукастаараго игоря» — 184б). Назначение этого эпитета (в отличие от дифференцирующего характерастарыйв «Слове о полку Игореве», ср: «ТогостарогоВладимира нельзе бе пригвоздити къ горамъ кіевскимъ…» или «Певше песньстарымъкняземъ, а потом молодымъ пети слава…») — в указании точки отсчета, связанной с прецедентом, надолго определившим историю Киевской Руси[212].

Те государственные (точнее — предгосударственные) и религиозные идеи, которые можно предполагать за событиями, связываемыми в X в. с именами Игоря и Владимира, претерпели, видимо, значительную эволюцию во время княжения Ярослава в Киеве. К концу 30–х гг. XI в. эти идеи приобрели несравненно более конкретную форму, во–первых, и более глубокое содержание, во–вторых. Однако первый этап деятельности Ярослава был весьма сложен (пребывание в Новгороде[213], ссора с отцом великим князем Владимиром[214], опасность захвата Новгорода и обращение к варягам[215], неожиданное устранение угрозы[216], поход в Киев и утверждение в нем)[217]и, можно сказать, Ярославу многое пришлось делать заново, повторяя отчасти уже достигнутое киевскими князьями в X в. Общность задач нередко вызывала потребность в обращении к одним и тем же союзникам, соединявшимся со «своими» (ср. характерное расширение общего мотива захвата Киева Игорем и Ярославом: «И седе Игорь княжа в Кыеве… и беша у негоВарязимужиСловене. и оттеле прочии прозвашасяРусью» [Новг. 1–ая летоп.] при: «Ярославъ же совокупивъРусь, иВарягы. иСловене» [Лавр., 142–143. 1018 г.]). И до единовластного утверждения в Киеве в 1036 г., и после этого (исключая лишь последние годы своей жизни) Ярослав постоянно совершает походы, которые отчетливо обнаруживают его ориентацию на северо–запад, север и северо–восток (Берестье Белз[ы], Червенские города, польские [Мазовше], ятвяжские, литовские, чудские и ямские [Ямь] земли, Новгород, верхняя Воля и т. д.)[218]. Конструктивные объединительные тенденции проявляются и в ряде других начинаний Ярослава (заметно отличающихся, между прочим, от походов, также многочисленных, его отца, князя Владимира) — в основании городов (Юрьев, Ярославль, города по Роси в 1032 г.), новгородской политике (подавление восстания в Новгороде в 1015 г., неоднократные появления в Новгороде, борьба за Новгород с лолоцким князем, конфликт Ярослава с новгородским посадником Коснятином Добрынычем, видимо, враждебным киевской династии и сосланным сначала в Ростов, чьи интересы он, возможно, и представлял, а потом казненным на Оке), ориентации на разумный компромисс в сложных условиях (ср. согласие на двоевластие в Киеве с Мстиславом и как результат: «начаста жити мирно, и в братолюбьстве. и уста усобица и мятежь. и бысть тишина велика в земли» (Лавр. 149, 1026 г.) и т. п. Наконец, «киевоцентричность» политики Ярослава в ее объединительном аспекте может быть усмотрена в том, что своим детям он выделил ближайшие к Киеву города: Святославу — Чернигов, Всеволоду — Переяслав, Игорю — Владимир–Волынский, Вячеславу — Смоленск при том, что в Киеве после Ярослава сидел его сын Изяслав. Пархоменко (1924:107) подчеркивает, что названные города расположены в бассейне Среднего и Верхнего Днепра и что в Новгороде сиделстаршийсын Ярослава Владимир до самой своей смерти (1052 г.). Тем самым Ярослав как бы обозначил особую роль Киева и его близкого окружения, с одной стороны, и Новгорода, с другой. Оба эти города отмечали ключевые места на главной торговой магистрали этого времени в Восточной Европе[219]и, следовательно, до поры способствовали реализации централизующих тенденций.

* * *

Сходные тенденции с тем же двояким эффектом расширения и углубления отмечаются и в сфере религиозной деятельности Ярослава, свидетельствующей о совсем ином уровне задач по сравнению с недавним прошлым — временем княжения Владимира.. При этом обращает на себя внимание особая выделенность деяний Ярослава в этой сфере, приходящихся на ключевые моменты его княжения. Их было два. Описываяпервыйиз них (битву со Святополком и печенегами в 1019 г., после которой Ярослав и получил киевский престол), летопись как на центральном эпизоде, претендующем на символическую значимость, останавливается на теме невинно убиенных братьев Ярослава — Бориса и Глеба:

Приде Святополкъ с Печенегы. в силе тажьце. и Ярославъ собра множьство вои и взыде противу ему на Льто. Ярославъ ста на месте идеже убиша Бориса, въздевъ руце на небо речь кровь брата моео вопьеть к тобе Владыко. мьсти от крове праведнаго сего, якоже мьстилъ еси крове Авелевы. положивъ на Каине стенанье и трясенье. тако положи и на семь, помоливъся и рекъ. брата моя аще еста и теломь [отшла] отсюда. но молитвою помозета ми на противнаго сего убиицю и гордаго и се ему рекшю поидоша противу собе. и покрыша по[ле] Летьское обои… К вечеру же одоле Ярославъ. а Святополкъ бежа…

— (Лавр., 144, 1019 г.).

Эта параллель (Авель — Борис), сформулированная Ярославом, как бы включает недавно происшедшее событие в контекст Священной истории, предлагаетрусскийвариант библейского мотивапервогоубийства, оказавшегося братоубийством[220]. Братоубийство, совершенное Святополком, тем самым тоже квалифицируется как первое (в истории княжеского рода, по крайней мере), как некое начало, полагаемое невинными жертвами двух братьев, которые отныне становятся покровителями и защитниками Русской земли[221], с одной стороны, и участниками важного и поучительного прецедента, имеющего стать определяющим моральным критерием (своего рода притчей), с другой стороны[222]. Выступая во имя убиенных братьев–страстотерпцев и как бы прибегая к помощи той святости, которая была порождена этой добровольной жертвой, Ярослав не только отомстил за них, но и (что гораздо важнее) обозначил их символическую роль в актуальной русской жизни. Уже в следующем (1020) году Ярослав перенес тела обоих братьев в церковь Св. Василия в Вышгороде[223]; тогда же произошло причисление Бориса и Глеба к лику святых[224], в их честь был установлен праздничный день, в который совершалась особая церковная служба; гробница братьев сразу же стала местом паломничества (особая отмеченность Бориса и Глеба на Руси, отразившаяся в церковных праздниках и службах, в литературе и искусстве, в топонимических фактах и т. п., носила совершенно исключительный характер; не случайно, видимо, что культ Бориса и Глеба был признан и Римско–католической церковью). В этом контексте, имея в виду прежде всего связь Ярослава Мудрого с Борисом и Глебом и с соответствующим культом, уместно напомнить мнение, согласно которому в последние годы жизни Ярослава было составлено «Сказание и страсть и похвала святую мученику Бориса и Глеба» (ср. Бугославский 1914:135–143; 1928). Если это, действительно, так, то тема Бориса и Глеба оказалась сквозной доминантой религиозного устроения в Киевской Руси на всем протяжении княжения Ярослава Мудрого. См. ниже.

Второйключевой момент в княжении Ярослава Мудрого — 1036 г., когда он стал «самовластием» после смерти Мстислава и отразил сразу же вслед за этим напавших на Киев печенеговбе–щисла. И если в первом эпизоде в 1020 г. роковое место было освящено пролитой кровью Бориса, то в данном случае, в 1036 г., решающее событие произошло на месте, которому предстояло стать священным:

Печенези приступиша и почаша. и сступишася на место. идеже стоить ныне святая Софья. митрополья Русьская. бе бо тогда поле вне града, и бысть сеча зла.

— (Лавр., 151, 1036 г.).

Не случайно, что сразу же после этих событий начинается тот ранне–киевский Ярославов ренессанс, о котором говорится в летописной статье под 1037 г., уже цитировавшейся выше (освоение «поля внt града», где был именно в этом году заложен Ярославов город, о котором см. Сагайдак 1982; Археологічні дослідження 1976:104 сл. и др.). В этой статье говорится и о других начинаниях Ярослава. Некоторые из них, видимо, трудно датировать именно 1037 г. (ср. монастыри Св. Георгия и Св. Ирины, основание которых обычно относят к 1051–1053 гг.; впрочем, и другие важные сооружения — Золотые ворота, как и не упомянутые в статье Лядские и Жидовские ворота, и церковь Св. Софии — едва ли могут быть отнесены непременно и точечно к 1037 г.). Тем не менее, выбор этого года в качестве важного рубежа в высшей степени показателен. Достаточно сказать, что именно в 1037 г. была учреждена русская митрополия в Киеве, и есть серьезные основания полагать, что с самого начала Ярослав понимал эту институцию как средство к созданию самостоятельной русской церкви. Несомненно, что только став единоличным правителем Киева и на много лет устранив опасность набегов кочевников на Киев, Ярослав смог отдаться широкомасштабной градостроительной и культурно–просветительной деятельности. Особый размах приобрело создание новых религиозных центров[225], среди которых двум — Св. София и Киево–Печерский монастырь (с 1051 г.)[226]—выпала особая роль в истории христианства и просвещения на Руси. Нужно думать, что импульс, данный в последние полтора десятилетия княжения Ярослава, не исчерпал себя этим периодом: обширное церковное строительство во второй половине XI в. в Киеве и его ближайших окрестностях (Дмитровская церковь, Успенский собор Печерского монастыря, Михайловская церковь Выдубицкого монастыря [Голубев 1913:553–565], Кловский Стефаничь монастырь, церковь Св. Петра, храмы Семионовского монастыря на Копыревом конце и т. д. вплоть до Михайловского Златоверхого храма в самом начале XII в.) говорят сами за себя. В этом контексте не покажется странной и та борьба за канонизацию отца Ярослава Владимира, блистательным памятником которой следует считать СЗБ.[227]

После того как очерчен в общем виде контекст государственных и религиозных идей в эпоху Ярослава, когда было составлено СЗБ, стоит обратиться еще к одному контексту, с которым самым существенным образом связана тема Киева и по существу, и в связи с ее отражением в СЗБ. Речь идето градостроительно–топографическомконтексте[228]. Здесь из всей этой темы следует выделить соотношениеВладимироваграда, который «в это время был еще небольшой горной крепостью, размеры коей сводились к району нынешнего погоста Десятинной церкви и ее ближайших окрестностей»[229], иЯрославовагорода. В течение нескольких лет (следовательно, не постепенно, а как бы сразу) первоначальная территория княжеско–дружинной цитадели вырославо многораз и превратилась в городское поселение несравненно более универсального типа, тяготеющее к дальнейшему расширению за счет территорий, находящихся в непосредственном соседстве (Изяславов город [т. наз. Михайловское отделение] и Копырев конец), а несколько позже и к установлению оппозиции всегоВерхнегогороданижнему(Подол). В результате Киев стал восприниматься как многосоставное и дифференцированное в своих частях целое, которое было уже в состоянии так или иначе организовать ближайшие к городу урочья — Дорогожичи, где в XII в. сооружается Кирилловская церковь, Хоревицу, Клов, Угорское, Берестово, Печоры, Вырубичи, всё более и более подчиняя их себе, втягивая в единую, пока еще «сверхгородскую» схему[230]. Нельзя сомневаться в том, что это почти внезапное резкое расширение Киева должно было произвести исключительный эффект как на жителей города, так и на возможных внешних наблюдателей. По сути дела, они оказались свидетелями нового рождения города в несравненно более величественных, торжественных и художественно ценных формах[231]. Развертывавшаяся перед их изумленным взглядом картина в сознании столь искушенного книжника и проповедника, каким рисуется автор СЗБ, легко объясняет и светлую, оптимистическую настроенность этого памятника, и ту естественность, с которой тема нового Киева включается и как бы без остатка укладывается в тему противопоставления двух сфер — ветхого и нового, библейского и евангельского, иудейского и христианского (и даже «русского»), разрабатываемых в исследуемом тексте.

* * *

И еще один круг реалий должен быть учтен в связи с СЗБ. Речь идет о тех складывающихся парадигмах поведения, которые характерны для киевской жизни XI в. в ее полярных проявлениях и — шире — о той духовной ситуации, которая характеризовала жизнь основателей Печерского монастыря. Без осознания того, что считалось идеальным типом поведения, своего рода святостью, трудно понять иерархию духовных ценностей, которая образует некую идейную основу СЗБ. К счастью, в распоряжении исследователя есть текст исключительной важности, позволяющий с достаточной конкретностью увидеть те стороны жизни, которые не получили должного отражения в других памятниках. Хотя «Житие Феодосия Печерского» было составлено Нестором, как считают, в 80–х гг. XI в., оно описывает и существенно более раннюю эпоху (Феодосий умер в 1074 г.), в частности, время княжения Ярослава, память о которой еще была жива в 80–е годы. Характерно, что, решивдатися Богу, Феодосий «…тако устремися кКыевугороду бе бо слышалъ о манастырихъ ту сущихъ… Егда же пришедъ и обьходи вся манастыря, хотя быти мнихъ и моляся имъ, да приять ими будеть». Выбор Киева как средоточия духовно–религиозной жизни того времени был, конечно, неслучайным. Более того, Феодосий, по–видимому, осознавал своего рода предназначенность совершения своего духовного подвига именно в Киеве. Выбор уточнился и конкретизировался, когда Феодосий пришел к пещере Антония, который в свою очередь выбором этого места был в известной степени обязан Илариону (Лавр., 156–157)[232]. Основы духовного авторитета Печерского монастыря именно и были заложены монашеским подвигом Антония, Никона и Феодосия («И бе видети светила три суща въ пещере разгоняща тьму бесовьскую молитвою и алканиемь: меню же преподобнааго Антония, и блаженааго Феодосия и великааго Никона. Си беша въ пещере моляще Бога, и Богъ же бе съ ними иде, бо, — рече — 2 или трие съвькуплени въ имя мое, ту есмь посреде ихъ» — «Житие Феодосия»), но предшествовал им на этом месте (а потом присоединился к ним) Иларион. На фоне совсем иной жизни в княжеском дворце, свидетелем которой приходилось быть и Феодосию («И въ единъ от дьний шьдъшю къ тому благому и богоносьному отьцю нашему Феодосию, и яко въниде въ храмъ, идеже бе князь седя, и се виде многыя играюща предъ нимъ: овы гусльныя гласы испущающемь, другыя же оръганьныя гласы поющемъ, и инемъ замарьныя пискы гласящемъ, и тако вьсемъ играющемъ и веселящемъся, якоже обычай есть предъ князьмь. Блаженый же, бе въскрай его седя и долу нича и яко малы въсклонивъся, рече к тому: То будеть ли сице на ономь свете? То же ту абие онъ съ словъмь блаженааго умилися и малы просльзиси, повеле темъ престати. И оттоле, аще коли приставляше тыя играти, ти слышааше блаженаго пришьдъша, то повелевааше темъ престати от таковые игры»), «божьствъный, блаженый, богоносьный, богодъхновеный» Феодосий и совершает свой подвиг смирения, терпения, милостыни, любви[233]. Картины монашеских будней — сочетание молитвы, духовного пения, умерщвления плоти, покаяния с физическим трудом и писательской деятельностью — обладают невиданной для XI в. наглядностью и убедительностью:

А еже испьрва житие ихъ въ пещере, и елико скорби и печали прияiа, тесноты ради места того, Богу единому съведущю, а устомъ человечьскомъ не мощно исповедати. Къ симъ же и ядь ихъ бе ръжанъ хлебъ токмо, ти вода… Еще же и рукама своима делахуть дело: ово ли копытьца плетуще и клобукы, и ина ручьная дела строяще и тако, носяще въ градъ, продаяху и темь жито купяху, и се разделяхуть, да къждо въ нощи свою часть измеляшеть на состроение хлебомъ. Таче по томь начатокъ пению заутрьному творяаху и тако пакы делааху ручьное свое дело. Другоици же въ ограде копахуть землинааго ради растения, дондеже будяше годъ божественууму славословию, и тако вьси въкупе съшедъшеся въ церкъвь, пения часомъ творяахуть, таче святую служьбу съверьшивъше, и тако въкусивъше мало хлеба и пакы делеся своемь къждо имяшеть. И тако во вся дьни трудящеся, пребывахуть въ любови Божии. Отець же нашь Феодосий съмеренъмь съмыслъмь и послушаниемь вься преспевааше, трудъмь и подвизаниемь и деломь телесьныимь, бяше бо и теломь благъ и крепокъ и съ поспешьствъмь всемъ служаше, и воду нося и дръва из леса на своею плещю, бъдя же по вся нощи въ славословлении Божии. И братии же на опочители суще, блаженый же възьмъ разделеное жито и когождо часть измълъ и поставляше на своемь месте. Другоици же, оваду сущу многу и комаромъ, въ нощи излезъ надъ пещеру и, обнаживъ тело свое до пояса, сядяше, прядый вълну на съплетение копытьцемъ и псалтырь же Давыдову поя[234]. Отъ множьства же овада и комара все тело его покръвено будяше, и ядяху плоть его о немь, пиюще кръвь его. Отець же нашь пребываше неподвижимъ не въстая от места того, дондеже годъ будяше утрьний, и тако преже всехъ обреташеся въ церкви. И ставъ на своемь месте непоступьнъ сы, ни мятыйся умъмь, божественое славословие съврьшаше, ти тако пакы и церькве послеже всехъ излажааше. И сего ради вьси любляхути и зело и яко отьца имяхути и, зело дивящеся съмерению его и покорению.

Или еще:

На дeло же преже вьсехъ исходя, и в церкви же преже вьсехъ обрeтаяся, и послеже вьсехъ излазя. Мъногашьды же пакы великууму Никону седящю и делающю книгы[235], и блаженууму въскраи того седящю и прядущю нити еже на потребу таковууму делу. Таково ти бе того мужа съмерение и простость…

Описания немудреных занятий, молитвенных трудов, происшествий монастырьских будней, отношений, связывавших Феодосия с Антонием, Никоном, Иларионом, с простой братией, подлинные слова Феодосия и т. п. образуют своего рода Fioretti печерского игумена, памятник древнерусского благочестия XI в.[236]

Эта как бы неофициальная сторона духовной жизни рельефно оттеняет жизнь церкви и церковную политику, тесно переплетавшуюся с государственными интересами. Но темаблагодатиявляется общей, присутствуя и здесь и там, и в СЗБ и в «Житии Феодосия». Ср. в последнем:

И отътоле Божиею благодатию въздрасте место то и бысть манастырь славьнъ, се же и донынe есть Печерьскый наричемъ, иже от святаго отьца нашего Феодосия составленъ бысть;

…таче на последъцe о единомь блаженемь отьци Феодосии словеси приду и еже о немь достойна своя ему исправления, Божию благодатию исповeдая светила просвещенааго отьца нашего Феодосия;

Тогда бо сий великий Феодосий обретъ место чисто, недалече от печеры суще, и разумевъ, яко довъльно есть на възгражение манастыря, и разбогатевъ благодатию Божию и оградивъся верою упованиемь, исполнивъ же ся духа святаго начать подвизатися въселити мeсто то;

Блаженый же глагола имъ сице: …Дай же вамъ благодать, еже работати тому бес прирока, и быти вамъ въ единомь теле и единемь духомь въ съмерении сущемъ и въ послушании (в обращении Феодосия к братии перед его смертью).

Иначе говоря, благодать сопровождает Феодосия с того дня, когда он выбрал место для будущего монастыря, до его смертного часа. И в своем последнем слове Феодосий сам призывает благодать на остающуюся в сиротстве братию (подробнее о св. Феодосии см. ниже).

