Та проблематика, которую мы рассматривали на базе синергийной антропологии, первоначально целиком относилась, естественно, к сфере Антропологического; затем мы перешли к антропологической экспансии, распространяя феноменальное поле нашего подхода на социальную реальность путем колонизации интерфейса Антропологического и Социального. Отличие экологической проблематики в том, что ее анализ сразу же требует дальнейшего расширения этого феноменального поля: в центре рассмотрения теперь оказываются природный мир, окружающая среда и отношения человека с ними. Существует практически единственный путь к тому, чтобы включить эту новую сферу в орбиту синергийной антропологии: необходимо ввести в рассмотрение феномен современной техники. Именно техника, сфера орудий и технологий, есть та область, посредством которой современный человек осуществляет свое взаимодействие с природным миром. Разумеется, мы не можем полностью погружаться в огромную тему техники, ее существа н свойств, ее развития и значения — для нас важна лишь опосредующая роль техники как сферы, которую человек выстраивает между собой и природным миром и которая в силу этого максимально концентрирует в себе воздействия человека на его окружающую среду.

Конечно, на эмпирическом уровне связи современной техники с окружающей средой и экологической ситуацией носят в главных своих чертах совершенно ясный и наглядный характер. Техника создает огромную сферу промышленного производства, эксплуатации природных ресурсов, преобразований среды обитания — сферу, в самой природе которой заложено неограниченное разрастание. И именно это разрастание, неконтролируемое развитие производства и технологий являют собой главный источник порчи окружающей среды, ухудшения экологической обстановки и углубления экологического кризиса, который, тем самым, является техногенным кризисом. (Хотя можно для полноты отметить, что кризисные явления в экологии могут быть и нетехногенного характера, и экологические кризисы происходили также и в древних, отнюдь не техногенных цивилизациях.) Ясно, разумеется, и то, что технологии создаются человеком, и потому техногенный кризис является и антропогенным. Но это простая констатация, которая нисколько не раскрывает содержательных механизмов взаимосвязи экологии и антропологии. Чтобы проникнуть в эти механизмы, требуется не эмпирический, а философский подход к технике, который устанавливал бы ее связь с антропологической реальностью на концептуальном уровне.

Философское понимание техники представлено наиболее углубленно у Хайдеггера в цикле небольших работ 1940–х и 50–х годов, главная из которых — «Вопрос о технике». Развиваемая здесь трактовка техники включает в себя и необходимые нам связи с концепцией человека. Выше, в главе о рисках мы уже довольно подробно касались этой трактовки. Сейчас она занимает нас в другом аспекте, в своих выходах к экологии; но тем не менее нам не избежать небольших повторений. Важнейшая особенность трактовки Хайдеггера — ее последовательно онтологический характер: здесь выдвигается в центр онтологическое измерение феномена техники, его связь с отношением человека к бытию. За счет этого, если мы раскрываем воздействие техники па окружающую среду, на экологическую ситуацию, следуя данной трактовке техники, то мы будем одновременно раскрывать и онтологические аспекты экологии, связь экологии и онтологии. Есть также и другая особенность: резкое противопоставление, которое Хайдеггер проводит между современной техникой (начиная с эпохи Нового Времени) и сферой техники, т. е. деятельности человека с применением и изготовлением орудий и инструментов, в предшествующие эпохи.

Философ находит, что в ходе истории западной цивилизации произошло коренное изменение самой природы техники. При своем становлении в Древней Греции орудийно–инструментальная деятельность западного человека носила, по Хайдеггеру, характерtechne —единства ремесла и искусства, собственно технической и художественной активности. То была особая практика, помимо своих прямых эмпирических целей наполненная глубоким содержанием, равно антропологическим и онтологическим. По Хайдеггеру, именно в ней осуществлялось выявление, изведение в открытость, непотаенность истины вещей и явлений мира. Понятия же непотаенности и истины суть его ключевые онтологические концепты, и «изведение в непотаенность» означает в его дискурсе введение в перспективу бытия, поставление в связь с бытием. Поэтому техника в своей античной форме, какtechne,была специфической активностью, в которой выражалась сама уникальная суть греческой античности: непосредственно служа практическим и даже бытовым (как, скажем, в гончарном деле) целям, она в то же время была явлением, природу которого определяли онтологические и художественно–эстетические стороны, слитые между собой воедино. «Изведение в непотаенность» есть то же что «выступание в просвет бытия», онтологический акт; и оно же, по Хайдеггеру, есть про–изведение,poiesis,акт эстетический. Одновременно здесь присутствует п антропологическое измерение: выступание в просвет бытия есть миссия человека и его самореализация, в которой он актуализует собственную природу. Это уникальное соединение хозяйственного, эстетического и онтологического аспектов техника сохраняла, в существенном, и в христианской Европе вплоть до Нового Времени.

В эпоху Декарта и промышленной революции рождается феномен современной техники, имеющий принципиально иную природу: это знаменитая идея Хайдеггера, которую он передает прежде всего путем характеристики этой иной природы посредством особого понятияdas Gestell,«постав» в переводе В. В. Бибихина. Вопреки переводу, термин в немецком оригинале — отнюдь не неологизм, а старое слово из технического словаря, значения которого многочисленны, но достаточно однотипны: это станина, подставка, остов, стеллаж и т. п. Неологизм тем не менее оправдан, поскольку Хайдеггер выводит слово в совершенно другой контекст, где оно приобретает и совсем другие значения. Помимо «постава», новую технику, по Хайдеггеру, определяет еще то, что она включена, организована в производство, совокупность процессов, в которых изготавливаются продукты производства. Производство тоже изводит нечто из потаенности, однако в корне иначе, нежели это делаютtechneи произведение. Хайдеггер прямо противопоставляет производство и произведение: если произведение, пойесис,представляетизводимое из потаенности в его собственной природе, в его связи с истиной и бытием, то производствопредоставляетили жепоставляетизводимое из потаенности для использования в качестве наличного продукта[91](для дальнейшего производства или потребления). Это же, стало быть, теперь делает и техника: «Современная техника — это поставляюще–предоставляющее раскрытие потаенности»[92]. И понятие «постава» как новой сути техники раскрывается именно из встроенности техники в производство и из сути производства как производства наличных продуктов: «постав» обозначает то качество или ту функцию техники, благодаря которым техника и производство осуществляют уже нс представление произведения, а предоставление или же поставление продукта; можно, если угодно, сказать, чтоХайдеггер предлагает понимать Gestell не как подставку, а как поставку.Отсюда вполне понятно базовое определение, которое мы уже приводили в гл. 5: «Поставом мы называем собирающее начало той установки, которая ставит, т. е. заставляет человека выводить действительное из его потаенности способом поставления его как состоящего–в–наличии. Поставом называется тот способ раскрытия потаенности, который правит существом современной техники»[93]. Вполне видно здесь и кардинальное переосмысление термина у Хайдеггера: в числе прочего,das Gestellтеперь понимается не как предмет, а как действие или установка к действию.

В своей новой репрезентации техника перестает быть гармоническим единством хозяйственного, онтологического и эстетического начал. Она решительно утрачивает и эстетическую, и онтологическую природу, осуществляя лишь превращение потаенного в наличный продукт для функционального использования. Более того, Хайдеггер замечает, что, ставя в центр производственно–техническую деятельность, целиком включаясь в нее, человек актуализует себя тоже лишь как нечто наличествующее (для участия в этой деятельности) и неизбежно начинает именно так понимать себя. «Коль скоро непотаенное захватывает человека… исключительно как состоящее–в–наличии, человек… становится просто поставителем этой наличности… он сам себя будет воспринимать уже просто как нечто состоящее в наличности»[94]. Вследствие этого человек будет утрачивать способность к другим, «не–поставным» способам раскрытия потаенности и в результате не будет и осуществлять своего выступания в просвет бытия. Отношение человека к бытию окажется под угрозой отмирания и утраты, что будет означать и кардинальное изменение онтологического строения реальности: по Хайдеггеру, бытие и человек неразделимы, они вверены друг другу, и если человек полностью лишается своего отношения к бытию, то это следует рассматривать как онтологический коллапс и смерть человека как такового.