* * *

Если рассмотренные до сих пор древнекиевские реалии имели целью прояснить тот исторический, топографический, культурный контекст, в котором возникло СЗБ, и носили, строго говоря,внешнийпо отношению к самому тексту характер, то на ближайших страницах можно обозначить новый круг реалий, объясняющих основную идею первой части СЗБ и, следовательно, обнаруживающихвнутреннююсвязь с текстом памятника. Речь идет о полемике сиудейством, основной пункт которой для автора СЗБ заключался в доказательстве превосходства христианства, Евангелия, благодати перед законом. С конца XIX — начала XX в. утверждается мнение о том, что предполагаемая полемика мнима, поскольку она не отражает современных автору СЗБ отношений к иудейству, не имеет под собой никакой реальной почвы и, следовательно, представляет собой не более чем литературно–риторический прием развертывания некоей идеи, темы (благодать) через противопоставление, контраст[237]. Иногда приводились и более специальные мотивы, в силу которых полемика оказывалась невозможной: «…при Ярославе состояние евреев в Киеве и вообще в южной России было таково, что они находились в постоянном страхе быть при первом удобном и неудобном случае ограбленными и изгнанными из страны, каковое опасение и оправдалось позднее при Владимире Мономахе… Мыслимо ли поэтому, чтобы в эпоху митрополита Илариона киевские евреи… решили затевать «живую борьбу» с христианством и тем побудить высшего представителя церковной иерархии к страстной полемике с ними?» (Барац 1916:4–5). Эта аргументация не может быть признана верной уже потому (по меньшей мере!), что предполагает обоюдность полемики, которая, однако, вполне могла иметь тенденцию к превращению в одностороннюю. Во всяком случае «состояние евреев в Киеве» в 40–е гг. XI в., каким бы оно ни было в действительности (а в нашем распоряжении нет вполне ясных и надежных, подтверждаемых конкретной письменной документацией доказательств тяжелого их положения в это время вообще и гонений за веру, в частности), не может быть объяснением и тем более свидетельством отсутствия полемики против иудейской веры. Наконец, нельзя, конечно, исключить ни односторонней полемики, не сопровождавшейся при этом эксцессами в практическом плане, ни двусторонней полемики, ограничивавшейся исключительно теоретической (догматической и вероисповедной) сферой. Разве полемика Константина Философа с иудеями, подробно описанная в его «Житии» IX–XI (см. Лавров 1930; Сказания 1981 и др.), не подтверждает практику таких полемических диалогов при уважительном и даже Доброжелательном отношении друг к другу вступающих в прения сторон? Разумеется, существовали и более жесткие формы полемики, которые стали результатом усиливающейся христианизации и соответствующей идеологизации и о которых, например, рассказывается в «Житии Феодосия» (ср.: «Се бо и сиць обычай имяше блаженый, якоже многашьды въ нощи въстая и отай вьсехъ исхожааше къжидомъ, и техъ ещео Христеприпирая, коря же и досажая темъ, и яко отметьникы и безаконьникы техъ нарицая, жъдаше бо еже о Христове; исповедании убиенъ быти»), но самое важное в этом сообщении в другом: полемика по вопросам веры имела место даже тогда, когда это было сопряжено с опасностью для жизни[238]. [Тем не менее было бы ошибочным не замечать признаков нарастания тревожных явлений в русско–еврейских отношениях по мере приближения к рубежу XI–XII вв.: одно из них связано с историей преподобномученика (οσιομάρτυς) Евстратия, чья память отмечается 28 марта и 28 сентября: в 1096 г. при нашествии половецкого хана Боняка на Киево–Печерский монастырь Евстратий был уведен в плен и продан в рабство еврею и принял мученическую смерть (распятие на кресте и ввержение тела в море 28 марта 1097 г.). Прах Евстратия — в пещере св. Антония. Это сгущение неблагоприятных факторов (можно напомнить, что и церковь считала «резоимание», ростовщичество одним из самых тяжелых грехов) постепенно подводило к событиям 1113 г. в Киеве, когда в условиях смены власти начались беспорядки и были спровоцированы антиеврейские (антиростовщические) выступления. Об этом см. теперь Рычка 1993:43–46]. В силу сказанного и исходя из некоторых соображений более конкретного характера, связанных с темой евреев и иудейской веры в древнем Киеве (о чем см. вкратце несколько далее), уместно вновь обратить внимание на противоположную Жданову, Барацу и др. формулировку вопроса, сложившуюся на несколько десятилетий ранее. В самом общем и осторожном виде эта точка зрения, восходящая к С. П. Шевыреву (1860), была выражена следующим образом: «рассуждение Илариона о превосходстве Евангелия перед Законом могло быть вызвано современными отношениями русской церкви к иудейству» (Порфирьев 1891:367). Значительно конкретнее то же было выражено несколько позже: «Чисто отвлеченными догматическими интересами никак нельзя объяснить полемики против иудейства, проникающей «Слово» от начала до конца. Полемика здесь так свежа и жива, как она представляется в посланиях апостольских, писанных в пору живой борьбы христианства с чистым иудейством или с иудействующим элементом в среде самих христиан из бывших иудеев. Видно, что в мысли Илариона было не какое–либо далекое, давно прошедшее иудейство, а иудейство близкое, существовавшее на его глазах в живой современности, иудейство, стремившееся, притом, оспаривать у христианства его приобретения в среде, близкой для Илариона» (Малышевский 1878:63–64).

Далее в суммарном виде будут представлены некоторые соображения, которые в своей совокупности могли бы рассматриваться как известный аргумент в пользу последней точки зрения о реальной подкладке иудейской темы в СЗБ. Эти соображения обладают одним важным методологическим преимуществом: они были высказаны независимым образом, вне всякой связи с полемикой вокруг иудейства в Киеве в X–XI вв. и вокруг аналогичной темы в СЗБ. Прежде, однако, несколько слов о парадоксальном аргументе в пользу реальности связи СЗБ с иудейской религиозной традицией, который исходит, однако, от противника точки зрения, признающей реальность связей с иудейством в Киеве в XI в., Г. М. Бараца. Оставляя в стороне соображения этого ученого, дискредитирующие Илариона как предполагаемого или даже просто возможного автора СЗБ, уместно остановиться на подчеркиваемой Барацом прямой или косвенной связи памятника с иудаистической традицией. По его мнению, заключительная часть СЗБ, составляющая молитву от лица новопросвещенной Русской земли, отражает «яркие черты синагогальных литературных произведений». Еще показательнее в этом отношении утверждение о том, что СЗБ представляет собой не что иное, как извлечение из «Книги Прений», составленной Константином–Философом в связи с его хазарской миссией[239], переведенной его братом Мефодием на славянский язык и позже утраченной. Одна из глав этой книги, по Барацу, воспроизведена в первой части СЗБ. В пользу этого предположения приводится целый ряд аргументов. Так, за чин СЗБ «Благословенъ Господьь Бог иізраилевъ. Бог христіанескъ» (168а), отсылающий к Лука I:68 (с ассоциациями с Псалт. 41:14; 72:18; 111:9; Руфь 1:6), едва ли уместен в сочинении, направленном против иудейской веры и развивающем тему отвержения евреев (по Барацу, объяснение в том, что часть СЗБ входила в «Книгу Прений», где, именно в этом месте, Константин–Философ объединил обращение кагана к Богу Израилеву и свое к Богу Христианскому). Фраза, не раз бывшая предметом рассмотрения «Ни къ неведущiимъ бо пишемъ. нъ пріизлиха насыштьшемся сладости книжныа…» (1696), становится понятной при предположении, что она имеет в виду кагана, искушенного в еврейских книгах. В одном из списков СЗБ (XV–XVI вв.) есть особый, только этому списку свойственный свод ветхозаветных пророчеств об отвержении евреев и призвании стран, который обнаруживается и в проповеди Константина. Легенда о Рождении Христа свидетельствует не о личном контакте автора СЗБ с евреями, но о версии, отмеченной уже у Цельса и известной Константину–Философу. Фрагмент:

еже поминати въ писаніи се/мь. и пррчьскаа проповeданіа / о Христе и апльскаа ученіа о будущіимъ веце. то излиха есть, / и на тъщеславіе съкланяюся. / Еже бо въ инехъ книгахъ писано, и / вами ведомо… (1696).

более удовлетворительно может быть истолкован при предположении, что он адресован богословски эрудированному кагану и «сведущим» новокрещенным иудео–хазарам, и русам. Именно для них поучительной была бы тема о превосходстве христианства над иудаизмом; пророческие же «проповедания», как и апостольское учение о будущем веке им уже было знакомо по изложению их в двух других сочинениях того же автора. Наконец, авторство Константина–Философа в отношении СЗБ, по Барацу, могло бы быть показано при анализе стилистики этого текста с его «приточно–аллегорической формой». Рассуждениями о второй части СЗБ («Похвала кн. Владимиру») как компиляции из предыдущей похвалы Св. Борису–Михаилу и «Жития Св. Немани–Симеона» Доментиана (XIII в.!) в связи с рассматриваемой сейчас темой можно пренебречь[240]. Но основным козырем своей теории Барац считает третью часть СЗБ — «Молитву», которая, по мнению ученого, механически соединена с предшествующими ей частями, во–первых, и, главное, составлена по образцу еврейской литургии, во–вторых. Ссылаясь на работы, доказывающие, что христианское богослужение выработалось по образцу синагогального, которое дало ему и форму и существенную часть содержания (см. Никитин 1891 и др.)[241], Барац последовательно, фраза за фразой, сопоставляет «Молитву» с фразеологией еврейских литургических статей, связанных с т. наз. «Грозными Днями» (jomim norаіm), ср. списки параллелей между фразами «Молитвы» и соответствующими местами статей еврейскогомахзора(круг молитв на все праздники), см. Барац 1916:40–57; 1926–1927. Несомненно, что это сопоставление производит глубокое впечатление и нуждается в дальнейшей интерпретации. К сожалению, после исследования Г. М. Бараца, кажется, никто не брался ни за проверку его результатов, ни за их оценку. Это тем более печально, что именно эта часть работы выглядит особенно убедительной. Последнее слово по поводу этой темы остается за самим исследователем: «Итак, ничто не опровергает положения, что занимающая нас «Молитва» появилась на еврейской почве в хазарских владениях и приспособлена была посредством самой незначительной модификации текста сперва для хазар, обратившихся из язычества в иудейство, а впоследcтвии — для новокрещенных хазар и русов» (Барац 1916:50)[242].

При допущении живых контактов с иудейством в Киеве X–XI вв. прежде всего возникает вопрос об источниках иудейского элемента в этом месте и в это время. В настоящее время не приходится сомневаться в егохазарскомпроисхождении (из последней литературы см. Слав. и их соседи 1993, 24 и сл., прежде всего работы А. П. Новосельцева, И. О. Князького, В. М. Рычки, В. Я. Петрухина; существенна заметка Г. Г. Литаврина, относящаяся, однако, к ситуации XI века). Прогресс в изучении хазар и их государства[243]помогает осветить и этот вопрос — тем более, что он укладывается в рамки более общей темы о хазарско–русских отношениях, в конце І–го тысячелетия и даже несколько позже. Уже Пархоменко (1924:39–41) высказал тезис о том, что юго–восточные славяне (возможно, и некоторые другие связанные с ними племена) ввиду натиска кочевников должны были искать опоры в Хазарском каганате, который в VIII в. достиг своего политического и экономического расцвета. «Летописное свидетельство о мирном характере подчинения племени юго–восточной ветви восточного славянства хазарам и о государственном объединении ими этих племен нам станет понятным, если мы вспомним, что хазары в эту эпоху в жизни Восточной. Европы играли роль посредников в торговле и в культурных сношениях ее с процветавшим тогда арабским Востоком (Багдадским халифатом Абассидов) и оплотом от натиска напиравших с Востока кочевников (угров, узов, печенегов). При национальной и религиозной терпимости хазарской власти, юго–восточная Русь легко переносила свою связь с Хазарией, черты жизненного уклада и взаимоотношений каковой дополняют, по сравнению с кратким летописным упоминанием, восточные писатели[244], говоря о признании славяно–русами авторитета хазарских судей и о службе их в войске и при дворе хазарского кагана, при возможности, однако, самостоятельных отдельных выступлений Руси» (Пархоменко 1924:39–40). Естественно, что приход юго–восточной ветви в Киев (см. об этом выше) способствовал усилению хазарского элемента в этом городе. Вполне возможно, что одной из причин тяги к Киеву было уже предполагаемое многими историками наличие хазар в Киеве, которые, согласно одной из научных версий, основали город в VIII или IX вв. (по Г. Вернадскому, около 840 г.), см.Jewish Encyclopaedia1904:487; Vernadsky 1943:332; Golb, Pritsak 1982:20, 43 и др.[245]В настоящее время, особенно после открытия еврейско–хазарских документов, прежде всего — сенсационного «Киевского письма» (о нем см. ниже), и ряда исследований вырисовывается такая ситуация в Киеве IX–X вв. (во всяком случае в первой половине X века), которая характеризуется наличием в городе хазарской администрации и хазарского гарнизона (с сильной восточноиранской этнолингвистической прослойкой хорезмийцы), хазарского языкового элемента[246], с одной стороны, и еврейского населения (ср. Ettinger 1966:320 и др.), пользовавшегося еврейским языком, с другой стороны, что вытекает из имеющихся сейчас в распоряжении исследователей материалов. Поскольку же обращение хазар в иудейскую веру произошло в VIII–IX вв. (официально иудаизм был принят в результате реформ кагана — Обадии, 799–809 гг.), едва ли приходится сомневаться в наличии в это время в Киевеиудаистическогоэлемента[247]. Несомненно, он удерживался и позже, когда его носителями стали исключительно или преимущественно еврейские жители Киева. Вообще при всех переменах в Киеве конца I тысячелетия некие кардинальные структуры могли удерживаться довольно долго и устойчиво; иногда они как бы меняли свой локус, становясь характеристикой лишь одной из точек зрения. Именно поэтому в ранней истории Киева известное mottoAudiatur et altera parsприобретает особое значение[248]. В этом отношении открытие «Киевского письма» должно оцениваться как составляющее эпоху событие в изучении ранне–киевской истории.

В 1962 г. среди фрагментов текстов из Каирской генизы, хранящихся в библиотеке Кембриджского университета, был обнаружен, а через 20 лет опубликован (Golb, Pritsak 1982, ср.: Golden 1984: 483–484; Schwarzfuchs 1984:433–434; Gil 1987:145–146; Wexler 1987:137–138 и др.) важнейший документ, связывающий воедино, по меньшей мере, три темы — Киев, евреи, хазары. Речь идет о письме, написанном на чистом раввинистическом еврейском языке в Киеве, не позже 930 г. (т. е. до предполагаемого захвата Киева Игорем), в котором представители еврейско–киевского кагала обращаются к другим еврейским общинам (ср. строку 6:qehillоt qedоshоt hapezurim«holy communities scattered» вм.hapezurоt, fem.) с просьбой о помощи своему соплеменнику и единоверцу, выкупленному из плена (письмо содержит 30 строк и целый ряд имен как еврейского, так и хазарского происхождения; интересно, что в последней строке находится слово, написанное тюркскими рунами и транслитерируемое как HWQWRWM). Таким образом «Киевское письмо» следует считать самым старым автографическим текстом о Киеве. В этом отношении центральной является 8–ая строка:modi 'im anu lakem qahal shelqіууob«we community of Kiev, (hereby) inform you»[249](с трудным синтаксисом, по указанию публикаторов). Формаqiyyobоказывается тем самым самой ранней письменной фиксацией этого названия[250], ср. также формы типаKuyaba, Κιοάβα,Cuiewa, которые по древности не превосходят приведенную еврейскую форму (особая проблема — Σαμβατάς, см. Const. Porphyrogen 1962:32–33, комментарий Д. Оболенского). Архипов предполагает отражение еврейских языковых и культурных данных в мифологизированных местных названиях Киева и его окрестностей. Так, названное только что Σαμβατάς как имя Киева связывается им с мифической рекой талмудических легенд, окружающей земли десяти исчезнувших колен Израилевых (евр.sbt"покоиться"); как гебраизмы рассматриваются названия былинной рекиСа(л)фат,на берегах которой богатыри сражаются с врагами, — ср. такжеСалфа,но иИзрай, Пучай, (Почайна), Черега(разумеется, возможны и иные объяснения). Архипов 1982; 1984; 1986:108–111; ср. также Tcherikover 1964.

Согласно новой этимологии, название Киева происходит отиранскогопо происхождению имениКиуа(Киуе), развившегося из*kaoya(ср.bиуа, BWYH — из авест.bоауа, др. — инд.bhavya), ср. младоавест.каoуа, Adj. от названия известной иранской царственной династии (Прицак, см. Golb, Pritsak 1982:54; ошибочно — Яйленко 1985:40–41). Суффикс=awaхарактерен именно для восточно–иранских языков, и эта его принадлежность хорошо согласуется с тем фактом, что именно хорезмийцы возглавляли хазарские вооруженные силы. В этой связи Прицак проанализировал сообщение Аль Масуди о хазарском войске и его руководителе, возведенном в рангwazir'а, а по имени Ahmadu ’bnu Kuyah. Учитывая наследственный характер этой должности, можно думать, что Ахмаду предшествовал на этом постуКuуа, занимавший это место в последние десятилетия IX в. и в начале X в. в Киеве, возможно, в Берестовом, называемом в летописи Угорским[251](о расположении именно здесь крепости против набегов половцев в более позднее время см. Эрнст 1920:264–274; ср. также Меньшов 1914). Таким образом, начальник киевского гарнизона на рубеже IX–X вв. носил имяКuуа,совпадающее с именем легендарногоКыя—Киярусских летописей.

Это обстоятельство не должно вызывать особого удивления как раз в силу присутствия здесь хазарского элемента, оставившего по себе и прямые следы в топонимии древнего Киева, ср. районКозарена Подоле, упоминаемый в летописи под 945 г.: «…а хрестьяную Русь водиша роте. в церкви святаго Ильи, яже есть надъ ручаемъ. конець Пасынъче беседы. иКозаpе. се бо бе сборная церки» (в характерном контексте договора Игоря с греками). Прицак (Op. cit., 58) предлагает остроумную и, видимо, убедительную этимологию и другого названия — «Пасынча беседа»: из*bas=inс, вероятно, "взиматель платы, налога", "tax collector" (от глагола*bas-,ср.basqaqи т. п.); следовательно, «Пасынча беседа» обозначало нечто вроде "the official residence of the customs officer, customs". Характерно, что церковь Св. Ильи была храмом в киевской гавани, на берегу Почайны, и нахождение здесь резиденции таможенного чиновника не должно вызывать удивления. Заслуживает внимания и «хазарская» этимология названия другой части древнего Киева — Копырева конца — из*Kаруr,более ранний вариант имениKabar/Kabur(ср. Κάβειροι). Это имя приобретает особый вес в свете «Киевского письма», в котором среди поставивших свою подпись выступаетКiàbаrKohen. По Прицаку (Op. cit., 57), это имя ясно указывает на то, что «the KievanKabars/Kopyr swere Jews by religion» (ср.Жидове/Жидыкак обозначение западного и южного районов Копырева конца; Жидовские ворота связывали Ярославов город как раз с Копыревым концом)[252]. Если учесть, что Киев в X в. отчетливо представлял собой трехчленную структуру (Гора, Копырев конец, Подол), аналогичную типовым схемам восточных, в частности, среднеазиатских городов[253], то, кажется, оправдано определение Копырева конца как внутреннего города, во–первых, и предположение об особой роли этой части города врелигиознойжизни раннекиевских евреев, во–вторых.

С обоснованием в Киеве Игоря и русов около 940 г. эта структура должна была претерпеть изменения и особенно в ближайшие десятилетия (ср. поход Святослава 965 г., закончившийся взятием Итиля и Саркела, поход Владимира 985 г. на Волжскую Болгарию и хазар и, конечно, покорение Итиля Хорезмом в 977–985 гг. и вторичное обращение хазар в мусульманство). В результате этих крутых перемен восточные (хазарские, еврейские, иранские) элементы, несомненно, должны были потесниться и со временем подвергнуться стиранию, забвению и даже утрате. Однако трудно сомневаться в том, что ив конце X века(когда ситуация в Киеве не была все–таки до конца ясной, и киевский «великий каган» Владимир имел известные основания опасаться угрозы — оказавшейся, впрочем, мнимой — хазарского реванша — предъявление хазарами своих прав на Киев как свой крайний западный форпост, киевская власть не могла не учитывать возможности возобновления нового цикла в отношении с хазарами и вынуждена была считаться с киевским хазарско–еврейско–иранским сеттльментом; нужно также помнить, что, разбив хазар, Святослав отправился на несколько лет в поход в Дунайскую Болгарию и, не закрепив победу, тем самым упустил ее плоды, и что в 70–х годах X в. хазары вновь вернулись в Итиль и пытались восстановить свое былое величие, призвав военные отряды хорезмийцев, которые, однако, ограничились установлением своей власти в столице хазар), ив первой половине XI века, через сто лет после Игоря, еврейский и хазарский элемент в Киеве не только сохранялся, но и играл значительную роль. Об этом нельзя забывать при рассмотрении этнолингвистического фона раннекиевской истории, как и культурных и конфессиональных реалий. Видимо, правдоподобно, что до введения христианства в Киеве, т. е. до самого конца X в. никаких гонений на иудейскую веру не было. В условиях, когда нужно было выбиратькакую–нибудьиз вер (ср. летописную историю о выборе веры Владимиром, обычно трактуемую как более позднюю вставку)[254]единственно возможной позицией в религиозном вопросе была терпимость, ориентация на максимально богатый материал для выбора. Сознание религиозной исключительности и — более того — невозможности сосуществования равноправных вероисповеданий в это время слишком маловероятно.

Все эти условия позволяют предполагать живость и актуальность религиозной полемики в Киеве в середине XI в. и тем самым объяснить существенную роль иудаистских мотивов в СЗБ[255]. Древнекиевская ситуация, несомненно, способствовала взаимному ознакомлению с «чужой» верой. Возможно, новообращенные киевские христиане, не искушенные в догматических и экклесиологических тонкостях, видели в иудейской вере и в синагогальной практике (прежде всего в литургии) большеобщихчерт с учением христианства и церковным богослужением, поскольку для них важнее было противопоставление языческому политеизму, чем иудейскому монотеизму, преемственная связь с которым, как следует из самого СЗБ, отчетливо осознавалась. Именно в этих условиях могли оживляться идеи преемства и глубинных связей, которые, возможно, включались в схему общих представлений о сохранении Израилем избранничества даже и по отпадении своем, так как «дары и призвание Божии непреложны» (Римл. XI:29). Во всяком случае вполне мыслима ситуация, при которой колебание в выборе между христианством и иудейством не следует объяснять ни религиозным индифферентизмом, ни тем более цинизмом. О еврейском элементе в Киевской Руси и ранних русско–еврейских «литературно–текстовых» связях см. дополнительно Приложение — «К русско–еврейским культурным контактам».

* * *

Введение СЗБ в круг древнекиевских реалий — современных ему и предшествующих, но охватываемых актуальной исторической памятью, — позволяет с большей конкретностью и, быть может, полнотой оценить и этот памятник, и некоторые характерные особенности его создателя.

Возвращаясь к историко–литературному аспекту СЗБ в связи с вероятным авторством Илариона, нужно подчеркнуть две существенHые особенности, которые в рамках традиционной схемы средневековой культуры выглядят скорее как исключение, чем как правило.Перваяиз них состоит в том, что по меркам древнерусской литературы (особенно имея в виду XI в.) сведения об Иларионе, более того — о его индивидуальности, следует признать достаточно богатыми[256].Втораяособенность проявляется в том, что эта авторская индивидуальность нередко и отчетливо проступает в самом тексте СЗБ, оттесняя или даже прорывая традиционный слой имперсонально–нейтрального начала. В результате текст и его автор оказываются соотнесенными друг с другом в большей степени (и, главное, с большей выраженностью этой связи), чем это свойственно литературной ситуации XI в. Выделенность СЗБ среди древнерусских текстов XI в. приобретает, возможно, ещебольшеезначение, если учесть, что этот памятник столь же рельефно выделяется и среди других текстов, приписываемых самому Илариону («Исповедание веры» и др.)[257]: образно–поэтическая и идейная (историософско–религиозная) отмеченность СЗБ, специфичность «манеры», в которой оно составлено, остается неоспоримым фактом. Наконец, есть все основания говорить о выделенности СЗБ и в диахроническом аспекте древнерусской и — шире — «церковнославянской» литературных традиций. Именно этот текст стоит первым в ряду оригинальных произведений древнерусской литературы, которые были хорошо и в течение длительного времени известны в книжно–писательских кругах (см. Никольская 1928–1929:549–563, 853–870 и др.). Заимствования из СЗБ в литературе более позднего времени начинаются уже с проложной «Похвалы Владимиру» и Ипатьевской летописи (кажется, есть основание думать, что с сочинениями Илариона был знаком и армянский писатель XII века (!), католикос Нерсес Шнорали, см. Розов 1973:62–77), продолжаются (ср. приписку к Сийскому евангелию 1339 г. или «Похвальное слово» Василию III, см. Розов 1965:278–289), по меньшей мере, до XVII в. (Кассиан Сакович и др.), т. е. на протяжении всего русского Средневековья, а отдельные реминисценции прослеживаются и позже (например, у митрополита Платона, 2–ая полов. XVIII в., использовавшего «иларионовскую» риторическую фигуру в торжественной речи по случаю победы в Чесменской битве, см. Платон 1913, т. 1:305). В основном заимствования обнаруживаются в текстах житийного и панегирического (похвалы) жанра, где они реализуются, как правило, в двух сферах — концептуальной (историософские идеи) и образно–поэтической (многие формальные ходы, используемые в СЗБ, позже стали своего рода клише). В этом отношении показателен учет разных элементов СЗБ в житиях Симеона и Саввы (см. Даничиг 1860; 1865 и др.), составленных сербским монахом Доментианом в XIII в., пошедшим по пути формальных изысканий существенно дальше Илариона[258](характерно наличие ритмически организованных частей в сопоставляемых текстах обоих авторов), ср. Слов. книжн. Др. Руси 1987, 201–202.

И последнее, о чем необходимо сказать здесь в связи с СЗБ и темой истоков древнерусской литературы, —жанроваяприрода этого текста. Особенность положения СЗБ среди сочинений начального периода русской оригинальной литературы в значительной мере объясняется жанровой непоследовательностью памятника, объединением в нем элементов проповеди, жития, похвалы и т. п., сочетание которых создавало нестандартную конфигурацию, открывающую возможность разных продолжений[259]. Ситуация торжественной проповеди, ораторского обращения к слушателям («Слово») способствовала дополнительной динамизации разноэлементной конструкции — прежде всего в сфере поэтической образности[260]. Можно высказать предположение об особой роли торжественной проповеди в становлении древнерусской литературы (и специально — образности). СЗБ, кажется, подтверждает это соображение: открывая этот жанр, оно в известной степени предопределило длительную и развитую традицию поэтически оформленной церковной проповеди — вплоть до нового времени. Более подробный анализ жанровых компонентов СЗБ и его поэтической образности, подтверждающий и конкретизирующий право считать этот выдающийся памятник одним из бесспорных истоков древнерусской литературы, заключает эту работу.

* * *

Анализируемый здесь текст, по словам наиболее авторитетного исследователя его поэтики, «…бесспорно принадлежит к вершинным памятникам.СловоИлариона — замечательный образец древнейшего русского проповедничества не только по глубине богословской историософской символики, но также и, может быть, даже в первую очередь по своему художественному мастерству, искусно сочетающему композиционное единство с индивидуальной, изысканно разнообразящей трактовкой его последовательных отделов и с бережным вниманием к мельчайшим деталям» (Якобсон 1975:9). В системах поэтики Нового времени или — шире — во всех случаях, когда текст не строится как одна из вариаций достаточно строгого (иногда До мелочей) и императивного Канона, понятиехудожественноститак или иначе предполагает связь соригинальностьюавтора, понимаемой как владениеиндивидуальнойформой (как минимум), а сама «художественность» трактуется как относительное понятие динамического характера, определяемое при условии существования общего фона и наличия некоего контраста по отношению к нему. Иная ситуация наблюдается в тех случаях, когда текст ориентируется на хорошо известный и в высокой степени обязательный Канон и сознательно реализует определенный жанровый (со всеми вытекающими отсюда следствиями) тип, как в СЗБ. Соотношение художественности и оригинальности (степени индивидуальности) в этих условиях становитсяиным: в значительной степени теряя свою относительность, художественность начинает определяться с точки зрения критериев близких к абсолютным (во всяком случае равно относящихся и к фону), а оригинальность избирает сферой своего проявления (обнаружения), с одной стороны, более высокие уровни (например, композиционный), а с другой, более тонкие и специфические ситуации, своего рода зазоры и некоторые неопределенности в монолитной в целом системе Канона[261]. Но оригинальность не должна непременно быть связанас отклонениемот Канона (причем таким, что в отношении его сам Канон не налагает явно выраженного запрета); она может проявляться и в противоположном направлении, которое уместно назвать «гиперканоническим», поскольку оно связано с предельным (и даже запредельным, если иметь в виду сам Канон) развитием по пути усложнения некоторых предписаний Канона, благодаря чему открываются возможности конструирования «транс–канонических» структур (ср. аналогии с понятием ортогенеза в биологии). Из этих двух типов отклонений от Канона («недоканонический» и «переканонический») великие мастера тех эпох, когда существенной была ориентация на Канон, обычно выбирали второй тип: своим творчеством они не столько «подтачивали» схему Канонаснизу, сколько разрушали и преобразовали еесверху, часто бессознательно, пребывая в уверенности в своей преданности и верности Канону. Только в этой сфере и на этом уровне, между величайшей свободой и смиреннейшим послушанием (ср. образ поэта, пишущего под диктовку Музы), творчество развивает свои высшие энергии.

Применительно к СЗБ и другим текстам такого рода аспект «послушания», самоограничения, своего рода художественного аскетизма проявляется не только в серии запретов на целый ряд «оригинальных» (индивидуализирующих) ходов, но и в необходимости усвоения себе, создаваемому тексту некоторых существенных особенностей, почерпнутых из коллективного (канонического) фонда. В случае СЗБ целесообразно говоритьо тpехтипах таких «внешних» обязательностей, которые выступают в начале работы какconditio sine qua non, а в ходе ее преображаются в важнейшиевнутренниеэлементы структуры текста.

Прежде всегосоздателю текста как бы отказывается в праве быть автором–творцом: он — всего лишь составитель, «композитор», исходящий из некоего уже созданного канонического текста (практически — из серии разной степени авторитетности текстов, составляющих в сумме Канон). Тем самым составляемый текст смиренно выступает всего лишь как воспроизведение исходного текста в связи с конкретной (но частной по отношению к целому) ситуацией hic et nunc, своего рода выборкой, композицией, актуализирующей некоторые ключевые идеи «прототекста» через соотнесение с ними наших конкретных событий, внеположенных тексту. Исходный текст был создан до этих событий, и поэтому, строго говоря, он не мог их описывать. Но глубина идей и провиденциальная мощь этого исходного текста такова, что онможет(приципиально) выступать и как описание конкретного события последующих времен. Чтобы это описание было достаточно целенаправленно и эффективно, необходимо произвести некоторые преобразования в исходном тексте: отбор нужных элементов, их комбинацию, определение стержневой идеи, расстановку соответствующих акцентов и т. п., а также указать точки включения в этот преобразованный исходный текст реалий сего дня и места. В известной степени роль составителя текстов, подобных СЗБ, аналогична роли руководителя словесной части ритуала, который позволяет себе импровизировать лишь постольку, поскольку необходимо общие идеи связать со злобой дня, «склонить» общее на частное.

Вторая«принудительность» связана с темой СЗБ. Ключевая и вместе с тем начальная тема о законе и благодати, предопределяющая и вводящая тему хвалы Владимира, строимую как развитие первой, так же несамостоятельна. Она взята в готовом виде из широкого круга евангельско–патристических текстов (см. об этом вкратце ниже), которые, естественно, не исчерпываются только этой темой. Поэтому оригинальность автора СЗБ в отношении темы сильно ограничена: она связана лишь с выбором одной из многих тем первоисточника и с подстраиванием к ней некоей темы–вариации, темы–продолжения, трактуемой по отношению к исходной теме как следствие из нее. Разумеется, не приходится удивляться тематической связанности автора СЗБ: она логически вытекает из отмеченной выше особенности — добровольного отказа от того, чтобы считать свою «композицию» самостоятельным и самодовлеющим текстом.

Третийтип «внешней» обязательности, по сути дела, также объясняется из двух предыдущих. В данном случае речь идет об инкорпорации в СЗБ, как и в другие памятники этого рода, обильных, а иногда и обширных фрагментов из исходного текста (Ветхий Завет, Новый Завет, сочинения отцов Церкви и т. п.), которые в одних случаях являются цитатами (правда, чаще всего не сопровождаемыми указанием на источники)[262], а в других — близкими к тексту переложениями[263]. Из ветхозаветных текстов чаще всего приводятся фрагменты из Псалтири (VIII:1; XLVI:2–3, 7–9; XLVII:11; LXIV:6; LXV:4; LXVI:3; LXXIII:12; LXXV:1; CXII:3–4; CXIII:11; CXVI:1; CXLVIII:11–13) и Исайи (XIX:1; XXXV:5, 5–6, 6–7; XL: 4–5; XLII:10; XLV:23; LI:4–5; LII:10; LXIII:9; LXV:15–16), но не редки отсылки (также не обозначенные в тексте) и к другим книгам (Бытие XVI:2; XLVIII:19; XLIX:10; Судьи VІ:37–38, 39; Иеремия ХХХІ:34; Даниил VII:14; Осия 11:16, 18, 23; Малахия 1:10–11; Сирах XVII: 18). Из новозаветных текстов более чем в половине случаев цитируются отрывки из Матфея (V:17; VIII:11–12; IX:17; Х:32; XI:6; XII:24; ХV:24, 26; ХХІ:40–41, 43, 44; XXIII:19–20, 37–38; XXVII: 63), реже из Иоанна (I, 11:12–13; IV:21–23; XX:29), Луки (1:38, 68; XIX:42–44), Марка (XVI:15–16) и других текстов (Иаков 11:13; V:20; Тит 11:11; Евр. XII:1). Распределение этих вкраплений очень неравномерно. Огромное большинство их приходится на первую часть текста, где речь непосредственно идет о законе и благодати, и только семь на вторую часть, посвященную хвале Владимиру (о Молитве в этом отношении см. ниже). Существенно, что часть о законе и благодати начинается с цитаты (открывающей, следовательно, и весь текст) и кончается цитатой, ср. соответственно:

Благословенъ Господь Богъ израилевъ, / Богъ христіанескъ. яко посе/ти и сотвори избавленіе людемъ своимъ (168а — ср. Лука I:68) и послушаите мене людіе мои гаголетъ Господь. и царе къ мне въну/шите. яко законъ от мене изи/деть, и судъ мои светъ стра/намъ. приближается скоро / правда моа и изыдеть яко све/тъ спасеніе мое, мене острови жидуть. и на мышьцю мою / страны уповаютъ (184а–1846 — ср. Исайя LI:4–5)[264].

Эта цитатная рамка в известном смысле сигнализирует об ориентации этой части СЗБ в целом на исходный текст и, следовательно, об установлении отношения цитирующего и цитируемого.

Из особенностей цитатного слоя в СЗБ, имеющих отношение к композиции текста и/или к развертыванию тех или иных смыслов, можно выделить несколько.Перваяиз них состоит в том, что некийсплошнойтекст первоисточника, обладающий относительной тематической завершенностью, вводится по частям (дробно), но весьмаконцентрированнов одно место (отрывок) цитирующего текста. Ср. отрывок СЗБ на стыке 1816–182а, где в три приема цитируется фрагмент из Исайи XXXV:5–7:

[яко же рече исаіа.] разве/рзется вода ходящiимъ по / бездне. и будетъ безводнаа / въ блата, и въ земли жаждущiи источникъ воды будетъ [как вариация 6–7]… тогда отверзутся очеса сле/пыихъ. и ушеса глухыихъ услышатъ [как точная цитата 5]… тодга скочитъ яко елень хромыи. / и ясенъ будеть языкъ гугнівхъ [как цитата 6][265].

При обращении к этому приему цитаты из первоисточника образуют текстовый и (обычно) концептуальный каркас соответствующего фрагмента СЗБ; пробелы же между основными узлами этого каркаса заполняются составителем СЗБ текстурой «соединительно–разъяснительного» характера.

Втораяособенность проявляется в том, что некий фрагмент СЗБ небольшой длины заполняется цитатами изодноготекста первоисточника, но из разных его мест, что приводит к проблеме мозаичной композиции. Ср. отрывок СЗБ 1836–1846, где девятикратно цитируются разные места из Псалтыри:

[и давидъ.] да испо/ведатся тобе людіе божие. / да исповeдатся тобе людiе / вси. да възвеселятся и возрадуются языци. и вси языци въ/сплещeте руками. и въскли/кнете Богу гласомъ радости. яко Господь вышніи и страшен. / царь великъ по всеи земли. (Псалт. XLVI:2–3) [и по / мале] поите Богу нашему по/ите. яко царь всеи земли Богъ. / поите разумно. въцрися Богъ надъ языкы. (XLVI:7–9). и вся земля да / поклонить ти ся и поетъ тобе. да поетъ же имени твоему / вышнiи. («соборная» цитата из XLV:2, 4; LXXI:11; CXLVIII:l) [и] хвалите Бога вси / языци. и похвалите вси лю/діе. (СХVІ:1) [и еще]ото въстокъ и до // западъ. хвално имя Гсподне. вы/сокъ надъ всеми языкы Господь. / надъ небесы слава его. (СХII:3–4) по име/ни твоемe Боже. тако и хва/ла твоа на коньцихъ земля (XLVII:11). У/слыши ны Боже спасителю на/шъ. упованіе всемъ конце/мь земли, и сущiимъ въ мо/ри далече. (LXIV:6). и да познаемъ на зе/мли путь твои, и въ всехъ языцехъ спасеніе твое (LXVI:3). [и] царiе зе/мьстіи. и вси людіе. князи / и вси судіи земьскыі. юношe / и девы старци съ юнотами да / хвалятъ имя Господне. (CXLVIII: 11–13).

В этом случае весь текст представляет собой перетекание из цитаты в цитату, а «авторский» вклад сводится к минимуму (ср. в квадратных скобках: «и двдъ… и по/мале… и… и…). Другой пример этого типа — СЗБ 178а–1786, где шестикратно цитируются отдельные отрывки из Матфея (в порядке следования: ХХІ:44; ХV:24; V:17; XV: 26; XXVII:63 и XIΙ:24; ХХІ:40–41).

Третьяособенность отличается от предыдущей только тем, что ограниченный в своих размерах отрывок СЗБ заполняется цитатами изразныхтекстов первоисточника[266]. Ср. отрывок СЗБ 174а–176а, где восемь раз цитируются разные ветхо- и новозаветные тексты:

поите, Богу песнь нову. И славимо есть / имя его от конецъ земли, и съ/ходящеи въ море и плавающеи // по нему и острови вси. (Исайя XLII:10). [и па/кы.] работающимъ ми наречется имя ново. еже 6лагослови/тся на земли (ср. Исайя LXV:15–16) /…прежде бо бе въ іеросалиме единомъ кла/нятися. ныне же по всей / земли, якоже рече гедеонъ / къ Богу./ аще рукою моею спса/еши израиля. да будеть роса на / руне токмо, по всеи же земли, суща. и бысть тако (Судьи VI:37–38). […рече же пакы геде/онъ къ Богу.][267]да будетъ су/ша на руне токмо. по всеиже // земли роса (Судьи VI:39) [и бысть тако…]… [якоже и] къ самаряныни глагола / аше спасъ. яко грядетъ годи/на и ныне есть, егда ни во горе / сеи. ни въ іеросалимехъ по/клонятся Отцу духомъ и исти/ною. ибо Отецъ тацехъ ищетъ / кланяющихся ему (Ис. IV: 21–23)… [якоже спасъ Христосъ къ Отцу глаголаше.][268]исповедаю ти / ся Отче Господеви небеси и земли, яко / утаилъ еси. от премудры / ихъ и разумныихъ. и откры/лъ еси младенцемъ. си. Отче. / яко тако бысть благоизволеніе предъ тобою. (Матф. XI: 25–26) […] елико бо [рече еваг'гели[ст] прияша его, дастъ имъ / власть чядомъ божиемъ бы/ти. Веруяш'тиимъ въ имя / его. иже не отъ кръве. ни отъ / похоти плотьскы. ни отъ по//хоти мужески. нъ (отъ Бога ро/дится (Ис. 1:12–13). [святымъ духъмъ въ святеи купели.][269]вся же си. Богъ нашъ / на небеси и на земли, елико въсхо/те и сотвори. (Псалт. СХІІІ:11).

Сходный тип представлен и в других местах СЗБ (ср. 1786–180а: Матф. XXI:40–41; Лука ХІХ:42–44; Матф. ХХІІІ:37–38; Ио. I:11; Бытие LXV:10; Матф. VIII:11–12; ХХІ:43; Марк XVI:15–16; Матф. XXIII:19–20; IX:17; — 181а–182б: Малах. I:10–11; Псалт. LXV:4; VIII:1; Эфес. II:12; Исайя XXXV:6–7; 5; 5–6; Осия II:16, 18, 23; — 170б–171б: Бытие ХVІ:2; Лука I:38; Тит II:11 и т. п.)[270]. Именно такие примеры доставляют обширный и надежный материал для изучения иларионовой техники восходящих (от собственного текста к цитатам из первоисточников) и нисходящих переходов и его умения растворить (иногда практически до упразднения его или сохранения только соединительных тканей) «свой» текст в цитатном слое. Частным, но вполне маркированным вариантом рассматриваемой особенности цитирования нужно считать композицию, в основе которой лежит соединение (стык)ветхо-иновозаветных цитат, образующих единый фрагмент текста (ср. 176а: Ис. I:12–13 и Псалт. СХIII:11; Ис. I:11 и Бытие XLIL:10 (?); — 181а: Псалт. LXV:4, VIII:1 и Эфес. II:12; — 190а: Иаков II:13; Сирах XVII:18 и Матф. V:1).