Итак, господство постава влечет за собой опасность утраты отношения человека к бытию, что может рассматриваться как кризис онтологической ситуации, онтологический кризис. Нетрудно убедиться, что имеет место и обратная связь. Согласно анализу Хайдеггера, в сознании Нового Времени и Просвещения, каким его выразили Декарт, Кант и вся классическая западная метафизика, происходит «забвение бытия»: актуализация отношения человека к бытию перестает быть конститутивной активностью человека и главным предметом философского разума. Совершается ослабление, вытеснение и мало–помалу отмирание этого отношения. Но это означает, что происходит и отмирание способности человека к практикам, имеющим природуtechne,воплощающим единство хозяйственных, художественных и бытийных начал. На их место приходят практики, в которых изведение из потаенности изводит уже не в открытость истине и бытию, но только в состояние наличествования; а состоящее–в–наличии неизбежно функционирует как поставленный продукт. Таким образом, практики, что приходят на сменуtechne, —это практики, осуществляющие поставку продукта или же, в терминах Хайдеггера, имеющие природу постава. Налицо отчетливая последовательность явлений: «забвение бытия» — уходtechne —появление постава. И по мере укрепления установки постава — если угодно, можно ее также назвать установкойобналичивания потаенного, —создается сфера техники в современной форме, связанной с производством. В итоге же то, что мы обозначили как онтологический кризис, деструкция отношения человека к бытию, и феномен современной техники, основанной на установке постава, обналичивания потаенного, — взаимно предполагают друг друга.

Придя к этому выводу, мы можем вернуться к экологической теме. Как уже сказано, простая констатация фактов показывает, что именно современная техника, необъятная сфера технологий современного мира, есть главный источник экологического кризиса во всех его основных проявлениях: порча и загрязнение окружающей среды, энергетический кризис, истребление природных ресурсов, разрушение естественных экосистем и нарушение экологического равновесия, экологические катастрофы. Теперь эта чисто эмпирическая констатация может быть дополнена анализом и объяснением. Можно утверждать, чтопостав,установка изведения из потаенности в наличность, в продукт,есть геологически агрессивная установка:в ее отношении к природному миру и окружающей среде, для нее нет никаких принципиальных различий между их частями, содержаниями и т. п.; априори все и любые из этих содержаний и частей могут явиться предметом обналичивания, превращения в предоставляемый, вовлекаемый в производство продукт. Установка постава не включает в себя никаких экологических принципов, т. е. принципов, признающих самоценность окружающей среды, наделенность ее такой природой, подлинное раскрытие которой дает не наличный продукт, а нечто, имеющее собственные онтологические и эстетические измерения. Поэтому, если природа техники есть постав, то развитие техники развязывает «безудержность поставляющего производства» (Хайдеггер), и эта безудержность прямо предполагает экспансию поставляющей, обналичивающей активности на всю, вообще говоря, окружающую среду. Такую экспансию ограничивают лишь технические возможности, но не какие–либо экологические условия и правила; техника как постав попросту игнорирует экологию. Поэтому безудержная экспансия технической активности на окружающую среду неизбежно приводит ковсе болеетяжелым нарушениям экологического равновесия и все более глубокому ухудшению экологической сизуации. Напротив, техника какtechneподходит к окружающей среде, в дополнение к хозяйственно–техническим, с эстетическими и онтологическими критериями и целями. Тем самым она признает самоценность окружающей среды и, действуя в ней, актуализует ее собственные, внутренние потенции и природу. Поэтому, в противоположность технике как поставу,техника как techne служит установлению и поддержанию экологической гармонии.