Разумеется, не исключено в СЗБ наличие и других цитат. Более того, они несомненны, и часть их образует, так сказать,вторичныйцитатный слой, представленный цитатами цитат или их пересказами и вариациями, которые образуют некий обобщенный цитатный покров (в явной форме он, несомненно, представлен всем текстом заключительной третьей части — «Молитвы»). В этой ситуации существенными становятся вопросы о границах между цитатными и нецитатными слоями и о непосредственных источниках тех или иных цитат. Нельзя сказать, что эти вопросы новы и что не было попыток дать на них ответы, хотя бы и предварительные и/или частные. Тем не менее, соответствующего исследования проведено не было, и поэтому пока об окончательном ответе не может быть и речи. Обращает, однако, на себя внимание соображение, в соответствии с которым наиболее приемлемой сферой для поисков ответов на оба названные вопроса может оказаться материал «приблизительных» цитат, полуцитат–полупересказов, образов и идей, определенных настолько, чтобы имплицировать бесспорные языковые параллели в тексте, и все же сохраняющих известную свободу выбора, которая, как правило, исключает ту степень адекватности заимствуемого и заимствованного, когда принято говорить о цитате. К числу наиболее несомненных источников таких «приблизительных» цитат в СЗБ следует отнести «Послание к Галатам» VI:22–31 (тема Агари и Сарры и их сыновей), отрывки из пучения Ефрема Сирина о Преображении (фрагмент, скрепленный неоднократно повторенной конструкцией «аще не бе Богъ…») и, может быть, то место из 4–ой «катехетической» беседы Кирилла Иерусалимского, где развивается сходная тема «двойственности» Христа, а также, возможно, и некоторые другие тексты, как правило, уже вторичного характера (Петровский 1908:87–95 и др.); ср., в частности, не раз отмечавшиеся исследователями следы цитатных заимствований в СЗБ из Толковой Палеи (ср. мотив росы на руне, восходящий в конечном счете к Судьям VI:36–38). Наконец, следует считаться, как уже указывалось в литературе, с тем, что значительная часть цитат в СЗБ ускользает от внимания исследователей из–за того, что не для всех частей текста известны соответствующие источники (в частности, допускалось наличие некоего трактата на тему закона и благодати, олицетворенных Агарью и Саррой)[271].

Обилие и разнообразие цитат в СЗБ, превращающих некоторые места этого памятника в центонный текст, с особой остротой ставит вопрос о функциях цитат в СЗБ и других памятниках этого типа и вопрос об «оригинальности» СЗБ, т. е. о соотношении «собственного» и цитатного слоев в тексте. В связи с первым вопросом существенно подчеркнуть, что роль цитат не сводится к некиим вероучительным и догматическим ориентирам, опорам, своего рода идейным «контрфорсам» в полемике по религиозным вопросам. С точки зрения структуры СЗБ несомненна роль цитат как одного из основных средствкомпозиции двух подтекстовв составе памятника — условно, «евангельски–патристического» и «собственного», связанного с наличной конкретной ситуацией hic et nunc. При этом само понятие композиции в данном случае следует понимать достаточно широко и разносторонне. Два аспекта композиции нуждаются в этой связи в подчеркивании:во–первых, под композицией должен пониматься как макромонтаж, т. е. способ соединения и организации двух указанных подтекстов в целое текста, так и микромонтаж («молекулярный» уровень), т. е. способ построения минимального семантико–синтаксического единства, включающего в себя элементы (микроэлементы) обоих подтекстов (иначе говоря, речь идет об элементарном «композиционном» кванте и соответствующем принципе, достигающем особой силы и выразительности в более протяженных отрезках текста);во–вторых, композиция как принцип реализуется как в тексте, в синтагме, так и в системе, в парадигме (без учета этих обеих осей sub specie развертывания композиционного принципа трудно понять и объяснитьуниверсальностьэтого принципа в текстах, подобных СЗБ, и то, что именно уровень композиции несет на себе наибольшую нагрузку в этих текстах). Собственно, и другой вопрос — об «оригинальности» СЗБ — операционно проще всего решается при анализе композиции целого, из которого как бы вычитается наиболее известное (цитатный слой), чтобы определить «оригинальный» остаток[272].

Макрокомпозиция СЗБ имеет дело с тремя наиболее крупными блоками — с последовательно расположенными частями текста: о законе и благодати (далее — I), «Похвалой» кн. Владимиру (II), «Молитвой» (III), членимой на собственно «Молитву» (IIIа), «Символ веры» (ІІІб) и приписку Илариона (ІІІв), которая могла бы считаться и особой частью (IV) в случае, если бы с бесспорностью было доказано авторство Илариона и для частей I и II[273]. Вполне возможно, что правы те ученые, которые настаивают на относительно позднем появлении III в СЗБ и иногда предлагают весьма правдоподобные объяснения (Розов 1963:148–149). Тем не менее, в известной степени приходится считаться и с тою реальностью (трехчастный текст), которая несомненна в Синодальном списке и ряде других фиксаций СЗБ. Эта реальность, которая по происхождению могла быть, разумеется, и принудительной, получает достаточно влиятельные аргументы в свою пользу при более подробном анализе особенностей композиции СЗБ и сложной системы смысловых скреп–отсылок, имеющих прямое отношение к развертыванию текста. Не приходится говорить о том, что сам принцип трехчленной композиции текста пользовался особым признанием в той традиции, к которой принадлежало СЗБ. Можно полагать, что, подобно тому, как «без троицы дом не строится», части I и II, составлявшие основу текста или даже исчерпывающие его, нуждались в некоем завершении и естественно притягивали тот текст универсального жанра (молитва), который как бы уже в силу условия, традиции не мог оказаться лишним и всегда был уместным, особенно как своего рода увенчание предыдущего. При таком подходе не исключено, что первоначально молитва (III), действительно, могла быть не связана с I–II: ни в какой подготовке и оправдании она не нуждается, и ее самодовлеющий характер очевиден. Но для I–II она была нужна, и уж во всяком случае ее присоединение не было ни внешним, ни лишним; напротив, она канонически завершала предыдущее, выступала как тодело, которое должно неминуемо следовать засловом. Только присоединение молитвы (III) полноценно вводило проповедь (I–II) в целое ритуала, актуализируя ее содержание, конкретно увязывая его сэтимчасом иэтимместом. Отсечение молитвы от первых двух частей приводит к ограничению значения СЗБ исключительнолитературнымирамками.

Обращает на себя внимание количественное соотношение частей СЗБ (I:II:III). В Синодальном списке оно близко к 4:3:2 (в страничном исчислении 33 [168а–184а]: 22 [184б–195а]: 16 [195б–203а]) или к 3:2:1; при изъятии «Символа веры», отсутствующего в некоторых списках, соотношение приобретает вид 4:3:1. Эта трехчленная, правильно организованная композиция нисходящего («убыстряющегося») типа получает особый смысл при соотнесении — со сдвигом (в частности) — ее частей с «фазами развертывания наиболее общих смысловых конструкций и со сменой жанровых (и, следовательно, отчасти и стилистических) типов. Ср., с одной стороны, 1) царство закона (Моисей) — 2) царство благодати (Христос, начало христианства) — 3) приобщение русских к царству благодати (князь Владимир) и, с другой стороны, 1) слово (I) 2) похвала (II) –> 3) молитва (III). Первая из этих последовательностей описывает путь приобщения к благодати от дальнего в пространстве и времени и чужого (Израиль) к близкому (почти совпадающему с авторским временем) и своему (русская земля при Владимире). По мере включения в игру крупных текстовых масс возрастает энергетическая напряженность СЗБ, и каждая последующая часть становится все более и более актуальной тематически. Вторая последовательность фиксирует три ступени подъема по лестнице жанров: «нейтральное» слово (прорыв язычества, установление закона и тем самымоправдание[274]иудейства) похвала (князю Владимиру, приобщившему русских к пути спасения) –>молитва (Богу, который явлением Христа открыл путь спасения). Неполное совпадение фаз движения темы, в частности, ее высших смыслов, и фаз развертывания композиционных масс приводит к известной асимметрии, сдвигу одного плана относительно другого. Поэтому наиболее вероятной формулой макрокомпозиции следует считать не I & II & III, а (I & II) & III, где I & II противопоставлены III как «литературное» — «ритуальному» (как слово — делу, ибо слово молитвы перформативно: оно и есть само дело в первую очередь). Такое понимание композиционной структуры согласовалось бы, вероятно, с историей текста СЗБ, с «завершающим» текст подключением молитвы (возможно, и в существенно более позднее время). Любопытно, что сходный же принцип может быть усмотрен и в большом числе микрокомпозиционных схем, где три элемента — 1) «тьма неверия» (отсутствие закона, язычники), 2) закон (иудеи) и 3) благодать (христианство) — аранжируются в виде двух асимметричных схем. Если стержневым является понятие «оправдания», то схема принимает вид 1 & (2 & 3); если в основу кладется понятие «спасения», то: (1 & 2) & 3.

Наконец, и весь текст СЗБ «прошит» (и чем ответственнее в композиционном плане, тем более очевидно) определенными знаками (в том числе и жанроуказующими), дающими представление о линиях связей в тексте, в частности, на композиционном уровне. Несколько примеров. Самый конец I (183а–184а), представляющий собой центон из Исайи и Псалтири, насыщен рядомслов, которые как бы задают тему в виде соответствующих мотивов части II, начинающейся своего рода «парадом» этих мотивов (1846–1856). Среди ниххвала, слава, поклонение, земля, страна[275], языки, люди, ср. также разные способы выражения энтузиазма (петь, веселиться, радоваться, восклицать, плескать рукамии т. п.) и знак обобщенности–собирательности (весь, всякий). Ср. под этим углом зрения конец I:

и събысться о насъ язы/цeхъ реченое… предъ все/ми языкы и узрятъ вси конци земля …мне покло/нится всяко колено, и всякъ / языкъ… и явится слава Господня… вси / людіе племена и языци… людïe Божие… людiе / вси. да възвеселятся и возрадуются языци, и все языци въ/сплещeте руками. и въскли/кнете Богу гласом радости… царь великъ по всеи земли… поите Богу нашему по/ите. яко царь всеи земли Богъ. / поите разумно. въцрися Богъ / надъ языкы и вся земля да / поклонить/ти ся и поетъ тoбе. / да поетъ имени твоему… и хвалите Господа вси / языци. и похвалите вси лю/діе… хвално имя Господне. вы/сокъ надъ всеми языкы Господь. / надъ небесы слава его… тако и хва/ла твоа на коньцихъ земля… упованіе всемъ конце/мъ земли… и да познаемь на зе/мли путь твои. И въ всехъ / языцeхъ спасеніе твое, и царие зе/мьстіи. и вси людіе… да хвалятъ имя Господне… послушаите мене людïe мои… и судъ мои свeтъ стра/намъ…[276]

В начале II обыгрываются те же слова–мотивы, начиная схвалы(слова́ этого корня особенно обильны в первых фразах II, в частности, сам текст открывается словомХвалить, что должно восприниматься как своего рода указание на жанр части II):

хвалить же по/хвалными гласы… вся страны и гра/ди и людіе чтyт] и славять. / … похвалимъ же и мы… малыими похвалами… великааго ка/гана. нашеа земли володиме/ра… сына же славнааго святослава прослуша… въ стpa/нахъ многахъ… и словуть. не въ худe бо и не/ведоме земли владычеств/оваша. нъ въ руське. яже ве/дома и слышима есть, всеми четырьми конци земли. / Сiи славныи от славныихъ… и единодерже/цъ бывъ земли своеи, покори/въ подъ ся округъняа стра/ны… и землю // свою пасущу правдою…. сотворьшааго / всю тварь… како единаго Бога. Въ троиці / чтуть и кланяются… како церкви / люди исполнены… како вси / гради… вси въ / молитвахъ предстоятъ. вси бого/ви престоятъ… (Ср. несколько далее: … paдyися обрадованаа… paдyися… и возрадуися и въ/звеселися… како покла/няются имени его …и хвалами… оглашаемъ [192а–193а]).</cite>

Подобный же прием скреплений–отсылок, а также указаний на жанровую природу следующей части можно подозревать и для конца — начала III (194б–196а). Ср. темумолитвы, с одной стороны: «…помолися о зе/мли своей, и и о людехъ… паче же помолися о сыне // твоемъ» (сам конец II представляет собой, по сути дела, программу молитвы, ср. также последнее слово II — мол.) и, с другой стороны, «…молимъ… молимъ …» в начале III, подхваченные и далее: «молимтися… радость / творя имъ… молитвами моле/ніемъ… и все/хъ святыихъ молитвами… и молите о / мне…»[277]. Интересно, что существует ряд перекличек и между начальными частями I (168а–168б) и III (195б), благодаря которым «Молитва» выступает как одна из частейединоготекста. Ср. схему: «…Благословенъ Господь Богъ… сотвори избавленіе / людемь своимъ… не пре/зре до конца твари своеа / идольскыимъ мракомъ оде/ржиме быти… гыбнути… вся языкы / спасе… яко при/зря призри на люди своя… нъ / самъ спасе ны…», но: «Боже нашъ… и причастникы творя / своего царьства… спаси ны. мы бо людіе твои. / … исторгъ от пагубы идолослу/женіа… не о/стави насъ… не отверзи насъ… мы людіе твои… (спаси ущедри. при/зри…».

Композиционный принцип организации трех крупных частей СЗБ, как уже упоминалось, тесно связан с трехчастной концепцией, соотносимой с тройной временной схемой: время ветхозаветное, время новозаветное, время нынешнее (XI в.)[278]. Вне соотнесения с временем язычества время ветхозаветное и время новозаветное даны в СЗБ черезразличие, а время новозаветное и время нынешнее черезтождество, которое, однако, для некоторых до поры скрыто, но в принципе обнаружимо[279]. Поэтому соотношение тождества и различия образует стержень, вокруг которого возводятся идейные историософско–религиозные концепции, передаваемые соответствующими средствами композиционного уровня. Иларион заворожен перипетиями игры тождества и различия, правила которой он усвоил и которыми он готов охотно поделиться. Оказывается, все сложнее, чем это может представить себе не просвещенный светом истины ум. За тождеством кроются иногда различия, а за последними нередко обнаруживается тождество. Нужно уметь заединымна поверхности увидетьразноев глубине и заразнымна поверхности —единоев глубине. Необходимо знать, как и в чем время может скрывать (или прояснять) истину и каким образом снимается его покров и восстанавливается подлинная реальность (даже если она кажется парадоксальной)[280].

Но уже сама эта сложность отношений, соединяющих то, что кажется несоединимым, свидетельствует о том, что все так или иначесвязано, соотносимо, параллельно, выводимо одно из другого, познаваемо. Именно отсюда — та несколько наивная радость узнавания–познания, открытия, установления связей, переходов, разных ипостасей и т. п., которая так характерна для СЗБ и так подкупающе действует на читателя. Композиция и в значительной степени обуславливаемая ею стилистика первой части (I) СЗБ лучше всего подтверждает сказанное.

Центральным и определяющим в I является противопоставлениезаконаиблагодати(и истины), сформулированное уже в заглавии:

О законе моисеомъ дане/емъ. и о благодeти и істи/нe Иисус Христомъ бывіши (sic!) и како законъ отиде. благодать же и истина, всю землю испол/ни…[281]

и развернутое во всей полноте образов в тексте I.· Противопоставление закону некоего нового состояния, ознаменованного сотворением «нового» человека, в виде намеков выступает уже у Пророков; ср. Иезек. XXXVII:26 и особенно Иерем. XXXI:31–33 («Вот наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет, — не такой завет, какой я заключил с отцами их… Но вот завет, … говорит Господь: вложузаконМой во внутренность их и на сердцах их напишу его…»). Ветхозаветные тексты, изобилующие упоминаниями закона, лишь семь раз ссылаются на благодать, которая, строго говоря, никак не соотносится с законом (характерные контексты — «Господь дает благодать и славу». Псалт. LXXXIII:12; ср. там же XLIV:3; Притчи VІІІ:35; ХVІІІ:22; Экклес. X:12; Захар. IV:7; XII:10). В новозаветных текстах положение резко меняется: хотя ссылки на закон по–прежнему часты (их даже несколько больше, чем в ветхозаветной литературе), упоминания благодати сильно возрастают количественно (их несколько менее сотни), само понятие приобретает более точный и специализированный смысл и, главное, формируется то противопоставление закона и благодати, на котором строится позже и СЗБ. Ср. ключевое для СЗБ место: «И от полноты Его все мы приняли и благодать на благодать; Ибозакондан чрез Моисея,благодать же и истинапроизошли чрез Иисуса Христа», Ио. 1:16–1, 17 οτι έκ τού πληρώματος αυτού ημείς πάντες έλάβομεν, καί χάριν αντί χάριτος οτι ό νόμος δια Μωϋσεως έδοθη, ή χάρις και ή άληθεια δια ’Ιησού Χριστού έγένετο (собственно, именно эта фраза и легла в основу заглавия СЗБ; она же повторена 170а, непосредственно перед введением ипостасных образов закона и благодати); ср. также: «Что же? станем ли грешить, потому что мы не подзаконом, а подблагодатию?», Римл. VI:15; «Ибо и дозаконагрех был в мире; но грех не вменяется, когда нетзакона… Но дарблагодатине как преступление…благодатьБожия и дар поблагодати… преизбыточествуют для многих», Римл. V:13, 15; «Не отвергаюблагодатиБожией. А еслизакономоправдание, то Христос напрасно умер», Галат.

II :21[282]; «Вы, оправдывающие себязаконом, остались без Христа, отпали отблагодати», Галат. V:4[283]. Примеры, подобные последнему, послужили одним из источников ипостасного образа благодати — Христа; еще характернее отрывки Римл. V:12–21 — Филипп. 11:7, 11, в которых формируется противопоставление Христа ветхому человеку, которым грех вошел в мир, Адаму (хотя само это имя не названо). Ипостасность закона и благодати в СЗБ восходит именно к этой традиции. — К антитезе «закон — благодать» и ее предпосылкам и следствиям см. Приложение II.

Но прежде чем развернуть картину ипостасного противопоставления этих понятий, Иларион оценивает их отношение в перспективе, которую можно было бы назвать «историко–промыслительной». В этом ракурсе противопоставление почти снимается: закон и благодать становятся всего лишь разными стадиями религиозного познания; в законе подчеркивается то, что подготовило приход благодати; в благодати — то, чем она продолжает и развивает закон. Следовательно, отношение их не сводится только к противостоянию (a:b), но включает и идею преемства, наследования (а —>b —>…):

Кто бо великъ яко Богъ нашь. то / единъ творя и чюдеса. положи / законъ. на проуготованіе исти/не и благдати. да въ немъ обы/кнеть человечьско естьство… въ единаго Бога веро/вати. да яко сосудъ скверненъ / человечество. помовенъ водою. / закономъ и обрeзаніемь при/иметь млеко благодeть и / крещіеніа. законъ бо прдтe/ча бе и слуга благодeти и / істине. истина же и благодать слуга будущему веку. жи/зни нетлен'неи (169а).

Лишь введя этот аспект «исторической» относительности закона и благодати[284], автор намеренно суживает рамки таким образом, что актуальным становится противопоставление, как бы изъятое из всей перспективы, и отдается той «художественной» логике антитетизма, которая так характерна для СЗБ: «и что успе за/конъ. что ли благодать. прежде / законъ. ти по томь благодать. / прежде стень. ти потомь истина» (170а), — формулируется в этом первом в СЗБ приступе «художественного», определяющем значительную часть I.

Следующий непосредственно за этим переход к ипостасному уровню подключает известный эпизод из Книги Бытия, развертываемый в СЗБ как отражение истории взаимоотношений закона и благодати (ср. тот же ход «прежде — ти по томь», что и в предыдущей фразе):

образъ же закона / и благодeти. агарь и сар'ра. ра/ботнаа прeжде. ти потомь / свободная… И Богъ убо прeжде векъ. изволі и / умысли Сына своего въ миръ / послати. и темъ благодатe явитися… (170а).

— и после совета Сарры Аврааму войти к Агари (ср. Бытие XVI:2):

благодать же глагола къ Богу. / аще несть времене сънити / ми на землю. и спасти миръ. / съниде на гору синаи, и законъ / положи… (170б, с продолжением): … послуша же / и Богъ яже от благодате словесъ. и / съниде на синаи.