Итоги нашего рассуждения можно представить ради наглядности схематически, в виде двух схем, отвечающих двум формациям техники, античной и современной:Вторая из этих схем заключает в себе также и непосредственное отношение между экологией и онтологией:

Актуализация онтологического отношения (Человек — Бытие/Бог)

<‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑>

Античная техника как techne, творческая технико–художественная активность

<‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑>

Экологическое равновесие и гармония

Онтологический кризис, вытеснение и утрата отношения (Человек — Бытие/Бог)

<‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑>

Современная техника как постав

<‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑>

Экологический кризис

Вторая из этих схем заключает в себе также и непосредственное отношение между экологией и онтологией:

Онтологический кризис<‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑>Экологический кризис

На этой основе мы можем наконец обратиться к собственно антропологической расшифровке: ситуацию экологического кризиса необходимо связать с определенными антропологическими формациями из той совокупности их, которую описывает синергийиая антропология. Данная совокупность была представлена нами также и в диахронии: мы установили историческую последовательность антропоформаций, проследив, как они сменяют друг друга в ходе истории[95]. Соответственно, если мы связываем истоки экологического кризиса со становлением современной техники как постава, то для расшифровки или же диагностики этого кризиса следует рассмотреть, какие антропоформации доминировали в истории, начиная с эпохи Нового Времени и Просвещения.

Напомним, что в нашей концепции антропологическая формация понимается как репрезентация человеческого существа, реализующая определенную парадигму конституции человека как такового; в свою очередь, парадигмы конституции соответствуют определенным способам размыкания человека в предельном опыте. С началом эпохи христианства складывается и становится доминирующей формация Онтологического Человека, который конституируется г, онтологическом размыкании, т. е. делая себя открытым иному образу бытия, выступающему как Божественная Личность, или же «личное бытие–общение». Эта формация остается доминирующей, пока не получают заметного развития процессы секуляризации. В этих процессах происходит неуклонное оттеснение религии и Церкви с господствующею положения на периферийное и маргинальное во всех сферах жизни: государственно–политической, публичной, культурной и интеллектуальной. Но кроме того, в них также есть и не отмечаемый обычно антропологический аспект: отношение к иному образу бытия, к Богу, перестает быть для человека конститутивным отношением — таким, в актуализации которого формируются структуры его личности и идентичности. За счет этого эпохи Нового Времени и Просвещения, когда секуляризация интенсивно набирает силу, оказываются и временем смены доминирующей антропоформаций.

Это время истории Хайдеггер называет «время картины мира» (.Zeit des Weltbildes)и определяет его существо как «скрещивание обо процессов, превращения мира в картину и человека в субъект»[96], Декартов субъект,res cogitans,о котором идет речь, конституируется в познавательной активности, причем за счет секуляризации (в термине Хайдеггера, «пятое явление Нового Времени — обезвоживание»[97]), конститутивным для человека выступает познание мира (мира в широко смысле, т. е. сущего в целом), а в силу другого из скрещивающихся процессов познаваемый мир представляется человеку как «картина», или ж «мироздание». Познание понимается при этом как соединяющее в себе собственно когнитивную и орудийную деятельность, т. е. как освоение или даже покорение: «Основной процесс Нового Времени — покорение мира как картины»[98]. В таком познании воплощается весьма своеобразная парадигма конституции человека, определяющее свойство которой доставляет важнейший общий предикат мироздания и его познания человеком: их бесконечность. Согласно Хайдеггеру, в Новое Время «вводится основание мира в качестве бесконечного, безусловного, абсолютного»[99]. Идея бесконечного мироздания активно внедрялась в европейское сознание еще натурфилософией Ренессанса, и очевидно, что процесс познавательно–орудийного освоения так представляющегося мира тоже потенциально бесконечен. Конституция же человека, формируясь в этом бесконечном процессе, на каждой его стадии, в каждом срезе являет собой недовершенную, открытую формацию, пребывающую в продолжающемся, потенциально бесконечном развитии и совершенствовании. Такой формации, соответствующей концепции бесконечного прогресса, мы даем названиеБезграничного Человека.