Параллельный ряд образов продолжает развертываться и далее:

роди же ага/рь раба, от авраама. раба ро/бичишть. и нарече аврамъ иIмя ему измаилъ. изнесе же // и моисеи от синаискыя горы / законъ. а не блгагодать, стень а не / истину… тогда убо отключи Богъ ложесна сар'рина. / и заченьши роди исаака свобо//дьнаа свободьнааго… и родися благодать. / истина а не законъ. сынъ а не / рабъ. і ако (отдоися отрочя / ісаакъ. и укрeпе. сътво/ри авраамъ гоститву вели/ку. егда отдоися ісаакъ сынъ / его. егда бе Христос на земли и еще / не усъ (?) благодать укрепила бя/аше. но дояшеся… егда же уже отдоися и укрeпe. и явися благодать | Божіа всемъ человекомъ… (170б–171б).

Основное противопоставление закона и благодати обрастает дублирующими их парами: не только Агарь и Сарра, работная и свободная, раб и сын, Измаил и Исаак, тень и истина, но и иудеи и христиане, оправдание и спасение, обрезание и крещение, луна и солнце, мрак и заря, ночной холод и солнечное тепло, сей мир и будущий век, земное и небесное, теснота и пространство, скупость и щедрость, страх и любовь, левое (кривое) и правое, Манассия и Ефрем, малый и великий, меньший и больший, ветхий и новый, старый и юный, одно место и вся земля, сокращаться и расплодиться, сушь и роса/дождь, сохнуть и наводняться, отходить и приближаться, ветхие мехи и новые люди и т. п.[285]Ср. лишь небольшую часть этой антитетической картины:

и креще/ніе благодатьное обидимо / бяаше от обрезанiа законь/нааго (172а); Отиде бо светъ // луны солнцю въсіавъшу. / тако и законъ. благодати. явль/шися. и студеньство нощь/ное погыбе. солнечьнеи тепло/те землю съгревши. и у/же не гърздится въ законe / человечество. но въ благодeти пространо ходитъ. иудеи бо / при свeшти закон'неи де/лааху свое оправданіе христі/яни же при благодетьнеиeмъ / солнци свое спасеніе жиждють. (173а); … да будеть су/ша на руне токмо. по всеиже // земли роса… законъ отиде — по всеи / же земли роса, по всеи же зе/мли вера простреся. дождь / благодeтныи оброси… (174б–175а); лепо бо бе благодати и істине / на новы люди въсіати. не въ/ливають бо по словеси Господню. вина новааго ученіа благодать/на. въ мехы вет'хы. обетъ/шавъши въ иудестве. / аще ли. то просядутся ме/си и вино пролеется. не мо/гъше бо закона стеня уде/ржати. но многажды идоло/мъ покланявшеся. како и/стин'ныа благодати удержать / ученiе… вера бо благодатьнаа по всей зе/мли простреся… и за/кон'ное езеро пресоше. еванге/льскыи же источникъ наво/дни вся (180а–180б) и т. п.

Объем подобных упражнений в антитетизме столь значителен (во всяком случае в первой половине I, т. е. 169а–174а), что весь указанный фрагмент распадается почти без остатка на два подтекста — закона и благодати, каждый из которых имеет свой особый локальный словарь и инвентарь поэтических образов. Ключевые слова (закони особенноблагодать) этой части СЗБ в концептуальном плане вместе с тем выступают как ядро, вокруг которого разворачивается образная структура. Одной из особенностей этой структуры является известная ееразмытость, возникающая в результате многократного употребления метонимических ходов и связанных с ними семантических сдвигов, которые, накапливаясь и трансформируясь в образном поле текста, приводят иногда к довольно смелым и неожиданным образам. Ср. пример, обнаруживающий механизм рождения подобных образов:

і яко отдоися отрочя / icаакъ. и укрепе. сотво/ри авраамъ гоститву вели/ку. егда отдоися ісаакъ сынъ / его.

[–>] егда… еще не оус (?) благодать / укрепила бя/аше. но дояшееся… (171б),

т. е. образ вскормленной грудью благодати; ср. еще: «и законъ посемь яко вечeрьнеи зaре погасе» (179а), т. е. — в экспликации — вечерняя заря гаснет — закон гаснет. Дополнительные предпосылки к созданию такой способствующей порождению образов этого типа ситуации обнаруживаются, в частности, при образовании прилагательных от словзаконъиблагодетьи отнесении их к существительным, которые в сравнении (или в конструкциях типа Nom. Sg. [закон, благодать] & Gen. Sg. [слово, уточняющее объем предыдущего], ср. *благодать крещенияприкрещение благодатноеи т. п.) соотносятся сзакономилиблагодатью, как, например:

креще/ние благодатьное… от обрeзанiа законь/нааго (172а), чядя благодeтьнаа (172б), при благодeтьнеиeмъ / солнци, при свешти закон'нeи (173а), росы благодeть/ныа (174б), дождь | благодeтныи (175а), ученіа благодать/на (180а), вера бо благодатьнаа.., закон'ное езеро (1806).[286]

Наконец, следует помнить о том, что словазаконъиблагодатьне раз в СЗБ становятся объектами звукоизобразительных опытов (о них см. ниже) и через выделяемые общие звуковые элементы «намагничиваются» (хотя и частично и лишь в самом общем виде) в сторону некиих дополнительных смыслов.

Тема закона и благодати, энергично развиваемая впервойчасти I (168а–175а), резко сходит со сцены (правда, позже она возникает снова, но уже в ином контексте): ситуация в корне изменилась —

Иудеиство бо преста и законъ / отиде. жертвы непріатны. / кивотъ и скрижали, и / стило отъято бысть, по всеи / же земли роса, по всеи же зе/мли вера прострeся. дождь / благодeтныи оброси. купе/ль пакыпорожденіа. сыны своя / въ нетленіе облачить (175а).

В СЗБ различия между законом и благодатью описываются серией антитетических образов, и этот способ описания может ввести в заблуждение не слишком склонного к рефлексии или недостаточно глубокого или хотя бы просто бдительного читателя. Антитетизм, «практически» оправданный в применении к «среднему» уровню, потому что сама возможность противопоставления, т. е.стояние друг против друга, следовательно,в едином и общемпространстве, хотя и по разным сторонам его, будучи рассмотрен с высшей точки зрения, на уровне последней глубины, оказывается несостоятельным и по существу и как средство описания. На этой глубине никакого противопоставления нет и быть не может, как не может быть и единого общего пространства противопоставления. Это же полностью относится к отношению закона и благодати: последняя не противопоставлена закону, но онаиноезакона, и ее пространство тожеиноепо сравнению с пространством закона. В пространстве благодати главное — бесконечность, некое не имеющее пределов движение, распространяющееся во все стороны; пространство закона, даже если оно велико, все–таки предельно, ограниченоотидо— от начала (*na–ken-/d/lo) до конца (*коп–ъсъ):*кеп-/*коп-и есть обозначение двух пределов, их же не прейдеши, потому что они встают стеной на пути движения, ограничивают и замыкают его. Люди, жившие в царстве закона, находившиеся под законом, знали, что закон хорош, потому что он сдерживает, ограничивает беззаконье хаоса; находясь между хаосом и космосом, порядком, они выбирали последнее и не ведали, что есть нечто иное, совершенноновое, открытое лишь томуновомучеловеку, о котором говорится вНовомЗавете.

Эта ситуация объясняет, почему Христос, далекий от нигилизма, ставит крест на законе: для его дела закон не нужен (уже отмечалось, что неправильно думать об апостоле Павле как «установителе» противоположности закона и благодати: он лишь сформулировал то, о чем и прямо и косвенно учил Христос). Христианский философ, наиболее глубоко изучивший проблему закона и благодати, пишет:

Христос утверждает, что законом спастись нельзя: праведность от закона, праведность «книжников и фарисеев» затворяет вход в Царство Божие (Мф. 23:13). А если бы можно было спастись законом, то Спаситель был бы не нужен! Наибольший праведник закона и пророков — Иоанн — меньше последнего в Царствии Божьем (Мф. 11:11 — 13). Посему горе законникам, налагающим на людей бремена нудобоносимые! (Лк. 11; 46). Здесь, следовательно, лежит порог абсолютного противопоставления: Царство Божие есть нечто совсем иное, качественно · иное и новое. В беседе с самарянкою дано самое глубокое и, быть может, самое радикальное противупоставление религий закона и иной религии «духа и истины». Религия закона разделяет людей на чистых и нечистых в силу соблюдения внешних норм, норм о времени и месте; норм, определяющих, где, как и когда и в каких формах поклоняться Богу. Но существует иное поклонение: поклонение Отцу в духе и истине; и оно прямо противополагается первому: «не на горе сей… и не в Иерусалиме».., а в духе и истине. Сама проблема религии закона со всеми ее спорами и контраверзами, разделяющими людей, прямо устраняется и снимается в силу ее недуховности. Это проблема неистинных поклонников и неистинной религии; не таких Отец ищет себе» (Вышеславцев 1994, 17, ср. также 16–51 — о трагедии закона, законе как осуждении и бессилии закона, с одной стороны, и — далее — о благодати в контексте свободы, бесконечного и абсолютного, с другой).

Для понимания основоположного различия между законом и благодатью ключевое место — Иоанн I, 16–17: И отполнотыЕго [Христа. —В. Т.: εκ τού πληρώματος αυτού] все мы приняли (έλάβομεν) и благодать на благодать (χάριν άντι χάριτος); Ибо закон дан (εδόθη) чрез Моисея, благодать же и истина (ή χάρις και ή αλήθεια)произошли(έγενετο) чрез Иисуса Христа. — Одноданои, значит, оно объективно, внешне, овеществлено; другоепроисходит–рождаетсяот полноты Христа и несет на себе его печать (характерно, что употребление χάρις иное, нежели у греческих классиков, — χάριν & θέσθαι [προς–θεσθαι] у Эсхила, Софокла, Геродота или χάριν & φερειν у Гомера и под.). Показательна и семантическая мотивировка понятия благодати в древнегреческом: χάρις восходит к и.-евр.*g'her— "желать", "любить" (Pokorny I, 440). Это значение (‘begehren", "gern haben"), конечно, выведено задним числом и потому сугубо приблизительно, лишено наиболее глубинно–интенсивной части своего смысла, его πλήρωμα'ы. Более правильным и более отвечающим сути явления благодати было бы иное объяснение. В индоевропейском Покорный выделяет еще два корня*g'her-, понимаемых им как омонимы —*g'her-2"скрести", "царапать" и*g'her-3"сиять", "блестеть". Вероятно, вариантом*g'her-2нужно считать корень*gher-3"проклюнуться", "прорезаться", "выдаться–выступить" (сходный смысл в*g'her-2— "процарапаться", "проскрестись"). Это упорно подготавливаемое созревание и в последний момент внезапно–неожиданный прорыв изнутри во вне лучше всего понятно в растительном коде —про–зябати: зябь, из и.-евр.*g*en— "рождать(ся)" (ср. выше έγένετο, о рождении–происхождении χάρις чрез Христа и от полноты его). Так во тьме — и в природе и в мирах творения — исподволь созревающий свет, достигнув предела, вырывается через пробуравленное, процарапанное отверстие и внезапно и с огромной энергией через мгновение заливает весь Божий мир: всё начинает сиять, блестеть, оповещая о сотворенииновогопространства иновоговремени. Образсвета благодатиилисияния благодатизамыкает эти рассуждения, соединяя воедино все три, до того разъединенные и.-евр.*g'her-. Теперь, при таком понимании, усиливая друг друга, они воссоздают смысловую полноту этого языкового элемента; русск.благодать— из*bolgo–datb: и.-евр.*bholg'h-:*bhelg*h— "вспухать", "набухать", "расширяться" (более пассивный аспект той же идеи, что и в*g'her-2); второй элемент, восходящий к*datiили*deti, позволяет понятьцелоеблагодати как даяние–дарование или установление–положение (деяние) того максимального прибытка (сверх–прибытка), который — в духовном плане — как раз и. явлен как благодать.

Втораячасть I (175а–180а) не относится к числу эффектных, и исследователи обычно не останавливают на ней своего внимания. В самом деле, красноречие Илариона отступает здесь в тень, голос все чаще передается свидетельствам из Псалтири, Исайи или Матфея, а в собственном тексте образность заметно погашается. На первый план выступают вопросы, связанные с догматикой и промыслительной историей благодати. Тем не менее, эта часть должна считаться своего рода шедевром композиционной техники Илариона и его высокого учительного мастерства. Высокое поэтическое напряжение первой части (закон и благодать) по необходимости должно было смениться некоторой разрядкой, снятием пафоса, устранением наиболее сложных образных структур и т. п. — тем более, что в следующей (третьей) части I намечался новый подъем поэтической энергии. Иларион строит вторую часть как соединительную. Его цель — соединить уже сказанное с еще имеющим быть сказанным, рассматриваемым как главное содержание памятника, придающее ему некий особый смысл. Для этого Илариону было нужно заполнить разрыв во времени и в пространстве между воцарением благодати, связанным с явлением Христа, и утверждением «веры благодатьнои» в русской земле при Владимире. Но эту линию исторических перипетий появления, утверждения и распространения благодати Иларион совмещает с другой линией, реализующей изложение основных вероучительных и догматических понятий (само обращение к ним в тексте, имеющем другую ближайшую цель, видимо, вызывалось необходимостью прояснить наиболее сложные понятия, с которыми трудно было освоиться вчерашним «языкам»). В центре этой части — два понятия, которые еще не изжитому мифопоэтичес-. кому (языческому) сознанию казались парадоксальными как раз с точки зрения проблемы тождества и различия. Речь идет о Троице и о богочеловеческой природе Христа. Если тема Троицы вводится через образ Отца, подхваченный из цитаты: «…ибо Отуцъ тацехъ ишеть / кланяющихся ему» (Ио. IV: [21–]23) и продолженный:

рек'ше / съ сыномъ и съ святыимъ духомъ. / якоже и есть по всей земли / уже славится святаа троица. и / покланяние пріемлетъ отъ всеа тва/ри… (175а)[287].

и несколько далее: «еди/нъ сыи от троице въ две / естьстве божество и челчьство» (176а), — то образ Христа и его природа видится через вторую ипостась Троицы — Бог Сын «в двух естествах». Тема «двух естеств» (различие в тождестве) решается с помощью 17 последовательно вводимых двучленных конструкций со схемой «яко человекъ… яко Богъ…», которые и образуют композиционный центр этой трети части I. Ср.:

еди/нъ сыи отъ троице. въ две / естьствe божество и члчьство. / Исполнь человекъ по въчеловеченію. // а не привиденіемъ. но исполнь / Богъ по божеству. а не простъ чело/векъ. показавши на земли бо/жьскаа и человечьскаа. / Яко человекъ бо утробу матерьню / растяаше. и яко Богъ изиде де/вьства не врeждь. яко человекъ / матерьне млеко пріатъ. и / яко Богъ пристави аггелы съ па/стухы пети. / … яко человекъ повить/ся въ пелены. и яко Богъ вълхвы / звездою ведяаше. яко человекъ / възлеже въ яслехъ. и яко Богъ / отъ волх'въ дары и поклоненіе / пріатъ. яко человекъ бежааше / въ египетъ. и яко Богу рукотво/реніа египетъскаа поклони/шася. яко человекъ пріиде на кре/щеніе. и ако Бога іорданъ устра/шився възвратися. яко че/ловекъ / обнажився вълeзе // въ воду. и ако Богъ от Отца послушь/ство пріатъ. се есть Сынъ мои / возлюбленыи. яко человекъ по/стися. 40. дні и възаалка. и / яко Богъ победи искушающаго. / Яко человекъ иде на бракъ кана гали/леи. и ако Богъ воду въ вино при/ложи, яко человекъ въ корабли / съпааше и ако Богъ запрети ве/тромъ и морю, и послушашя / его. яко человекъ по лазари просле/зися. и ако Богъ въскрeси и отъ ме/ртвыихъ. яко человекъ на осля / въезде. и ако Богъ звааху. благо/словленъ грядыи въ имя Господне. / яко человекъ распятъ бысть. / и яко Богъ своею властію. съпро/пятааго съ нимъ въпусти / въ раи. яко человекъ оцьта въку/шь испусти духъ. и ако Богъ солнце / помрачи и землею потрясе. / Яко человекъ въ гробе положенъ бысть // и ако Богъ ада раздруши и душе / свободи. яко человека печатлеша / въ гробе. и ако Богъ изиде печа/ти целы сохрань. яко человека / тъщаахуся иудеи утаити / въскрсенiе. мьздяще стражи. / но яко Богъ уведеся. и позна/нъ бысть всеми конци земля. (176а–177б, и далее как резюме:) Поистине кто Богъ веліи яко Богъ / нашь. то есть Богъ творяи чю/деса съдела спасеніе… (177б).

Этот своеобразный микротрактат о «двух естествах» содержит в себе перечисление ключевых моментов жизни Христа от рождения до смерти и вознесения. Жизнь и смерть, различие между которыми снимается в воскресении (новой жизни, жизни по смерти), представлена здесь серией антитез («яко человекъ… яко Богъ…»), противопоставленные члены которых сливаются на подлинной глубине в единстве образа Христа[288].

После того как автор ввел и развил тему о «двух естествах», перед ним стояла задача перехода от этой темы к теме приобщения христианства на Руси. В принципе эта задача могла быть решена по–разному. Автор, верный раз избранному пути антитетического изображения закона и благодати, и в этом месте текста делает акцент на антитезе тех же понятий. Известный намек на возвращение к этой теме содержится уже в последнем звене серии парных «яко» («яко человека / тъщаахуся иудеи утаити / въскресеніе. мьздяще стражи»). Но сам характер противопоставления в этой части решительно меняется. Если раньше, когда описывалась картина присутствия в мире благодати в скрытом, пока еще не явленном виде, закон выступал как «предтеча» и «слуга» (ср. 169а) благодати, то после воплощения благодати и утверждения христианства закон, естественно, утратил эти свои функции. Утратив же их, он, однако, не растворился в учении о благодати, не признал и не принял его. С этих пор закон (иудейство) противопоставляется благодати однозначно — как отрицательное и злонамеренное высшим положительным ценностям[289]. Но даже и не это противопоставление становится теперь основным: закрытость иудеев в отношении благодати и истины ставит их ниже язычников (в частности, вчерашних русских); противопоставляя иудеев и «языков», Иларион обосновывает преимущества последних:

приде бо спасъ. и не пріатъ бысть / отъ израиля… отъ языкъ же пріатъ бысть… и то чая/ніе языкомъ. ибо и въ рожде/ніи его въл'сви о языкъ пре/жде поклонишася ему. a иудеи / убити его искааху. егоже / ради и младенця избиша… (179б).

и объясняет, почему «расеяни / быша иудеи по странамъ» (179а). Тем самым осуществляется непосредственный переход к теме язычества, которому — в отличие от иудеев — оказалась доступна благодать[290]. Происшедшее (неприятие иудеями благодати и приятие ее «языками») не было ни случайностью, ни неожиданностью. Именно в состав этой части Иларион вводит указание на пророчество такого, а не иного развития событий. Ср.:

Якоже и къ самаряныни глагола/аше спасъ. яко грядеть годи/на и ныне есть, егда ни во горе / сеи. ни въ іеросалимехъ по/клонятся Отцу духомь и исти/ною… (175а); пріиде бо к нимъ. исполняа пророчества. / прореченаа о немь. якоже и глагола/аше. несмь посланъ токмо / къ овцамъ погыбшіимъ до/му израилева… (178а); И сами своеи погыбели пророци бы/ша… (178б); и събысться слово спасово. / Яко мнози ото въстокъ и западъ пріидут и възлагутъ / съ авраамомъ и ісаком і ако/вомъ в царствіи небеснемь. / а сынове царьствіа изгнани будуть въ тму кромешнюю. / и пакы. яко отымется от вас / царство божіе и дасться стра/намъ. творящіимъ плоды / его (179б).

Эти пророчества как бы дополнительно подчеркивают неизбежность того часа мировой истории, когда к благодати обратятся «язы́ки», ипоследние, по евангельскому слову (Матф. XIX:30; XX:16; Марк Х:31; Лука XIII:30) станутпервыми[291]. Этот час, со всем богатством открываемых им возможностей, для русских только что пробил, и чувства радости, гордости, глубокой ответственности определяют отныне мажорное настроение последней трети части I, строимой crescendo с хвалой–славословием в финале[292].