Так мы приближаемся к антропологической расшифровке экологического кризиса. Нетрудно убедиться, что свойства формации Безграничного Человека действительно позволяют связать эту формацию с процессами нарушения экологической гармонии и ухудшения экологической ситуации. Выше мы установили, что тенденции экологического кризиса нарушает экологическое равновесие и порождает экологический кризис. Иными словами, этот анализ влечет принципиальный вывод:экологический кризис есть кризис антропогенный,дело рук человека. У Хайдеггера этот вывод остается имплицитным, но в явной форме это же не раз утверждала религиозная мысль. Так, современный православный богослов митрополит Каллист (Уэр) пишет: «То, что мы называем кризисом окружающей среды, есть на самом деле кризис в человеческом сердце».

Однако антропологическая расшифровка экологического кризиса на этом далеко еще не закончена. Появление кризиса мы связали с определенными свойствами формации Безграничного Человека; но эта формация, согласно реконструированной нами исторической последовательности антропоформаций, давно перестала быть доминирующей и сменилась другими. Равным образом, становление техники как постава, безудержная экспансия поставляющего производства, «круговорот потребления» — все эти феномены формировались, начиная с Нового Времени, Просвещения, промышленной революции, и они отнюдь не считаются специфическими особенностями нашей современности. И это значит, что покуда нами получена антропологическая расшифровка лишь генезиса и начальных стадий экологического кризиса. Чтобы довести эту расшифровку до наших дней, раскрыть антропологию экологического кризиса в его современных стадиях, мы должны рассмотреть, какие следующие формации становились доминирующими и каково их отношение к экологии.

Ансамбль базовых антропоформаций немногочислен. Наша историческая реконструкция показывает, как Безграничный Человек, абсолютизируя человеческий разум, оказывается вследствие этого неспособен установить какие–либо сбалансированные отношения с бессознательным. Он мог только игнорировать его или отрицать, но не был способен препятствовать его воздействиям, присутствие и роль которых могли бесконтрольно и неограниченно усиливаться. Процесс этого усиления и приводит к смене доминирующей формации. Исследования Фрейда, в которых складывается его концепция бессознательного, происходят именно в то время, когда все большее распространение получает формация «Оптического Человека», конституция которого определяется воздействиями (паттернами) бессознательного. Специфические отличия этой формации, стоящей под эгидой иррационального, наиболее ярко проявляются в сферах культуры и искусства, тогда как в технико–экономической сфере, где с необходимостью правят планирование и рациональный расчет, основные процессы продолжают носить тот же характер, что и в период Безграничного Человека: эта последняя формация, утратив доминирующее положение, тем не менее отнюдь не сошла полностью со сцены и продолжала играть заметную роль, а в технике и экономике даже преобладающую.

Соответственно, развитие экологической ситуации, в первую очередь, связанное с состоянием технико–экономической сферы, тоже продолжало определяться такими же процессами, как в предшествующий период. Но эти негативные процессы, которые с необходимостью порождает безудержная экспансия поставляющего производства, имеют тоже природу экспансии, нарастания, и потому они становились все глубже, интенсивней, губительней для окружающей среды. Металлургия, химия, энергетика, горнодобывающая промышленность… — все экологически опасные, вредные отрасли хозяйства неуклонно росли, их круг расширялся, начинали проявляться разные виды ущерба замедленного действия, возникла и быстро обострялась проблема свалок, скоплений промышленно–бытовых отходов — и весь набор подобных явлений нередко приводил на грань экологических катастроф (загрязнение Больших Озер в США, Рейна в Германии и др.).

Вместе с тем имелись все же и некоторые явления, специфически связанные в своем происхождении именно с формацией Онтического Человека. Их круг невелик, ибо в целом в конституции этого человека отношение к природе и окружающей среде довольно периферийно, и обычно оно не получает особо активного развития. Тем не менее есть одно, по крайней мере, крупное исключение, подтверждающее это правило: свои определенные установки по отношению к природе и окружающей среде заявляет тоталитаризм, который в антропологическом плане квалифицируется в синергийной антропологии как один из специфических вариантов формации Оптического Человека. Примечательно, что у тоталитаризма нацистского и советского эти установки оказываются весьма различны, хотя в обоих случаях практика тоталитарного режима ведет к ухудшению экологической ситуации, носит анти–экологический характер.

Наиболее ярко такой характер проявляется в тоталитаризме советском. С самых ранних этапов советского режима в его идеологию входил пафос радикальной переделки природы, ее покорения и владычества над ней, полного ее подчинения интересам строительства коммунистической утопии. Реальные стратегии действия в окружающей среде целиком отвечали таким целям. В старых газетных вырезках у меня — аршинный лозунг из «Правды»:«В честь Сорокалетия Октября: Река, текущая вспять!»Ярый напор, искусственно разжигаемый горячечный активизм социалистического строительства, кампаний индустриализации и коллективизации, позднее — «освоения целины», «великих строек коммунизма», «химизации народного хозяйства», гигантских гидростроительных проектов… — все это соединялось с полным отсутствием экологической грамотности и экологического мышления как такового, с тупым безразличием к судьбе природы (хотя природоохранная тема и начинала понемногу звучать, она оставалась на уровне фальшивой риторики официоза и бессильных увещеваний энтузиастов). Неизбежным следствием этого стал громадный экологический ущерб, причиненный советским режимом по всей территории СССР: множество скрываемых или замалчиваемых экологических катастроф самого разного масштаба, гниющие воды рукотворных социалистических «морей» и погибшее Аральское море, отравленные отходами воды рек, пыльные бури на бывших «целинных землях» и многое другое. По свойствам экологических процессов, в своей большей части этот ущерб является долговременным или необратимым.

Нацистская идеология, нацистская риторика в данной теме противоположны советским. Нацистский расизм желает не покорять природу, а следовать ей, и даже сама идея преодоления природы, как пишет Гитлер в «Майн кампф», — это чисто еврейская идея: «Человек на то и человек, чтобы преодолевать природу! Миллионы людей бессмысленно повторяют эту еврейскую нелепость, и в конце концов сами убеждают себя в том, будто люди могут преодолеть природу… Не человек господствует над природой, а природа над ним»[100]. Но при этом природа и ее законы толкуются по нацистской доктрине, согласно которой главнейший закон природы — закон расового развития, утверждающий, что первая задача человечества — улучшение расы, а лучшая во всех отношениях, поистине высшая раса — арийская. Следовать этому закону значит не что иное как обеспечивать «победное шествие лучшей из рас» (Гитлер), и практики, осуществляющие такое шествие, на деле оказываются, как и практики режима большевиков, практиками тотального насилия и произвола, в том числе и по отношению к окружающей среде. Отличие нацистской доктрины, однако, в том, что утопическая цель всего шествия, аналог утопии коммунизма, рисуется как своеобразная эко–утопия, жизнь чистой расы на чистой земле, по древним народным обычаям и в гармонии с природой, в духе идеализированного крестьянского Средневековья. Но на пути к этой светлой эко–утопии лежит трудная миссия арийца: надо завоевать большое жизненное пространство и убить очень–очень много людей низших рас. Третьему Рейху не удалось завершить этой миссии, и основу его существования составляли практики троякого рода, образующие, скажем так, три машины[101]:

• антропологическая машина, занятая выделкой тоталитарного человека с помощью, главным образом, техники «насильственной синергии», описанной нами в гл. 4;

• машина войны, осуществляющая ведение военных действий и тотальную милитаризацию не только экономики, но всего хозяйственно–жизненного уклада;

• машина убийства, занятая «окончательным решением»(die Endlösung)расовой проблемы.

Экологическую политику нацизма, какой она была в действительности, определяет прежде всего вторая из этих машин, и отсюда ясно уже, что это была анти–экологическая политика: нацизм максимально наращивал экологически вредные военные производства, милитаризация жизни вытесняла и отбрасывала экологические цели и нужды, само же ведение войны неизбежно несло с собой прямой экологический ущерб и экологические катастрофы. Финальный крах нацизма оставил Германию, наряду с другими аспектами национальной катастрофы, также и в состоянии тяжелого экологического бедствия.