Лейтмотивом последней трети части I служит «уже» как знак совершения, достижения ожидаемого, апофеоза новой веры. Повсюду зримы подтверждения нового состояния:

вepa бо благодатьнаа по всей зе/мли прострeся. и до нашего / языка рускааго доиде. и за/кон'ное езеро пресоше. еванге/льскыи же источникъ наво/дни вся. и всю землю покрывъ. / и до насъ разліася… (180б); вся страны / благыи Богъ нашь помилова и / насъ не, презре восхотe и спасе/ны. и въ разумъ истин'ныи / приведе. пусте бо и прeсо/хлe. земли нашеи сущи… вънезаапу потече источникъ / евангельскыи. напаая всю землю / нашу… (181а–181б); … помилова ны Богъ и восіа и въ / насъ светъ разума… (181б); посети насъ человеко/любіе божіе (182а)

и т. д. И радость от всего этого тем больше, что недавнее прошлое было совсем иным:

бывшемъ намъ слeпомъ / и iстин'нааго света невидя/щемь. но въ л'сти идольстіи блудящемь… (181б); … и потыкающемся на/мъ въ путехъ погыбели. еже / бесомъ въслeдовати. и / пути ведущааго въ животъ // невeдущемь. къ сему же и гу/гънахомъ. языкы нашими. / моляше идолы… (181б–182а); … и прежде бывшемъ намъ / яко зверемь и скотомъ. не / разумeющемь десницe и шю/ице… (182а)

и др.[293]Но и в этой части отчетливо выступает антитетический принцип композиции, но положительному ряду теперь уже противопоставлены два отрицательных — иудейство и язычество.

Соднойстороны, обозначается иное состояние по сравнению с иудеями:

се бо уже / и мы съ всеми христіаными. / славимъ святую троицу. a иудеа молчитъ. Христос славимъ быва/еть. a иудеи кленоми. языци / приведени a иудеи отринове/ни (180б); … и не иудеискы ху/лимъ. но христіаньскы благо/словимъ. не совeта творимъ / яко распяти. но яко распя/тому поклонитися. не распи/наемь спаса. но рукы к нему / воздeваемь. не прободаемь / ребръ. но отъ нихъ піемь источь/никъ нетленіа… не тридеся/ти сребра възимаемь на немъ. / но другъ друга и весь животъ / нашъ тому предаемь. не / таимъ въскресеніа. но во всехъ / домехъ своихъ зовемь Христосъ въскресе / изъ мертвыихъ. не глаголемъ яко украденъ бысть. но яко вознесеся / идеже и бе. не неверуемь. / но яко петръ къ нему глаголемь… (182б)[294].

Сдругойстороны, подчеркивается и тот разрыв с язычеством, который уже совершился:

и уже не идолослу/жителе зовемся. но христіанiи. / не еще безнадежници. но упо/вающе въ жизнь вечную. / И уже не капище сотонино съграждаемь. но хриистовы церкви / зиждемь. уже не закалаемь бе/сомъ другъ друга. но Христосъ за ны / закалаемь бываетъ и дробимъ. / въ жертву Богу и Отьцу. / И уже не жерьтвеныа крове въ/кушающе погыбаемь. но хри/стовы пречистыа крове въкуша/юще съпасаемся… (181а).

С этой черты «языков» больше нет, но есть «новые люди», которым открылась благодать; само понятие «языки» теперь как бы отменяется. Предсказанное пророками сбылось. Финал части I (183а–184а) оформлен как монтаж старых пророчеств о «языках». Почти навязчивые упоминания «языков» (10 раз) комбинируются с многочисленными призывами к радости, веселию, хвале и поклонению Богу (серия Imper.):

… и събысться о насъ язы/цехъ реченое. открыеть Господь мы/шцу свою святую. прeдъ все/ми языкы и узрять вси / … и всякъ / языкъ исповeсться Богу… вси / людіе племена и языци. тому / поработають… да возвеселятся и возраду/ются языци. и вси языци во/сплeщете руками. и воскли/кнете Богу гласомъ радости… поите Богу нашему по/ите… поите разумно. воцарися Богъ / надъ языкы. и вся земля да / поклонить ти ся и поетъ тобе. / да поетъ же имени твоему / вышніи. и хвалите Господа вси / языци. и похвалите вси лю/діе… хвално имя Господне. вы/сокъ надъ всеми языкы Господь… и хва/ла твоа на коньцихъ земля. у/слыши ны Боже… и да познаемь на зе/мли путь твои, и въ всехъ / языцехъ спасеніе твое… и вси людіе… да / хвалятъ имя Господне… послушаите мене людіе мои / … и царе ко мне въну/шите …

И лишь в последней фразе этой трети (и всей части I), представляющей собой слова Исайи (XLVI:4–5), напряжение вдруг снимается: «…приближается скоро / правда моа. и изыдетъ яко све/тъ спасенiе мое. мене острови // жидуть. и на мышьцю мою / страны уповають» (184а–184б).

«Похвала (или гимн) Владимиру» составляет часть II СЗБ; целый ряд тем этой части, связанных с древне–киевскими реалиями (в частности, с намерением канонизировать Владимира), был так или иначе затронут выше. О художественных особенностях «Похвалы» писал Якобсон (1975:9–22). Наконец, эта часть принадлежит к жанру с достаточно определенной поэтикой и длительной традицией[295]. Поэтому здесь можно ограничиться анализом только некоторых аспектов поэтики этого текста.

В части II целесообразно выделить несколько подтекстов. Большой мастер религиозно–исторических аналогий и ссылок на прецедент, Иларион именно с этого и начинает «Похвалу», вводя ее нагнетанием слов с корнемхвал-:

хвалить же по/хвалныими гласы. римьскаа / страна петра и паула. има же / вероваша въ Иисус Христа Сына Божіа. / aсia і ефесъ и патмъ. Иоан'на / богословьца. індиа Фому. еги/петъ Марка, вся страны и гра/ди и людіе. чтyть и славять. / коегождо ихъ учителя. иже / научиша я православнеи ве/ре (184б).

после чего присоединяется к этой традиции: «похвалимъ же и мы. по си/ле нашеи, малыими похва/лами. великаа и дивнаа сътво/рьшааго. нашего учителя / и наставника, великааго ка/гана нашеа земли володиме/ра»…(184б).

Самая яркая черта этого вступительного фрагмента — широкая географическая панорама (сопровождаемая перечнем апостолов), свидетельствующая о том, как «распростреся вера благодатьна». Подобная экспозиция сама по себе является своего рода «поджанром», достаточно хорошо знакомым древнерусской литературе, не говоря уж о византийской[296]. Но СЗБ, видимо, было первым оригинальным произведением русской литературы, где была дана такая историко–географическая панорама («вся страны и гра/ди и людіе»), продолженная мотивомизвестностиРусской земли в широком кругу стран и народов, подхваченном позже и другими памятниками. Ср.: «…похвалимъ же и мы… володиме/ра… иже в своя лeта владычеству/юще. мужьствомъ же и хра//боръствомъ прослуша въ стра/нахъ многахъ. и победами и крe/постію поминаются ныне / и словуть. не въ худе бо и не / вeдоме земли владычеств/оваша. но въ руське. яже вe/дома и слышима есть всеми / четырьми конци земли» (184б–185а)[297]и далее: «Сіи славныи отъ славныихъ ро/жься…»

За этим вступлением следует отрывок панегирического характера, в котором дается образ князя Владимира и перечисляются его деяния:

… и възрастъ. и укрепе / въ отъ детескыи младости, паче же възмужавъ. крепо/стию и силою съвершаяся. / мужьствомъ же и смысломъ / предъспеа. и единодерже/ць бывъ земли своеи, покори/въ подъ ся округъняа стра/ны. овы миромъ. а непокори/выа мечемь… и землю // свою пасущу правдою. му/жьствомь же и съмысломъ. / приде нань посещение вы/шняаго. призри нань всеми/лостивое око благааго Бога. и / восіа разумъ въ сердци его… (185а–185б).

Особое внимание уделено главному делу его жизни:

паче же слышано / ему бе всегда о благоверь/ніи земли гречьске. христо/любиви же и сильне верою… и си слыша // вождела сердцемь. возгоре ду/хомъ. яко быти ему христіа/ну и земли его… съвлечс же ся убо / каганъ нашь и съ ризами ве/тъхааго человека. съложи тле/н'наа. отрясе прахъ неверіа. / и вълезе въ святую купель. / и породися отъ духа и воды, въ Христа / крестився въ Христа облечеся. / и изиде отъ купели бело обра/зуюся. сынъ бывъ нетленiа. / сынъ воскрешенiа… заповедавъ по всеи земли / и крьститися… и всемъ бы/ти христiаномъ… тогда начать мракъ идольскыи / отъ насъ отходити. и зopе благо//веpïa явишася. тогда тма / бесослуганiа погыбе. и слово евангельское землю нашю оcïa. / капища разрушаахуся. и церкві I поставляахуся. идоли со/крушаахуся. и иконы святыихъ / являахуся. беси пробега/аху. крестъ грады cвящaaше… (185б–187а).

Подчеркивается единодушие и всеобщность в приятии этого деяния Владимира —

и не бы ни единогожъ противя/щася благочестному его пове/ленію… и въ едино время. / вся земля наша вославе Христа… (186б).

Местоимениевесь, выступающее здесь как своего рода квантор всеобщности, пронизывает весь этот фрагмент:

всеми / четырьми конци земли всю тварь… вси / гради благовeрьни. вси въ молитвахъ предтоять. вси бого/ви прeстоять… заповeдавъ по всеи земли… въ всехъ градехъ славитися… и всемъ бы/ти христіаномь… вся земля наша вославe Христа… апостольскаа тру/ба. и евангельльскы громъ. вси гра/ды огласи… вси людие …

Описание всеобщего, быстрого и безусловного торжества новой веры:

Пастуси словесныихъ овець / Христовъ епископи. сташа прeдъ святы/имъ олтаремь. жертву бе/скверньную возносяще попо/ве и діакони. и весь клиросъ. / украсиша и въ лепоту оде/ша святыа церкви. апостольскаа тру/ба. и евангельскы громъ. вси гра/ды огласи. теміанъ Богу въспу/щаемь. въздухъ освяти. мана/стыреве на горахъ сташа. черно/ризьци явишася. мужи и же/ны. и маліи и велиціи вси людие / исполнеше святыа церкви. въ//славиша глаголяще… (187а–187б).

подводит к ключевому для этой части СЗБ месту, выделенному и содержательно и формально, к славословию Христу. И опять здесь, как и в отмеченных выше случаях, единый текст выступает в двух функциях. Соднойстороны, славословие является неотъемлемой частью предыдущего текста: оно есть конкретное содержание того, что люди, наполнившие церкви, «въ//славиша глаголяще» (т. е. объект при глаголе). Но, сдругойстороны, славословие имеет и вполне самостоятельное значение как молитва, как некая часть ритуала, совершаемого здесь и теперь, как разрыв в тексте СЗБ (например, приостановление чтения в церкви, если именно таковы были условия произнесения СЗБ Иларионом, как думают многие).

Отрывок, о котором сейчас идет речь (после слов «въ//славиша глаголяще»), был определен Якобсоном (1975:14–16, 21) как «песнословие»; одно оно уже придает уникальность всему СЗБ (хотя следует помнить, что это «песнословие» относится к известным литургическим текстам, как, например, «единъ святъ» из «Свете тихий» и т. п.), потому что «в этом гимне мы находим поныне единственный в оригинальной письменности древней Руси пример того самого напевного слогового стихосложения, которое до сих пор нам было знакомо только по творческим опытам западных и южных областей церковнославянской традиции». В аранжировке Якобсона этот «песнопевный» отрывок выглядит следующим образом:

1. е–ди–нъ свя–тъ е–ди–нъ го–спо–дь и–су–съ хри–сто–съ въ сла–ву бо–гу о–ть–цю а–ми–нь

2. хри–сто–съ по–бе–ди хри–сто–съ о–до–ле хри–сто–съ въ–ца–ри–ся хри–сто–съ про–сла–ви–ся

3. ве–ли–къ е–си го–спо–ди и чю–дь–на де–ла тво–я бо–же на–шь сла–ва те–бе

Принцип «арифметической регрессии» проявляется в том, что каждая последующая строфа короче на один стих, чем предыдущая, и на два слога в слоговом исчислении (28:26:24). При этом длина стиха в слогах возрастает от первой строфы к третьей. Якобсон указал еще две характерные особенности этих строф:во–первых, «к изоколону, лежащему в основе декламационных тирад проповеди, песнопениемалыхивеликихприсоединяетсиллабическуюсетку и возводит ее в доминирующий принцип явственно напевных стихов всесоборного гимна» (Якобсон 1975:16) и,во–вторых, наличие ярких грамматических различий, сопутствующих делению песнословия на три строфы (отсутствие глагольных форм среди 10 словесных единиц начального полустишия, строгая симметрия всех четырех стихов средней строфы с четырежды повторенным именем в начальной позиции и далее с четырьмя аористами глаголов совершенного вида, смена в последней строфе 3–его лица 2–ым лицом и прошедшего времени «лексических» глаголов составными сказуемыми в настоящем времени с выраженной или нулевой связкой). Впрочем, этот отрывок не единственное место в СЗБ, где автор обращается к стиховой речи (см. ниже).

Следующий фрагмент части II, подготовленный непосредственно предшествующим ему песнословием, отмечен восхождением на новый регистр похвалы («Тебе же какопохвалимъ»… 187б), связанным с особым подъемом радостного удивления и восторга перед равноапостольным князем. Фрагмент организован прежде всего сочетанием обращений к Василию (христианское имя Владимира), в том числе и весьма изысканных. Ср. упражнения в духе будущих барочных concetti:

христолюбче. / друже правде. съмыслу ме/сто. милостыни гнездо (187б); о че/стныи и славныи въ земле/ныихъ владыкахъ. премужьстве/ныи василіе (187б); учителю / нашь (188а); о блаже/ниче (188а, 189а); о честьниче (189б); подобниче // великааго коньстантина. ра/вноумне. равнохристолюбче. равно/честителю служителемь его (190б–191а).

и серии риторических вопросов «како» и «откуду», задающих взволнованный ритм этой части текста. Ср.:

Тебе же како похвалимъ… како доброте почюдимся… каково ти благодаріе воздадимъ… / како верова. како разгоре/ся въ любовь Христову. како въ//селися въ тя разумъ… / Како възиска Христа. како предася / ему. повеждь намъ… откуду ти припахну / воня Святааго Духа. (откуду испи па/мяти будущая жизни / сладкую чашу. откуду въ/куси и виде яко благъ Господь… како уче/никъ его обретеся… / Како ти сердце разверзеся. како / въниде в тя страхъ Божіи. / како прилепися любові его… (1876–1886)[298].

Эта серия вопросов теснейшим образом связана с последовательностью конструкций с «не», описывающих предельную сначала удаленность Владимира от непосредственных источников христианства:

не ви/дилъ еси Христа не ходилъ еси по немь… / не виде апостола пришедша въ зе/млю твою… не виде бесъ изъ/гонимъ… сихъ всехъ не виде/въ… (188а–188б)[299].

Преодоление этого разъединения как раз и дает право применить к Владимиру евангельское изречение, цитируемое Иларионом: «блаже/ни не видевше и веровавше» (Ио. XX:29). Появление этой цитаты отмечает один из поворотных пунктов в развитии части II СЗБ, после которого открывается переход к завершающим подтекстам этой части. Формально переход выделяется, в частности, наличием цитат (в отрывке 188б–190а, после только что приведенных слов из Иоанна, следует еще шесть [!] цитат — при том, что ни до, ни после в части II цитат вообще нет). Содержательно они разыгрывают тему милости, милосердия, щедрот, т. е. тех качеств, обладание которыми позволяет считать человекаблаженным. Эта общая схема наполняется конкретным смыслом, когда перечисляются добрые дела Василия:

… просящіимъ подаваа. / нагыа одевая. жадныа и / алъчныа насыщая. болящi/имъ всяко утешеніе посы/лаа. должныа искупая. / работныимъ свободу дая. / твоа бо щедроты и милосты/ня. и ныне въ человецехъ поми/наемы суть… (189б); колико ты похва/ленъ от него имаши быти. / не токмо исповедавъ. яко / Сынъ Божіи есть Христосъ. но испо/ведавъ. и веру его уста/вль. не въ единомъ соборе / но по всеи земли сеи. и церкви / Христови поставль. и служите/ля ему въведъ (190б).

Тем самым для Василия–Владимира отыскивается соответствующаяпарадигма(прецедент), без которой любые попытки канонизации потерпели бы неудачу: онподобени, следовательно,равенКонстантину, что и выражено в искусно построенном «аналогизирующем» обращении к Василию — «подобниче // великааго коньстантина. ра/вноумне. равнохристолюбче. равно/честителю служителемь его» (190б–191а). И здесь Иларион снова попадает в стихию риторики, вдохновляющейся историческими параллелями (деяния Константина иподобно–равныеим деяния Василия). Ср.:

<о>нъ съ святыими отци никеиска/аго събора законъ человекомъ пола/гааше. ты же. съ новыими на/шими отци епископы. сьнима/яся чясто, съ многымъ съ/меренiемь совещаваашеся. / како въ человецехъ сихъ новопозна/вшiихъ Господа. законъ устави/ти. онъ въ елинехъ и римля/нехъ царьство Богу покори, ты / же въ руси. уже бо и въ онехъ / и въ насъ Христосъ царемь зовется. / онъ съ материю своею еленою / крестъ отъ иерусалима принесъша. / по всему миру своему раславь/ша [раславъша]. веру утве/рдиста. ты же съ бабою тво/ею ольгою. принесъша крестъ / (и новааго иерусалима коньстянти//на града, по всеи земли своеи по/ставив'ша утвердиста ве/ру. его же убо подобникъ сыи. / съ темь же единоя славы и / чести, обещьника сотвори/лъ тя Господь на небесехъ… (191а–191б).

Но эта аналогия осталась бы всего лишь еще одним, новым примером изобретательности автора СЗБ в «аналогической» риторике и важным аргументом в пользу причисления князя Владимира к лику святых, если бы не внезапный и оригинальный ход, снова исходящий из столкновения текста и внетекстовых реалий и приводящий к совершенно новой ситуации. Суть этого хода в резком обрыве цепи аналогий с Константином и неожиданном обращении ксемуместу исемучасу в связи все с той же темой Василия–Владимира, хотя он давно умер и мог быть жив только в памяти младших своих современников (и Илариона в их числе). Это переключение исторического в актуальное отражено в одной фразе

добръ пасту/хъ[300]благовeрію твоему о блаже/ниче. святаа церкви святыа Богородицa Ма/pia яже созда на правовeрь/неи основе. идеже и мужь/ственое твое тело ныне лежитъ. / жида трубы архаггелъскы. / добръ же зело и веренъ послу/хъ Сынъ твои георгии. егожъ сътво/ри Господь наместника по тебе. / твоему владычеству. не ру/шаща твоихъ уставъ. но утве/ржающа. ни умаляюща тво/ему благовeрію положеніа. но / паче прилагающа. не сказаша // но учиняюща. иже недоко/ньчаная твоа наконьча

— и здесь еще раз автор не удерживается от двойной на этот раз аналогии —

акы / соломонъ да[д]видова. иже домъ / Божіи великыи святыи его пре/мудрости созда[301](191б–192а).

Этим ходом Иларион переносит слушающих его в сегодня, в Киев Георгия–Ярослава (о мотиве города говорилось выше) и даже конкретнее и точнее — в Десятинную церковь (ср. упоминание церкви Богородицы, 191б), к гробнице Владимира. Этот «выход» из текста вовне, в ситуацию hic et nunc (или, точнее, приспособление текста к тому, чтобы быть голосом этой ситуации), увенчан центральным и наиболее патетическим отрывком «Похвалы», уже давно привлекшим к себе внимание исследователей и высоко ценимым[302]. Выделенность этого отрывка подчеркивается и тем, что он, как установил Тарановский (1968:4), написан «молитвословным» стихом (или «кондакарным», согласно А. В. Позднееву), охватывающим довольно значительную часть текста «Похвалы» (1926–1936; 30 стихов в исчислении Тарановского):

Употребляемый в этом отрывке молитвословный стих, как известно, встречается в ряде молитв (в частности, и в «Отче наш») и славословий (например, «Радуйся») и непосредственно восходит к соответствующему византийскому стиху. Его определяющие особенности — свободный несиллабический характер[303], синтаксический параллелизм как общий принцип организации текста, наличие в начале стихов особых ритмических сигналов (прежде всего в виде императива и вокатива) и т. п. (см. Тарановский 1968:1–3).

Включение в СЗБ столь длинного стихотворного отрывка (ср. также «единъ святъ…», о чем см. выше) позволяет говорить об авторе как о поэте и допускать возможность наличия в этом же памятнике и других примеров употребления стиховых форм или, по меньшей мере, сильно ритмизованных стихообразных отрывков. Так, было предложено к числу таких примеров относить отрывки:

а также:

причем последний отрывок может трактоваться и иначе:

и т. п. и еще:

В основе отнесения этих отрывков к стихам лежит введенное Пиккио понятие «conceptual scansion», которое, однако, не предопределяет некоего единого способа чтения таких стихов, признаваемого «правильным». Вместе с тем, прибегая к этому принципу как к критерию, оказывается возможным истолкование и ряда других мест из СЗБ как стихообразующих. Интересно, что в этих случаях наблюдается отчетливое тяготение и к синтаксической правильности (иногда доводимой и до уровня лексических повторений, не говоря уж о воспроизведении серии одинаковых морфологических элементов). Ср., например:

(194а–194б)

или же:

и т. п. (184б)

или же:

и др. (187б).