В наше время доминирующая антропоформация успела уже смениться вновь: в качестве таковой формации закрепляется Виртуальный Человек. Его конституция формируется в выходах человека в антропологическую виртуальную реальность, основным примером которой служат различные киберпространства, компьютерная реальность. Особенность этой «виртуальной конституции» в том, что, по общей природе виртуальной реальности, размыкание человека при его выходе в виртуальную реальность — это не размыкание какого–либо нового вида, в дополнение к тем, что отвечают другим базовым антропоформациям. Напротив, это размыкание одного из этих же прежних видов, но только незавершенное, не актуализованное полностью, так что незавершенными, недоактуализованными остаются и формируемые в этом размыкании структуры личности и идентичности. Другая же особенность в том, что Виртуальный Человек может являться недоактуализованной версией, виртуализацией, любой, вообще говоря, из актуальных антропоформаций, и потому он образует гетерогенное, пестрое антропосообшество, которое состоит из виртуализаций, своего рода виртуальных римейков всех прежних формаций.

Наша задача — проследить, как эти особенности Виртуального Человека сказываются на его экологических позициях и стратегиях, на развитии экологической ситуации. На эмпирическом уровне мы видим, что в сравнении с прошлыми эпохами экологическая ситуация сегодня является гораздо более разнообразной, диверсифицированной. В прошлом ее развитие определял, по сути, единственный господствующий тренд, порождавшийся Безграничным Человеком и присущей ему «безудержностью поставляющего производства»: постепенное ухудшение ситуации, продвижение к экологическому кризису, а затем и углубление этого кризиса. Ныне же в ситуации можно выделить целый ряд факторов и трендов разного происхождения и разной направленности.

Безусловно, прежний господствующий тренд углубления кризиса еще сохраняет свое господствующее положение. Он не переломлен, не преодолен и поскольку он означает постоянное усиление кризисных явлений, то со временем он становится все большей, более острой опасностью; массив необратимых явлений экологического ущерба все возрастает и может уже вскоре достичь критического рубежа, на котором экологический кризис становится глобальной экологической катастрофой. Однако сейчас картина вещей включает уже и факторы иного рода. Во–первых, получила развитие научная экология, и экологическая ситуация наконец начала учитываться и изучаться систематически как на теоретическом уровне, так и на практическом в форме постоянного мониторинга. Во–вторых, в государственно–правовой сфере почти во всех странах появились институты и институциональные механизмы защиты и охраны природы, для деятельности которых создана правовая база. В–третьих,last but not least,снизу, в порядке общественной инициативы, в большинстве развитых стран возникло и сложилось экологическое движение (оно же движение «зеленых», природоохранное движение и т. д.). Сегодня оно уже стало широким руслом, включающим многие течения, которые очень различаются по своим стратегиям, по радикальности своих лозунгов; во многих странах оно выросло в мощную и влиятельную силу.

Таким образом, современная экологическая ситуация отличается разнообразием, пестротой действующих тенденций и факторов. Очевидно, что такое разнообразие требует определенных антропологических предпосылок; оно было бы невозможно в период прочного доминирования Безграничного Человека с его безудержной и беспрепятственной экспансией поставляющего производства. Пестрота экологической ситуации прямо связана с отмеченной выше пестротой ситуации антропологической, она входит в круг следствий происходящей виртуализации, укрепления доминирующего положения Виртуального Человека.

С другой стороны, мы выделили в общей пестроте и три крупных фактора антикризисного характера; они все направлены к сдерживанию и преодолению экологического кризиса. Встает, однако, важный вопрос об их возможностях, их эффективности: ибо, как мы констатировали, кризис между тем продолжает углубляться. Пытаясь оценить эти возможности, мы замечаем существенную черту этих факторов, которую удобно передать медицинским языком: все названные факторы направляются на симптомы, на внешние проявления, а не на причину болезни. Это делает их оздоровляющие возможности заранее ограниченными, что и обнаруживается на практике, в развитии современной ситуации. Что же касается «причин болезни», корней кризиса, то их мы описывали выше, руководствуясь аналитикой техники у Хайдеггера. Напомним вкратце это описание, дабы сделать окончательные выводы.