Полный учет подобных мест и возможных их интерпретаций необходим для более точного и дифференцированного определения просодического уровня текста и соответствующих выводов о самой манере произнесения таких «стихообразных» мест СЗБ. Вместе с тем исследователя на этом пути подстерегает и несомненная опасность возможной переоценки степени «стихизации» текста. В известной мере речь идет о той же двусмысленной ситуации, с которой приходится иметь дело при изучении генезиса рифмы в ранне–средневековых текстах ряда европейских (включая и Византию) литератур. И в том и в другом случае местом генезиса являются фрагменты текста, оформленные как синтаксический параллелизм.

Обращение–призыв к князю Владимиру состоит из двух частей.Первая, представляющая собой самое значительное в СЗБ средоточие молитвословных стихов, уже в силу этого обстоятельства выделяется среди остальных частей текста и, в частности, противостоит второй части. Помимо этого, первая часть выделена и другими приметами, ср. два периферийно расположенных императива, как бы резюмирующих содержание отрывка («въстани… радуися»), и два одинаковых вокатива в тех же позициях («о честнаа главо»), восьмикратно употребляемоеты(Nom. Sg.), начиная с «ты правдою бе облеченъ…» и кончая «ты бе обидимы/имъ заступникъ…» (194а–194б), противопоставленное отсутствиютыдо и после (есть однаждытобою) этого места.Втораячасть обращения–призыва, допускающая трактовку ее и как самостоятельного отрывка («предмолитва»), образует переход между первой частью и «Молитвой» (часть). Она объясняет, ради чего совершается этот призыв к Владимиру:

помолися о зе/мли своеи, и о людехъ… / да сохранить я въ мире. / и благоверiи… и да славится въ немъ / правовeріе. и да кленется / всяко еретичьство. и да съ/блюдеть а Господь Богъ от всякоа / рати и плененiа. от глада. / и всякоа скорби и сътужде/ніа. паче же помолися о сыне // твоемь. благовернемь ка/гане нашемь георгіи. въ / мирe и въ съдравіи. пучи/ну житіа прeплути. и въ пристанищи небеснааго заве/тріа пристати. невредно / корабль душевны и веру съ/храньшу. и съ богатествомъ / добрыими дeлы… (194б–195а).

Просьба о молитве снова возвращает нас ксемувремени — к времени проповеди, читаемой Иларионом. Вместе с тем эта просьба о молитве за то, что важнее и дороже всего, уже есть почти молитва, «предмолитва» — и по отношению к предполагаемой молитве Владимира, и по отношению к той «Молитве», которая образует часть III СЗБ, т. е. финал всего памятника.

Эта последняя часть, в принадлежности которой Илариону никто не сомневается (см. выше), представляет, однако, наименьший интерес с точки зрения темы о месте СЗБ в древнерусской литературе. Особенно это относится к второй половине этой части, представляющей собой стандартный текст «Верую» (199б–200б) и соответствующей его вариации: пятикратно повторенное «вeрую» — от первого слова всей этой части до заключительного абзаца[304]. «Тако верую. и не постыжю/ся…»; ср, также:

с веpoю покланя/юся; съ любовію и вeрою целую; съ ве/рою въхожу. съ вeрою мо/люся. съ верою) исхожду.

Первая же половина этой части (III) как целое самостоятельна и, несомненно, по своей поэтике соприродна двум предыдущим частям (I и II), хотя возможности демонстрации поэтической техники здесь сильно ограничены общим клишированным характером этой «соборной» (в плане источников) молитвы. При том, что некоторые особенности этого «подтекста» будут проиллюстрированы далее, нужно указать самый главный организующий принцип в этой первой половине части III. Им является последовательность императивов (их гораздо более 50 в сравнительно коротком отрезке 195б–199б), выступающих то поодиночке, то в парах (обычно построенных по принципу контраста), то в виде достаточно длинной и, главное, сплошной цепи. Весь этот текст «прошит» императивами, и они держат его в жесткой рамке. По сути дела, кроме этого «императивного» слоя и очень небольшого числа обращений к Богу, существует лишь «подсобная» часть причинно–объяснительного типа:

спаси ны. мы бо людіе твои. (195б); укроти гне/въ… / человеколюбче. ты бо еси Господь владыка / и творець (196а) [т. е. — так как ты.., ведь ты…]; и не въ/ниди въ судъ съ рабы свои/ми. мы людiе твои, тебе / ищемь. тобе припадаемь. / тобе ся мили деемь (196а) [т. е. — так как мы.., поскольку мы…]

и т. п. Ср. этот «императивный» контур текста:

воздая (воздаяи) — помани — спаси — не остави — не отверзи — не въз'гнушаися — но р'ци («не боися», в зависимости от «р'ци»)[305]— не помяни — пріими — заглади — укроти — уложи — мимоведи — не въниди — спси ущедри. при/зри. посети, умилосерди/ся помилуи — помилуи — не сотвори — воздаи — устави — отъдаждь — помилуи — не отлучи — причасти — не наводи — ни предаи —<Н>е попущаи — малы показни. а мно/го помилуи. малы язви. а / милостивно исцели, въма/ле оскорби. а въскоре ове/сели — Но укротися умилосердися — продължи — прогоня (прогоняи) — утверди — укроти — угобзи — огрози — умудри — расили (расели) — възрасти — съблюди — спаси — помилуи — утеши — обрадуи — умилосердися — помилуи.

Когда в начале анализа структуры СЗБ была подчеркнута особая роль композиционного уровня в этом памятнике, то имелись в виду не только правила сочетания частей текста в целое, но и сампринципсоединения любых элементов, являющийся сплошным как в тексте (синтагматика), так и в его парадигматической структуре (уровни анализа). Из многочисленных примеров, приводимых до сих пор, видно, как широко и глубоко проявил себя этот принцип в СЗБ. Однако в силу специфических задач, вызвавших обильное цитирование, полнее всего представлено действие этого принципа в синтаксической сфере (а отчасти и в морфологической, когда ее элементы строго контролируются заданиями синтаксического уровня). Поэтому на последних страницах этой работы внимание преимущественно будет уделено поэтической технике на тех уровнях, которые были до сих пор не затронуты анализом или анализировались лишь спорадически. То, что упоминалось хотя бы даже в другой связи, найдет здесь отражение в обобщенной форме и в виде цитат, ориентирующихся на воспроизведениесхемыпрежде всего, а не соответствующих частей текста памятника.

Отмеченность и важностьфонетическогоуровня в поэтической технике Илариона не вызывает сомнений. Помимо ряда других соображений, здесь не рассматриваемых, в пользу сказанного говорят такие факты, как включение «звуковой игры» в нужном месте текста (некоторые ключевые позиции) и в связи с определяющими для СЗБ понятиями и именами, в ситуациях, когда риторический канон требует привлечения внимания к вновь вводимой теме («звон»), и т. п.; наконец, о внимании к этому уровню организации текста свидетельствуют и сложные звуковые построения, основанные не только на повторении некиих звуковых доминант, но и на их сталкивании, контрасте с последующим его снятием.

Начало СЗБ, представляющее собой цитату из Луки 1:68 и использующееся как обычное ритуальное возглашение, отмечающее начало службы, проповеди и т. п., не нейтрально в звуковом отношении, особенно если иметь в виду отмеченный характер членения фразы и самой манеры чтения, например:

(со схемой 15–7 & 14–6 с тем же принципом уменьшения строки на слог в сопоставимых частях). Обращают на себя внимание такие детали, как концентрация звука "г" (γ) в первых словах текста (го… Го… Господь… Господь) и доминирование гласного "о" (го… сло… Го… спо… Бо… Бо…), преобладание звонких согласных (в первой строке их 9, в известной степени они подкреплены "л", "р" "н", которых здесь шесть; ср. особенно уже в первом слове ла… ло… ле… и далее ле…) над глухими (с… сп), настойчивое подчеркивание определенной последовательности звуков (слов… з… лев… с… с… з… авл… л… св…), правдоподобно семантизируемой как знакславы–славословия, т. е. той темы, которая подхвачена почти сразу же и в явном виде — «да… прославляемь…» и неоднократно, всегда подчеркнуто воспроизводится на протяжении всего текста. Цитата из Луки в тексте СЗБ не доведена до конца, вторая ее часть отсекается, и вместо нее подстраивается новое продолжение, присоединенное с помощью союза "яко", естественно перекликающегося с "яко" из цитаты. Обе эти части (цитата и ее подхват–продолжение) образуют то пространство, на котором разыгрывается противопоставление сонорных "л" и "р" их сшибка и установление равновесия, гармонии. Если сначала преобладает "л" (ла… ло… ле… ле… лю…), то постепенно нарастающее употребление "p" (pa… ри… ри…) — все это в цитате — вдруг сменяется резким всплеском "p" вне цитаты (ре… рь… ри… ра… ер…), вскоре уступающим место равновесию (… лу… ра… ре… ле… ра… ри… ль… ль… лі… рь… ле…). Ср. нецитатное продолжение приведенной выше цитаты:

яко не пре/зре до конца твари своеа / идольскыимъ мракомъ оде/ржиме бытиe и бeсовьскы/имъ служеванiемь гыбнути. Но оправдe прежде / племя авраамле. скрижаль//ми и закономъ. послeжде / же сномъ своимъ вся языкы / спасе. евангеліемь и крщенiемь. / въводяа въ (обновление па/кыбытіа. въ жизнь вечь/ную (168а–168б).

Сразу же вслед за этим вводится одна из важнейших сквозных тем СЗБ — хвалы и славы («дахвалимъего / убо ипроcлавляемь.хвалимааго»), фонетически поддержанная симметрично расположенными последовательностями "(х)вал" — "(с)лав" (и продолженная темой поклонения: «ипоклонимсяему. / ему жепокланяются…»). Ср. далее:

къто / не прославить, къ(то) не похвали/ть. къ(то) не поклониться вели/честву славы его (176а) [с той же последовательностью тем]; и вся земля да / поклонить ти ся… и хвалите Господа… и похвалите вси лю/діе… хвално имя Господне… надъ небесы слава его… и хва/ла твоа на коньцихъ земля… да / хвалять имя Господне (183б–184а); хвалить же по/хвалныими гласы… чтyть и славять… похвалимъ же и мы… малыими похва/лами… поминаются ныне / и словуть… Сіи славныи отъ славныихъ… (184б–185а); похвалимъ от че/стныи и славныи… Христосъ славится (187б) и др.[306]

То общее и различное, которое характеризует два ключевых понятия СЗБзакониблагодать, отражено и на лингвистических уровнях текста, начиная с звукового. Помимо уже сказанного о признаках, по которым противопоставлены друг другу эти два понятия, существенно напомнить и об их языковых различиях: masc. — fem., простое (однокоренное) слово — сложное (двучленное) слово, двусложность — трехсложность (применительно к XI в. точнее, видимо, исходить соответственно из трех- и четырехсложного слов), ударное "о" — ударное "а"[307]и т. п. Идея связи–различия закона и благодати так или иначе моделируется в звуковой форме слов, выступающих как образы этих двух понятий или их определения. Характерен сам прием передачи общего и различного по цепи слов, связанных с «закон» и «благодать». Ср.:

и что успе за/конъ. что ли благодать. прежде / законъ. ти по томь благодать. / прeжде с стень. ти потомь / истина (170а; с последовательным сдвигом акцента: 1/ законъ — благодать —>2/ прежде — потомь —>3/ стень — истина)[308][и далее:] образъ же законe / и благодати. агарь и сар'ра. ра/ботнаа прежде. ти потомь / свободнаа (170а; где обнаруживается сходная цепь передач той же идеи: 1/ законъ — благодать —>2/ агаръ [агарь] — сар'ра [общее: наличие дважды повторяемого "а", одно из которых ударное, и "р"; различное: три слога — два слога; — а́ — а́-; взрывной — фрикативный; і–основа — а–основа] —>3/ работнаа — свободнаа [-або́тн-: — обо́дн-; р —: с/в/, ср. агаръ: сар'ра] —>4/ прежде — потомь [п-: п-; пр-, — жд-: отсутствие согласных; е: о]).

Особую категорию «звукового» притяжения образуют микроконтексты с именем собственным в центре его. Один из самых показательных примеров отметил Якобсон (1975:12) в связи с именем Владимира. Ср., в более расширенной версии:

Володиме/ра… владычеству/юще… не/ведоме земли владычеств/оваша… ве/дома… влодиме/ръ… имя при/имъ… именито… имже… въ вышніимъ… нетле/н'неимъ иерусалиме (= іероусалимe)… (184б–186а)[309].

Нередко в подобную звуковую игру втягиваются и другие имена:

Василіе… силe (187б); роди же ага/ръ раба. от авраама. раба ро/бичишть. и нарeче аврамъ и/мя ему измаилъ. (170б); … ста/ру сущу аврааму… седящу ему / предъ дверьми… у дуба мамьврiи/скаго. авраамъ же… (171а) [ср.: — врам-: мамьвр-][310]; … по лазари просле/зися… (177а); трубы архангелъскы…. георгіи… (191б) [ср. арх-: — орг — (-οργ-)]

и др. Еще более многочисленны примеры, в которых звуковые конфигурации или сгущения отдельных фонических элементов претендуют на хотя бы приблизительную их семантизацию или же реализуют идею чистой звуковой риторики. Ср. несколько примеров обоих типов:

ада разlруши и душе / свободи (177б); … клиросъ. / украсиша… церкви… тру/ба… громъ. вси гра/ды огласи… на горахъ… (187а); граду… радуися обрадованаа… къ граду же. радуися… граде… отъ гроба… (192б)[311]; … рати и плененіа. отъ глада, и / … скорби (194б, с меной р : л — л : р); Христосъ… приречемь христолюбче. / друже правде. съмыслу ме/сто. милостыни гнездо… (187б); … состоленъ… / единосущенъ… солнцу / светъ съниде на землю. по/сети… своихъ. не отлуч/ивъся… воплотися (176а); … и/дольстeи льсти… (174б); л'сти идольстіи (181б, ср. в непосредственной близости "бл… гл…"); льсти идольскыа (187б); идольскыа льсти (190б); … мракъ идольскыи… зорe благо//веріа — (186б–187а); прeклонихомь / ся… предъ лицемь… / похоти плотяныа преда/хомся. подаботихомся… печалемъ… (196б); … да не от/падуть от вeры нетвердіи / вeрою (198б); … беси пробега/аху… (187а); … быхомъ бегуни… убози отъ добрыихъ… (196б); … церкви цветущи… (193а);… инемь… мнится… въменися… многыа (189а); малы показни. а мно/го помилуи. малы язви. а / милостивно исцели. въма/ле… (198б)[312]

и др. Нередко такие факты звуковой синтагматики институализируются как явления иных (высших по сравнению с фонетическим) уровней. Воднихслучаях речь идет о звукоподобиях, которые могут рассматриваться как рифмы или рифмоиды:

ясно и велегла/сно (186б); раздруши и душе (177б); лукавая… славы. (196б); послати… благодате (170а); ра/ботнаа… свободнаа. (170а); херу/вими и серафими. (168б) и т. п.,

и/или как элементы определенных грамматических форм:

утверди… укро/ти… угобзи… умудри… уте/ши… уми/лосердися… (199а); сущаа въ работe. въ плон/еніи. въ заточеніи. въ путехъ. / въ плаванiи. въ темницахъ. / въ алкотe… (199а); ра/ботнаа… свободнаа (170а); другие примеры даны выше или ниже.

Вдругихслучаях речь идет о разного рода повторениях слов одного корня — в непосредственной близости (смежности) или дистантно. Ср. «виждь» (192б–193а), 11 раз, а также «видевъ»; «языцы» в разных падежных формах (183а–184а), 10 раз; «по/клонятся Отцу… ибо Отецъ тацехъ ищеть / кланяющихся ему… и / покланяніе пріемлетъ» (175а; в других вариантах иногда добавляется еще в этом же отрывке «истиннии поклонници»); «на новы люди… вина новааго ученіа… но ново ученіе новы / мехы новы языкы» (180а); «поми/луеть… умилосерди/ся помилуи …милость… милости просимъ. помилуи / … по… милости тво/еи…» (196б–197а); «вся… вся… вся… все/хъ…» (199а); «твои» (197а–1996) в разных формах 22 раза; «уже» (180б–181а), 5 раз; «къ(то) не» (176а), 4 раза; ср. выше о повторениях слов с корнями "слав — ", "хвал — ", "благ — ", "стран — " и т. п. Особую группу образуют двучленные однокоренные сочетания типа «завещаю… заве/тъ» (182а); «злы зле» (178б); «красотою украси» (192а); «радуися обрадованаа» (1926); «обрадуи. радость» (199а) и близкие к ним примеры.

Из предыдущего материала видно, сколь значительная часть элементовграмматическойструктуры вовлекается в построение звуковых цепей и более сложных конструкций. Тем не менее, это обстоятельство не только не ставит под сомнение самостоятельность «поэтической» грамматики, но, напротив, актуализирует вступающие в игру грамматические формы и конструкции, поскольку в части случаев (по крайней мере) они снабженывовнеобращенными и рассчитанными на легкое восприятие фонетическими приметами. Значительное внимание грамматико–поэтическому мастерству Илариона в «Похвале» уделил Якобсон 1975; многое отмечено выше, хотя чаще всего в связи с другими темами. Поэтому здесь целесообразно ограничиться указанием лишь некоторых черт (из работ, посвященных анализу языка СЗБ ср. также Розов 1963а: 270–278; Мещерский 1976: 231–237; Молдован 1980:38–52; 1982а:67–73; 1984 и др.).

Показательна личная структура СЗБ и ее вариации в разных частях текста. В части I практически безраздельно господствует 3–е лицо[313], лишь в самом конце ее (183б–184а) появляется 2–е лицо, но обычно только в цитатах, подготавливающих переход к части II («Похвала»). Это 2–е лицо в указанном месте разнонаправленно. В одних случаях оно обращено к Богу:

да испо/ведатся тобе людie Боже. / да исповедатся тобе людiе / вси… и вся земля да / поклонить ти ся и поеть тобе. / да поеть же имени твоему… по име/ни твоему Боже. тако и хва/ла твоа на концихъ земля. у/слыши ны Боже… и да познаемь на зе/мли путь твои. и… спасеніе твое. (183б–184а),

в других же — к людям, которые должны почитать Бога:

и вси языци въ/сплещете руками. и въскли/кнете Богу гласомъ радости… поите Богу нашему по/ите… поите разумно… и хвалите Бога вси / языци. и похвалите вси лю/діе… послушаите мене людіе мои… и царе къ мне въну/шите. (183б–184а).

Тем не менее,Тыв первом случае ивыво втором отсутствуют (ср. «еси ты» в цитате, см. 182б)[314]. Противоположная картина в «Похвале», где 1–е и 2–е лицо как бы отпущены на волю, и автор естественно обращается в 1–м лице и к Владимиру (2–е лицо). Ср.:

похвалимъ же и мы. по си/ле нашей… нашего учителя… ка/гана. нашеа земли (184б); … вся земля наша въславе Христа / … тогда начатъ мракъ идольскыи / отъ насъ отходити… слово / евангельское землю нашю оcia… глаголяще… великъ еси Господи и чюдна дела / твоа Боже нашь слава тебе. / Тебе же како похвалимъ… како доброте / почюдимся… воздадимъ… познахомъ… избыхомъ… ли что / ти приречемь… не ви/дилъ еси Христа не ходилъ еси по немь… ты же / не видевъ верова. поисти/не бысть на тебе блаженьство… (186б–188а)

и далее вплоть до отрывка, начинающегося со слова «въстани о честнаа главо…» (192б–195а), где постоянно встречаются 2. Sg. Imper., 2. Sg. Pron. poss. и даже сгущение 2. Sg. Pron. pers.тыв резком контрасте с предыдущим и в искусном размежевании с предшествующим отрывком, где идет игра на Instr. Sg.тобою. Ср.:

тобою бо / обожихомъ… и тобою прострохомся… и тобою прозрехомъ… и тобою / проглаголахомъ… ты правдою бе / облеченъ… / Ты бе о честнаа главо… ты бе ал'чь/ныимъ кърмитель. Ты / бе жаждющіимъ утробе / ухлажденіе. ты бе въдови/цамъ помощникъ // ты бе стран'ныимъ покои, ще. ты бе бескровныимъ / покровъ. ты бе обидимы/имъ заступникъ… (193б–194б),

а также перволичные «обожихомъ… познахомъ… прострохомся… насту/пихомъ… бехомъ… прозрехомъ… бехомъ… проглаголахомъ…», сочетающиеся стобою. Часть III («Молитва») продолжает эту же линию. Ср.:

… царю и / Боже нашь… помяни яко / благъ и насъ нищiихъ твоихъ. / яко имя тобе человеколюбець. / Аще и добрыихъ делъ не име/емь. но… спаси ны. мы бо людіе твои. / и овце паствы твоеи… не о/стави насъ аще и еще блуди/мъ. не отверзи насъ. аще и / еще съгрешаемь ти… не въ/з'гнушаися… но р'ци къ намъ… пріими / ны обращающася къ тобе… ты бо еси Господь владыка… и въ тобе есть / власть, или жити намъ. / или умрети… мы людіе твои, тебе / ищемь. тобе припадаемь… (195а–196а).