Коренной причиной анти–экологического отношения человека к окружающей среде можно считать установку постава, которая непосредственно реализуется в устройстве технико–экономической сферы как сферы поставляющего производства, осуществляющего тотальное обналичивание реальности. Иными словами, стратегия, ведущая к экологическому кризису, — это развитие техники в деонтологизированной модальности постава. Альтернативная же стратегия, ведущая к экологическому равновесию, гармонии, характеризуется Хайдеггером как развитие техники в онтологизированной модальностиtechne,единства ремесла и искусства в выступании в просвет бытия. Обе эти стратегии нам следует рассмотреть в антропологическом аспекте, с которым неразрывно связан онтологический аспект. Согласно анализу Хайдеггера, экспансия поставляющего производства как активности изведения в наличие равносильна вытеснению и отмиранию отношения человека к бытию (как отличному от сущего). В аспекте антропологии, это означает вытеснение и уход формации Онтологического Человека, на смену которой приходит Безграничный Человек. Установка постава формирует конституцию Безграничного Человека и вместе с этой формацией сохраняет значительную роль также в дальнейшие периоды доминантности формаций Оптического Человека и Виртуального Человека. Соответственно, все эти формации и отвечающие им периоды антропологической истории ассоциируются со стратегией, ведущей к экологическому кризису.

В итоге радикальное преодоление экологического кризиса, воздействующее на сами его корни, должно быть не чем иным как трансформацией технико–экономической деятельности человека из модальности постава в модальностьtechne.Но подобная трансформация требует глубоких антропологических предпосылок, которые сами еще нуждаются в изучении. Техника в модальностиtechneсвязывается Хайдеггером, в первую очередь, с греческою античностью и человеком античности (хотя мельком он также говорит, что установкаtechneжила и в христианской Европе). Однако античный человек сегодня лишь умозрительный конструкт, и обращение к его конституции заведомо не является сколько–нибудь реальной стратегией в нашей современности. Поэтому критическую важность приобретает вопрос: есть ли иной путь к тому, чтобы достичь выполнения предпосылок трансформации? Априори ответ явно положителен: нужные предпосылки состоят вовсе не в обращении к греческой античности как таковой, а в том, чтобы было восстановлено и актуализовано заново отношение человека к бытию. В терминах синергийной антропологии, это равносильно возвращению на сцену формации Онтологического Человека; а мы показывали (в параллель выводам Μ. Фуко об отсутствии идеи субъекта в античности)[102], что античный человек — это лишь еще не вполне сформировавшаяся репрезентация данной формации. В нашем подходе Онтологический Человек конституируется в духовных практиках, развитых мировыми религиями; и его базовой репрезентацией, которую мы изучали, является репрезентация, конституируемая в восточнохристианской практике исихазма. И эта репрезентация, и все другие также удовлетворяли бы нужным условиям. Однако нельзя не учитывать и того, что данные репрезентации некогда уже были доминирующими формациями и утратили свою доминантность в силу достаточно весомых причин; современность же обладает сегодня многими уже неотъемлемыми чертами, которые не присущи прежним репрезентациям Онтологического Человека.

В свете всех обстоятельств вывод таков:эффективной стратегией преодоления экологического кризиса способно служить возвращение Онтологического Человека в какой угодно его репрезентации, будь то уже известной, бывшей ранее или же новой, рожденной современностью.Главное в том, что Онтологический Человек в силу своей конституции должен развивать технику в модальностиtechne,а его экологические установки и стратегии должны соответствовать гармонии с окружающей средой, ведя не к экологическому кризису, а к экологическому равновесию.

Но это пока лишь априорный и дедуктивный вывод. Его необходимо проверить, убедившись конкретно в том, что Онтологическому Человеку действительно присущи экологические установки, направленные к гармонии с окружающей средой, а не к ее деструкции. Иными словами, нам необходимо реконструировать экологическое сознание данной формации.