и т. д. В заключительном «Верую» определяющей является форма 1–го лица. Но это обстоятельство не зависело от автора текста: в этом случае у него не было выбора.

Соответственно описанной картине особое положение в СЗБ занимают глагольные формы 2–го лица. Они тем более специфичны, что употребляются в тексте в высокой степени избирательно. Огромное большинство второличных форм представлено императивами. Редкие же формы индикатива характерны в том отношении, что они выражены глаголомбытии именной частью предикатива («ти бо еси Господь»; «великъ еси Господи»; «блаженъ еси…»; «ты правдою бе / облеченъ…»; «ты бе… на/гыимъ оденіе. ты бе ал'чь/ныимъ кърмитель…» и т. п.). Кроме того, в этих случаях в центре поэтической игры оказывается не сам глагол, а его именная часть, которая нередко стремится как бы освободиться от глагольности (по крайней мере от форм verbum finitum) и выразить себя более концентрированно. Два примера. В первом из них развивается тема последнего из приведенных примеров («ты бе… на/гыимъ оденіе…» и т. д.), но глагольность резко ослаблена: «… просящiимъ подаваа. / нагыа одевая. жадныа и / алъчныа насыщая…» и т. д. (189б). Во втором примере как бы снимается предикация, и типичное уравнение «ты еси…» & Nom. (Subst. Adj.) превращается в обращение, иногда в виде своего рода кеннинга. Ср.: *ты еси другъ правде… и т. п. —>«друже правде. съмыслу ме/сто. милостыни гнездо» (187б). Тем отчетливее в поэтической грамматике СЗБ роль 2–го лица в императиве. Настоятельность, актуальность этой формы, благодаря которой нередко соответствующая часть текста обретает иной модус существования — как часть ритуала, совершаемого в момент произнесения данной части текста, — подчеркивается выделенностью императива во фразе и синтагме (в начале ее или в конце, когда тема развивается crescendo), повторением одного и того же глагола в непосредственной близости друг от друга, цепью императивных форм от разных глаголов, соседством с формами вокатива и т. п., т. е. теми средствами, которые превращают текст в заклинание. Показателен и круг глаголов, появляющихся в этой форме: встань, услышь (установление контакта); помилуй, спаси, не оставь, не отлучи, прими, утешь (просьба о сохранении близости); радуйся, хвалите, пойте; помолись. Именно эти смыслы доминируют в соответствующих частях текста. Другие формы 2–го лица императива, по сути дела, конкретизируют эти просьбы, никогда, однако, не позволяя им соприкоснуться со сферой быта. Это касается и положительно выраженных просьб (причасти, утверди, укроти, уложи, загладь, прогони, умудри и т. п.) и отрицательно сформулированных обращений (не наведи, не предай, не попусти и т. п.). Большая часть примеров этого рода уже приводилась; поэтому здесь целесообразно указать места сгущений таких форм. Ср. 183б–184а (от «въ/сплещете» до «въну/шите», всего 10 форм 2–го лица Imper.), в самом конце I как монтаж из цитат; 192б–193б феерия императивов во 2–ом лице, начиная от «въстани» до «возрадуися и / възвеселися. и похвали», в количестве 22 форм) в «молитвенном» отрывке, составляющем ядро «Похвалы» (II) и окруженном спереди (192б) и сзади (193б–194а) несколькими аналогичными формами от ограниченного круга лексему «радуися… радуися» в одном случае и «разумел / и веселися»; «радуися… радуися… помолися… помолися…» в другом; 195б–199б (самая длинная серия из 56 форм [см. выше], состоящая из части 195б–196б, кульминацией которой является финальный «императивный» микротекст: «спаси ущедри. при/зри. посети, умилосерди/ся помилуи»; из относительно бедной императивами зоны 197а–198а: «помилуи… не сотвори / … воздаи… устави» — 4 примера; и из части 198а–199а, от «отъдаждь» до «помилуи», 31 форма 2–го лица Imper.).

Вообще следует заметить, что в СЗБ наморфологическомуровне именноглаголв разных его формах принадлежит к числу наиболее эксплуатируемых поэтикой элементов системы[315]. Как и в случае с императивами, глагольная «сила» подчеркивается сочетанием соответствующих однообразных грамматических форм в длинных и правильно организованных (чаще всего синтаксически) сериях. Одна из наиболее отмеченных серий уже цитировалась (176б–177б): глагольные формы прошедшего времени в конструкции «яко человекъ… яко Богъ», повторений многократно (ср.: растяаше… изиде — прiатъ… пристави — повиться… ведяаше — возлеже… пріатъ — бежааше… поклонишася — пріиде… възвратися — вълезе… пріатъ — постися… победи… иде… приложи — съпааше запрети — прослезися… въскреси — въседе — звааху и т. д.). Примеры этого типа многочисленны, и в данном случае целесообразно ограничиться приведением лишь некоторой их части. Так, показательна игра формами аориста с Асс. Рl. прилагательных в качестве объекта:

Христосъ слепыа ихъ просве/ти. прокаженыа очисти. / сълукыа исправи. бесныа исце/ли. раслабленыа укрепи. ме/ртвыа въскреси (178а);

те же формы, аранжированные повторением «како»:

како верова. како разгоре/ся… како въ//селися… Како възиска… како предася …

и сразу же вслед за этим:

откуду ти припахну / воня Святаго Духа. откуду испи… откуду въ/куси и виде… (187б–188а).

Ср. также:

приде… призре… въсіа… (185б); … съвлече же ся… съложи… отрясе… вълезе… породися облечеся… изиде… (186а); … помилова… не презре восхоте и спасе / ны… приведе… потече… (181а–181б) и др.[316]

Другой излюбленный прием — сгущение глагольных форм 1–го лица множ. ч. (независимо от времени, но в каждом конкретном случае в одном и том же):

и уже не идолослу/жителе зовемся. но… И уже не… съгражаемь. но… зиждемь. уже не закалаемь… но… И уже не… погыбаемь. но… съпасаемся (181а; ср. роль «уже», образующего рамку и задающего ритм членения); … и уже не последу/емь бесомъ. но… славимъ / Христа… (182а); людіе божіи нарекохомся… про/звахомся. и не іудеискы ху/лимъ. но христіаньскы благо/словимъ. не совета творимъ… не распи/наемь спаса. но рукы к нему / въздеваемь. не прободаемь / ребръ. но… пiемь источь/никъ нетленіа… възимаемь на немь… предаемь. не таимъ… зовемь… не глаголемь… не неверуемь… глаголемь… молимъ Бога… (182б–183а); тобою бо / обожихомъ… познахомъ… бе/хомъ… прострохомся… насту/пихомъ… бехомъ… прострохомса… прозрехомъ… бехомъ… проглаголахомъ… славимъ… (193б–194a); … тебе / ищемь… припадаемь. / тобе ся мили деемь. со/грешихомъ и злаа сотвори//хомъ. ис соблюдохомъ. ни со/творихомъ… преклонихомь/ся… съдеяхомъ преда/хомся. поработихомся гре/хови… быхомъ… каемся просимъ. / молимъ. каемся… просимъ… молимъ… (196а–196б)[317].

Наличие таких протяженных цепей — несомненный признак определенной риторической школы и определенного жанра[318]. Благодаря этим цепям, однообразным в отношении некоей ключевой формы, значительная часть всего текста СЗБ распадается на подтексты с доминирующим грамматическим признаком. Сам же набор этих признаков и последовательность их введения, мены и исключения позволяют соотнести данные фрагменты текста с особенностями акта коммуникации, характеризующими текст и жанр, к которому он принадлежит.

На фоне подчеркнутой глагольности СЗБ грамматико–поэтическое обыгрывание именных форм выглядит периферийным тем более, что цепи номинативов, постоянные при соответствующих цепях verba finita (особенно в 3–м лице), лишены специфичности из–за их высокой частотности, осознаваемой в ряде случаев как принудительность. Более показательны косвенные падежные формы. Выразительнее всего уже приводившиеся примеры с Instr., ср.:

правдою… крепостію… истиною… съмысломъ… (194а); крепо/стiю и силою… мужьствомъ же и съмысломъ… (185а); … нищетою… наготою гладомъ и жа/ждею… (188б); … всякою красотою украси. / златомъ и сребромъ. и каме/ніемь драгыимъ. и сосуды че/стныими… (192а).

Достаточно отмеченными выглядят повторения Dat. от прилагательных. Ср.:

яже къ убо/гыимъ творяаше. къ си/рыимъ къ болящiимъ. къ // дол'жныимъ. къ вдовамъ / и къ всемь требующимъ (189а–189б); … на/гыимъ оденіе… ал'чь/ныимъ кърмитель… жаждющiимъ утробе / ухлажденіе… въдови/цамъ помощникъ… стран'ныимъ покои/ще… бескровныимъ покровъ… обидимы/имъ заступникъ. убогы/имъ обогащеніе… (194а–194б);

к сгущению Adj. в форме генитива ср.: «и въплотиса отъ / девице чисты безмужны / и бесквернены» (176а). Менее выразительна локативная серия:

сущаа въ работе. въ плон/енiи. въ заточеніи. въ путехъ. / въ плаваніи. въ темницахъ. / въ алкоте и жажди. и наго/тe… (199а),

если она берется сама по себе. Но учитывая ее окружение — спереди серия Асс. («ратныа прогоня // миръ утверди. страны укро/ти. глады угобзи. влады/ке наши огрози странамъ. / боляры умудри. грады раси/ли. церквь твою възрасти. / достояніе свое съблюди. му/жи и жены и младенце спаси»), сзади троекратный Асс. отвесь(«вся помилуи. вся уте/ши. вся обрадуи»), — последовательность из девяти локативов приобретает более значительный вес, подчеркивая периферийность и ненаправленность и тем самым образуя контраст с Асс. с его непериферийностью и направленностью.

В «Молитве» постоянно акцентируется личное и притяжательное местоимение 2–го лица, что естественно в жанре обращения–призыва, претендующего на особую важность, актуальность и настоятельность. Ср.:

мы людіе твои, тебе / ищемь. тобе припадаемь. / тобе ся мили деемь. (196а); и мы лю/діе твои, твоа часть. твое / достояніе… но / тебе призываемь… и къ тебе… къ тебе… (198а); твои бо есмь. / твое созданiе. / твоею руку. // дело… яко от тебе / оцещенiе есть, яко о тебе / милость… въ руку твоею… въ воли твоеи. / … благопризираніе / твое… противу / гневу твоему… по велицеи милости тво/еи… благое от тебе… к тобе… не тебе оставля/ющу… тебе… тя… въ пути твоа… твои пламень… рабы твоа… истину твою. // … волю твою. / яко ты еси Богъ нашь (196б–198а).

Эти заключительные «Ты», «Тебе», «Твои» не только выражают реальную и чаемую связь возносящих молитву, но и вызывают и усиливают ее, настаивают на ней, на своей богоотданности. В этом смысле названные формы местоимения 2–го лица — важнейший в части III знак направления коммуникации, причем знак перформативного типа: само его введение в текст уже делает возможной указанную связь.

Осинтаксическихособенностях СЗБ говорилось выше по поводу композиционного уровня, причем демонстрировалась (разумеется, для ряда ситуаций) непосредственная связь между синтаксическими конструкциями и элементарными композиционными схемами. Поэтому здесь стоит лишь подчеркнуть исключительную распространенность синтаксических рамок типа «яко… яко, како.., не… но (но)…» и под. Они не только часты, но и способны к образованию длинных цепей, организующих значительные отрезки текста. Двучленность этих синтаксических скреп оказывается удобным способом разъединить явления одного плана и соединить явления другого плана. Более того, почти весь слой противопоставлений также может быть выражен с помощью подобных синтаксических приемов. Чтобы представить себе объем текста (и соответственно объем содержания)[319], обслуживаемого указанными скрепами в СЗБ, достаточно назвать ряд мест этого памятника. Ср.:

яко (… яко)… яко: посе/ти… яко не пре/зре… (168а); … яко при/зря призри… (168б); якоже и къ самаряныни глагола/аше Спасъ. яко грядеть годи/на… [в некоторых рукописях: «…яко егда…»] (175а); … яко уведять мя… якоже Спасъ Христосъ къ / Отцу глаголаше… яко / утаилъ еси… яко тако бысть благоизволенiе… яко и человеци плотьнiи… (175б); … Отцу. / единосущенъ. якоже солнцу / светъ… въшедъ якоже / самъ весть… изиде якоже и въниде… (176а); Яко человекъ бо утробу матерьню / растяаше, и яко Богъ изиде де/вьства не вреждъ… и далее (176б–177б; всего 17 пар «яко… яко», см. выше); … кто Богъ веліи яко Богъ нашь (177б); … яко о тебе / оцещенiе есть, яко от тебе / милость… ищезнемь яко утреняа роса… но яко тва/рь… / яко оскуде… яко на іе/росалиме… яко и онемь… яко ты еси Богъ нашь… яко благыи / человеколюбець (197а–198а);

ср. также 169а (3х), 169б, 171б, 174а, 174б, 175а (4х), 177б, 178а (2х), 178б (3х), 179а (3х), 179б (3х), 180б, 181а, 181б, 182б (2х), 183б, 184а, 189а, 192а, 198б и др. (характерна преимущественная концентрация «яко» в части I); —

како …(како): како верова. како разгоре/ся… како въ//селися… Како възиска Христа. како предася / ему… (187б–188а); Како ти сердце разверзеся. како / въниде… како прилепися… како убо верова… (188б); виждь… како живуть. / како храними суть… / како благоверіе держать. / … како въ святыа церкви чястять. / како славять Христа. како покла/няются имени его (193а).

и др.[320]; —

не… нъ (но): … не пре/зре… Но оправдe… (168а); … и не соль, ни вестникъ. но / самъ спасе ны. (168б); Ни къ неведущiимъ бо пише/мь. но преизлиха насышть/шемся… не къ врагом… но самемь Сыномъ // его. не къ стран'ныимъ. но къ / наслeдникомъ… (169б–170а); … не яко неявима. но у/таена (170б); и у/же не горздится въ законe / … но въ благодети / пространо ходить… не оправда/ються но спасаються… (173а); … не пріидохъ / разорить закона но исполнить… (173а); … и не іудеискы ху/лимъ. но христіаньскы благо/словимъ. не совета творимъ… но яко распя/тому поклонитися. не распи/наемь… но рукы… / воздеваемь. не прободаемь / ребръ. но от нихъ піемь… не… възимаемь на немь. / но… всь животъ / нашь тому предаемь. не / таимъ… но… зовемь… не глаголемь… но… не неверуемь. / но… глаголемь… (182б); … и уже не идолослужителе зовемся. но христіаніи. / не еще безнадежници. но упо/вающе… уже не капище… но Христовы церкви… уже не закалаемь… но Христосъ за ны / закалаемь бываеть… уже не жерьтвеныа крове… но хри/стовы… крове… (181а); … не ру/шаща твоихъ уставъ. но утве/ржающа. ни умаляюща… но / паче прилагающа. не сказаша // но учиняюща… (191б–192а);

ср. также 185а, 186б, 193б, 197б, 198б. Ср. и некоторые другие явления синтаксического уровня, здесь специально не отмечаемые[321].

В недрах синтаксического уровня оформляются и такие маркированные схемы, которые при соответствующем лексическом заполнении порождают относительно простые, но зато массовые элементы, составляющие уровень поэтических образов. Такие примеры в большом количестве отмечались на предыдущих страницах. Ср. еще: «тогда отверзутся очеса сле/пыихъ. и ушеса глухыихъ услы/шать» (181б) со схемой (а & b & с) & (b, & с, & а,); «… съ птицами небесныими. и / зверьми земленыими» (182а) со схемой (а & b) (а1, & b2), где b и b1(отчасти а и а1) находятся в отношении противопоставления; «…малыими похва/лами. великаа… сътво/рьшааго» (184б), т. e. a (Instr.) противопоставлено b (Асс.); «… то есть живыимъ и мертвы/имъ. крепокъ и силенъ Богъ.» (169а); «въстани о честнаа главо. / отъ гроба твоего, въстани.» (192б) со схемой а! (&…) & (…) & а! — и т. п.[322]Синтаксически стандартными типами образуются сравнения, в которых, однако, ведущим следует считать лежащее в их основе представление о характере тождества (или близости) между обоими членами сравнения. Ср.:

И Христова благодать всю землю обятъ. / і ако вода морьскаа покры ю (174а); … Отцу. / единосущенъ. якоже солнцу / светъ съниде на землю (176а); да не / гавАтся дОла ихъ яко темь / на сжть (178б); … восхотехъ събирати / чяда твоа. яакоже събираеть / кокошь п'теньце… (179а); и законъ посемь яко вечерь/неи заре погасе (179а); тогда скочить яко елень хромыи (182а); и изыдеть яко свОетъ спасенiе мое (184а); съмысломъ венчанъ. и ми/лостынею яко гривною и утва/рью златою красуяся (194а); и / еще согрешаемь ти. акы / новокупленiи раби… (195б); … не трьпить наше / естьство дъл'го носити гне/ва твоего, яко стебліе огня (198б) и т. п.

Более опосредована связь с синтаксическим уровнем образов, характеризующихся элизией ряда синтаксических элементов и семантической компрессией, ср.:

за/кон'ное езеро (180б); светъ разума (181б); … зоре благо/веpia (186б–187а); слово [в некоторых рукописях: «солнце»] / евангельское землю нашю осіа. (187а); пучи/ну житіа преплути (195а); корабль душевны (195а) и т. д.

или рядом других преобразований[323]. Но в этих случаях, как и в ряде предыдущих (ср. о сравнениях)[324], когда некая конструкция доводится до лексического уровня и в результате порождается поэтический образ, он оказывается принадлежащим к репертуару ветхо- и новозаветной поэтики (за очень редкими исключениями, которые скорее должны объясняться дефектами усвоения и передачи исходных образов на русской почве, чем попыткой конструирования образов на основе принципов некоей новой поэтической системы). Такое «соскальзывание» на уровне образов (в частности, и символического характера) к известным образцам очень характерно и для СЗБ, и для проповедей Кирилла Туровского, и для многих других поэтических текстов раннего периода древнерусской литературы. Именно в силу этих обстоятельств анализ поэтической образности СЗБ в указанном отношении не приводит к сколько–нибудь значительным результатам того, кто непременно ищет инноваций и в этой области. Вместе с тем традиционность и каноничность таких образов в СЗБ в известной степени компенсируется оригинальным характером (по крайней мере, в части случаев) их использования в тексте («отбрасывание», или проекция, готовых клише на вновь осваиваемый материал, в центре которого «своя», новая тема или ее ракурс)[325]и бесспорной оригинальностью текста на уровне композиции.

Это возвращение к теме композиции при подведении итогов вполне закономерно. Именно этот уровень оказывается наиболее эксплуатируемым как «сверху», когда текст призван решить некую новую задачу (СЗБ как раз и относится к числу таких текстов) и нужно найти для этого соразмерную замыслу конструкцию, так и «снизу», когда автору предстоит монтаж коротких элементов текста, каждый из которых с определенной точки зрения можно считать неделимым целым («чужое» — цитаты, образы, символы и т. п. — исоответствующееему и сопоставимое с ним в новом целом текста «свое»), т. е. работа, по сути дела, в мозаичной технике. Вынужденный постоянно ориентироваться на требования, связанные с макрокомпозицией и микрокомпозицией, автор СЗБ сумел создать такой текст, который оказался адекватным — «высоте замысла» и по праву встал у истоков древнерусской литературы как одна из самых заметных вех, отметивших и определивших ее дальнейший путь — как в художественно–эстетическом (ср. Шохин 1963, 10, 41–42 и др.), так и в религиозно — «идеологическом» плане.